Читать онлайн Древнее зло в кресле босса бесплатно

Оксана Алексеева
Древнее зло в кресле босса

Пролог

Чертова цивилизация! А ведь я даже не знал раньше этих слов – и нате, пришли на ум, как будто я тысячу лет впитывал все, что придумывали за это время людишки.

Осознание пришло далеко не сразу. Я так привык к вечному сну, что и раздражающий звук поначалу принял за игру подсознания. Но шум не прекращался, он проникал в гробницу, пробивался сквозь знаки и толстые стены, вливался в меня и будил, будил от многовековой дремоты. Я не открыл глаза – нечего было открывать, и не навострил уши – по причине их отсутствия, но очень захотелось потянуться. И раздражение было связано как раз с последней невозможностью. Я улавливал всем разумом скрежет и стон разрушающихся плит, а потом почти отчетливое:

– Что за хрень, ребят? Ковш заедает! Не похоже на твердый слой породы! Геодезиста крикните! Пусть хоть раз покажет, за что он зарплату получает…

Будь у меня бока, я непременно повернулся бы и продолжил спать, представляя теперь, что такое этот самый «ковш» и «что за хрень» здесь, действительно, происходит. Но людишки не унимались – это злило. Ведь я прекрасно понимал, что пробиться сквозь защиту им все равно не удастся – не для простых смертных она создавалась и не для их ковшей. Раз уж даже я не смог нарушить ее, а первые лет двести только тем и занимался. Но люди не меняются, они назойливы, как насекомые, и всегда ползут туда, куда их не звали, а останавливаться не умеют. Столько лет прошло, а эволюция стоит на месте.

Однако я действительно взбодрился, когда скрежет раздался совсем рядом. Прильнул к одной из холодных стен и тут же отшатнулся, однако царапина пошла – какой-то неведомой силой извне она нарушала целостность гробницы. Посыпалась древняя пыль. Но я безотрывно наблюдал за знаками – еще, еще немного, нужно хотя бы задеть царапинами древние защитные заклинания!

– Мать твою… – я вновь расслышал голос. – Чертовщина какая-то! Кто додумался закопать гроб посреди леса?!

– Да не ори ты! – это произнес другой мужчина. – Может, мы наткнулись на могилу какого-нибудь гребаного Чингисхана?

– Долбонат! – отрезал первый. – Ты в школе учился? Чингисхан жил в нескольких тысячах километров отсюда…

– Иди в жопу, Гриш. Меня сейчас колышет только, сколько мы государству должны за находку. И должны ли мы государству, если государство не узнает? О, геодезист, – он буркнул и крикнул в сторону: – Здрасьте, выспались? Ну пойдите позавтракайте, а мы тут сами.

– Макарыч, нам трубы прокладывать надо, а не херней страдать! Может, вытащить и вывалить на обочину – пусть потом Петрович мозг ломает, что с этой инопланетной херней делать?

– Кусок идиота. Вишь, как блестит на трещине? Ставлю золотой зуб, что это гигантский слиток золота. Почернел просто. Прикинь, сколько бабла можно получить за глыбу инопланетного золота?

Чего они болтают? Копайте, копайте дальше! Этим своим ковшом да с размаху! Долбонаты! Целая группа долбонатов, которым лишь бы языками чесать, а не работать. Еще ни разу за тысячу лет я не испытывал такого буйного волнения – и знал точно, что если освобождение не удастся, я запросто могу спятить от тоски – она накрывает немыслимой силой после настолько мощной надежды. Копайте!

Все-таки кто-то догадался запустить механизм, я вновь расслышал мерное тарахтение – музыку, слаще которой я не слыхал. Я заставил себя расслабиться и приготовиться к какому угодно долгому ожиданию, лишь бы оно сопровождалось этим волнующим скрежетом. Тому, что разобрал их язык, не удивился – возможно, все мои сны были наполнены звуками растущей цивилизации: я впитывал их, не осознавая и не просыпаясь, и теперь они текли сквозь разум, сразу понимаемые в значениях. А «Гриш» отныне объявляется главным спасителем Зла – он будет вознагражден за подвиг. Если только не сдастся до трещин по защитным знакам.

Они еще долго колупались, останавливались и обсуждали. Людей вокруг становилось все больше – и каждый из них подходил ближе с магическим заклинанием, произносимым с неизбежным придыханием: «Мать твою… Что это за хрень?». А меня вместе с гробницей толкало и качало редкими ударами. Я не шевелился и смотрел строго на крайний знак. Не проявил ни одной эмоции, когда меня подняли каким-то механизмом и под нецензурные крики снова опустили – уже в другое место. Люди не меняются – они учатся новым словам и прогрессируют, но остаются любопытными существами. Вскрывайте! Этого мало! Нет, точно не нужно ждать Петровича! Если мой голос учитывается в голосовании, то мы определенно обойдемся без Петровича, мои самые близкие друзья.

– Давай хоть одним глазком, а? – этот голос принадлежал второму главному спасителю Зла, имени которого я не расслышал.

А вот Гришу пришлось низвергнуть с постамента – он несуразно сомневался во всем подряд:

– Народ, вы рехнулись? Фильмы про всякие раскопки не смотрели? Там может быть зараза, против которой у нас нет иммунитета!

Макарыч оказался более решительным:

– Ишь! Ты, блин, в школе отличником был? Задолбал умничать!

– Хорошистом… – растерялся Гриша.

– Ну так и сидел бы тогда директором какого-нибудь завода! А мы люди простые, мы без заучек обойдемся!

– Так я ж бульдозерист, Макарыч, как же вы без меня обойдетесь…

– Сгинь в бульдозер, Гриш, пока не пришиб. Коль, давай сначала ломом попробуем!

Не имею представления, чем они пробовали, но возились много часов подряд. Я не уснул только потому, что успел выспаться на тысячу лет вперед. Самый пронзительный визг какой-то пилы оказался самым полезным – поползли, закрутились трещины по краю, добираясь до знаков. И когда они наконец-то столкнулись, я замер на последнюю секунду, а затем заструился вверх и потек наружу. Оставшиеся знаки мешали, приходилось сжиматься до дымка толщиной в волосок, но магия заклятий разрушалась, она уже не была способна удержать меня. Я вырвался ввысь, в сумеречный воздух, расправил крылья и заорал во всю глотку – таким неописуемым был мой восторг. Конечно, никто из людей меня не увидел и не услышал – ведь не было пока у меня тела и причитающихся ему голосовых связок. Но на мой крик отозвалось небо далеким громом – кто-то из рабочих вскрикнул, озираясь, и перекрестился.

Они суетились подо мной, все еще пытаясь пробить ход в уже пустую гробницу. Она действительно была драгоценна – литое золото с серебряными путами. Людишки заслужили свою награду… Но ведь и мне понадобятся средства на первые расходы. Потому следует растоптать всех и пойти осваиваться в новом для меня мире. Я уже вытянулся в плоскость, чтобы ударить сверху и зацепить сразу всех, но за палец до первой каски вдруг вспомнил, как вообще оказался в заточении.

Ведь я тогда тоже недооценил людей – не подумал, что кто-то из них способен обуздать настоящее Зло и запереть его на целую вечность. И нет же, небольшой монашеский орден, пусть и за счет многих жертв своих, с этим справился. А причина была в том, что люди не умеют останавливаться. Им, видите ли, не пришелся по душе мой сценарий конца света, вот они и бросили все жалкие силы на то, чтобы меня остановить. Вел бы себя тише, не афишировал бы планы – и все прошло бы как по маслу. А здесь получится сразу пара десятков трупов, которые найдут другие люди и объединятся в новый поход против меня. На этот раз я ошибку не повторю. Но так я соскучился по телу, что не смог себе отказать в единственной доступной радости: выбрал ближайшего мужчину и нырнул в него.

– Гриш, ты в норме? – кто-то хлопнул меня по спине.

Я улыбался самыми настоящими губами, но качал головой в ответ на вопрос. Вот тебе и награда, дорогой спаситель, век тебя помнить буду. Само собой, его души в теле не осталось – вылетела, спасаясь от могущественной злой силы. В рай, или куда они обычно от меня сбегают. Я же поднял руки, растопырил пальцы и засмеялся теперь от нахлынувших физических ощущений. Вот это уже мой рай!

– Эй, ты куда?

Мне все еще раздавались в спину голоса, но я не оборачивался. Так и топал в темноту, делая все более глубокие вдохи. Шагал в густую лесную чащу, все дальше и дальше от бардака, который люди устроили посреди зарослей. Что же они тут нагородили! Деревья выкорчевали, землю изранили своими машинами. Я удивлялся, но все еще смеялся от немыслимого запаха неожиданной свободы. Кто-то бросился вдогонку, пришлось спрятаться – благо наступающая ночь, моя извечная союзница, помогала. Оторвавшись от преследования, я стянул каску и бросил на землю, расстегнул шире ворот, а двигался все быстрее и быстрее, желая оказаться как можно дальше от места, которое за столько времени возненавидел.

Через несколько часов стал ориентироваться по запаху. Мне нужно понять, что вокруг происходит, как изменился свет и в каких богов сейчас верят, а для этого требуется людское поселение. Вот я и направился на запах человечины. Однако его опережал шум, похожий на рев тракторов и бульдозеров. Изумляясь, я не сменил направление, ведь цель оставалась той же.

Вышел на поселение лишь следующим днем. Тело мужчины устало, оно имело весьма ограниченный резерв прочности, но я не роптал – мое собственное тело уже давно истлело, и я рад любому подарку взамен, даже настолько никудышному. Но забыл о слабости, когда разглядел то самое… поселение. Домов было много, они громоздились один на другой, как будто людям больше не хватало места для строительства. Некоторые здания упирались в самое небо. Может, так цивилизация нашла самую близкую дорогу к раю? И все шумело вокруг, гудело оглушительно.

Я шел вперед, стараясь подражать окружающим. Машины – и это слово само собой пришло на ум – носились по гладким дорогам, а дома сияли стеклами, как зеркалами. И вокруг собирались все более шумные толпы. О, тьма, сколько же теперь людей? Может, уже сотни тысяч? Или все человечество по какой-то причине решило поселиться в одном месте?

И это была первая по-настоящему плохая новость. Если человеческая раса так сильно разрослась, то и на борьбу со мной найдется много желающих. Потребуется масса времени, чтобы влиться в этот мир, а до тех пор желательно не высовываться. Это тоже сложно. Высовываться – моя природа. Ее необходимо как-то унять – например, изображать, что я до сих пор наполовину сплю.

– Классные линзы, чувак! – бросил какой-то парень. И он был первым, кто обратил на меня внимание.

– Спасибо, чувак! – ответил я ему в тон.

Линзы – это что-то с глазами. Надо найти водоем и оценить, чем я поражаю прохожих: красным гневом, желтой хитростью или черной тьмой, изменить окрас на что-то менее выразительное. Но пока надо придумать, с чего начинать. Я не жалкий раб и не бедняк, падающий в ноги землевладельцам. Времени у меня много – года и столетия, если никто не заподозрит, кто я есть. И я могу действовать неспешно, к примеру, узнаю, как вообще выглядят современные алтари для жертвоприношений и кому именно следует приносить жертвы.

Несколько дней я просто ходил по улицам и наблюдал, привыкал к разящему шуму и отмечал странности в поведении людей, подслушивал разговоры, сам задавал вопросы, на которые нередко отвечали, хоть и с удивлением. Тело Гриши требовало сна, потому я был вынужден усаживать его в темноту и давать возможность отдыха. А затем снова поднимался и продолжал свое потрясающее исследование. И заполнял пробелы. Все мои сны тут же подкидывали доказательств и терминов, потому я обучался очень быстро.

Люди все еще верят в богов, и главным из них стали Деньги – непохожие на старые монеты, а обычные бумажки или твердые прямоугольники. Этот бог всемогущ, все являются его последователями. Теперь и верность сюзерену, и вера в других богов, и монашеские обеты не были главным смыслом жизни. А я очень пластичен в таких вопросах – и стану самым яростным адептом любого бога, раз он не скупится со своими приверженцами и топчет все остальные религии.

Со временем обнаружился и другой бог – он назывался Документами. Именно о них меня спросил хмурый мужчина – да таким тоном, будто он, а не я, здесь Древнее Зло. Я ответил что-то предельно внятное, но меня попытались удержать: на помощь хмурому мужчине прибежали еще несколько в такой же одежде. Я справился с ними за секунды, но есть не стал, хоть и очень хотелось. В этом теле мне было непривычно точно так же, как и в этом мире. Оно хотело другой пищи – и я обнаруживал ее остатки то в уличных урнах, то в торговых лотках. Купцы пытались меня поймать, да где уж им! Такие же неповоротливые, как и в мои времена. Удачи им отыскать вора при таком населении, где люди даже по улицам перемещаются волнами.

Так я и думал, пока не услышал крик от человека в форме:

– Вон он! С ориентировки!

Убежать-то я убежал, но через некоторое время узнал и о третьем боге – невидимой воздушной Мобильной Связи между людьми. Через нее они могли общаться и даже передавать мой портрет. Не самая могущественная богиня в пантеоне, но очень вредная и вездесущая, ее нельзя игнорировать.

И тогда решил покинуть город. Хороший полководец всегда знает, когда требуется отступить. Но будущее меня не страшило, ведь я определился с дальнейшим. Я Гриша! Есть люди, которые знают меня как Гришу. Они примут и научат правильно молиться Деньгам, Документам и невидимой Связи. С моей обучаемостью я не проведу в их обществе больше нескольких месяцев, а потом начну свое восхождение. Не вечно же Древнему Злу служить бульдозеристом.

Глава 1

– Если коэффициент корреляции стремится к нулю… если он только стремится нулю, то… Ну, можно порадоваться, что он вообще к чему-то стремится! О большинстве людей такого не скажешь. Но лучше все-таки стремиться не к нулю, а к чему-то более стоящему! Так, Любка, не отвлекаться, теория статистики сама себя не выучит!

Я бубнила себе под нос, но поглядывала на настенные часы радостно – всего лишь девять вечера, а я уже домываю последний этаж. А означает подобное, что сегодня я не только поесть успею, но и лекцию хорошо выучить. До зачета еще уйма времени, но сложность его прохождения сильно зависит от того, как работал в течение семестра. Статистика мне не то чтобы сложно давалась, просто физически не было времени сесть и тщательно разобраться во всех формулах.

О, сегодня же еще день рождения мамы! Надо не забыть позвонить и поздравить – поздравить-то я ее хотела, но опять придется врать. Мама так и не узнала, что кроме учебы я успеваю подрабатывать – и кем! Обычной уборщицей. У нее очень четко выставлены в голове приоритеты социальных ролей: будущий бухгалтер – это прекрасно, в настоящем уборщица – стоило ли покидать родное гнездо и мчаться поступать в столицу? Мыть полы я и дома могла научиться. Нельзя сказать, что денег на жизнь мне не хватало: родители высылали достаточную сумму, чтобы арендовать старую квартирку в пригородном поселке и жить не на грани голодных обмороков. Но пару месяцев назад я увидела эту вакансию – работа ненапряженная, после занятий я все равно чаще остаюсь в библиотеке, чтобы подготовиться к занятиям, так почему бы не задержаться в городе еще на пару часов и не подзаработать, убирая офисное крыло мармеладной фабрики? Но главную причину я так никому вслух и не афишировала – мне захотелось поработать уборщицей. Именно захотелось проводить так время и повторять материал в процессе. Все дело в моем тайном стремлении к порядку. Я именно потому выбрала специальность бухгалтера и замирала от счастливой мысли, что всю оставшуюся жизнь буду наводить порядок в цифрах. Но этого оказалось недостаточно. После поступления я долго не могла справиться с эмоциями: отчаянно скучала по родному дому, переживала из-за мелких ошибок в учебе, тяготилась отсутствием знакомых и друзей – одногруппники не в счет. И после того как устроилась уборщицей, сразу успокоилась: физически стало тяжелее, зато голова разгрузилась. Я будто бы волю своей истинной натуре дала, и ненужные переживания отступили. Признаться честно, я бы, возможно, вообще всю жизнь чем-то подобным и занималась – и радовалась бы каждому дню. Но кто-то до меня придумал социальные статусы и мнения родителей на этот счет…

Вернулась домой уже в одиннадцатом часу. Ноги гудели от усталости, а лекция по статистике все еще оставалась недоученной. К ней я и приступила – прямо за супчиком, который приготовила на выходных и теперь могла не тратить время на варево. Супчика на весь материал не хватило, и через несколько минут я почувствовала, что руки требуют их чем-то занять. А почему бы не протереть пыль? Так и носилась по квартире с тряпочкой, одновременно обучаясь и не сидя на месте. И даже будто усваиваться стало легче. А что тетради мои постоянно в размытых пятнах от хватания мокрыми руками, – ничего, преподам до того и дела нет. Что еще добавить о моем характере?

Свое существование я теперь могла назвать сплошной радостью, хотя и очень уставала. Учеба шла неплохо, на работе меня завхоз хвалил за аккуратность – за всю работу я ни единой претензии не получила. И показательным был один эпизод, когда на прошлой неделе я простыла и позвонила с просьбой дать мне отгул.

– Что ты, Любонька! Выздоравливай! – ответил непосредственный начальник. – Тебе ли оправдываться? Если бы я проводил кастинг на работницу месяца, то тебе половину смен нужно б было прогулять, чтобы сдвинуться на вторую позицию!

Мне было приятно услышать подобное. Особенно на фоне разговоров других уборщиц, которые с придыханием рассказывали о жестоких местных распорядках: мол, тут директор – исчадие ада, вышвырнуть может за мелкую провинность даже высококлассного специалиста, а таких, как мы, даже не увольняет – в окно выкидывает. Не знаю, насколько они преувеличивают, но на меня ни разу голос никто не повысил, а кошмарного, по рассказам, директора я даже не видела – на работу меня принимал завхоз, поначалу инструктировала старшая по смене, а потом и вовсе отстали. Кстати говоря, кабинет директора был самым хаотичным местом в офисе: всегда находились скомканные бумажки, не попавшие в урну, всегда вещи лежали не в идеальном порядке, – то есть мое самое любимое место.

Вот только на следующий день произошла странность. Обычно в офисном помещении я появлялась после завершения рабочего дня и сталкивалась только с задержавшимися сотрудниками. Но сегодня и на крыльце какая-то толпа собралась, и от многих кабинетов ключи еще не сдали. Да и атмосфера ощущалась взвинченной – все напряжены, бегло что-то обсуждают и шныряют туда-сюда. Я пожала плечами, переоделась в униформу и отправилась сразу в административное крыло.

Я заглянула к секретарю, чтобы поздороваться и спросить, могу ли приступить. Ирина Ивановна как раз нередко засиживалась допоздна и была приветлива, если я ее не отвлекала сильно. Но приемная была открыта, а девушки на месте не оказалось. Я аккуратно приоткрыла дверь кабинета директора и убедилась, что и там собралась толпа. Передо мной спиной стоял мужчина – возможно, сам босс. В этом я убедилась, когда услышала обращение:

– Григорий Алексеевич, сейчас здесь снимем, буквально на несколько вопросов ответите, потом панорамная съемка зданий, а уж в конце – на фабрику, там завтра закончим. Зрителям интереснее всего увидеть сам процесс изготовления мармелада. Выдохните, не волнуйтесь, вы должны выглядеть естественно.

– Да без проблем, чувак. Сам не начни волноваться, – странно, но очень мягко ответил директор.

Я за секунду успела многое увидеть – и людей, и бледную секретаршу, и камеры на штативах. Похоже, снимают целую программу про нашу фабрику, с чем я нас всех и поздравляю. А меня не предупредили – наверное, сегодня смену или отменят, или перенесут на более позднее время, если вообще уборщица каким-то образом может помешать.

От двери-то я отшатнулась, щетку-то к стене отставила, ведро-то подхватила, но сделать шаг на выход так и не смогла. Включила всю силу воли, даже ногу подняла, пытаясь вытолкнуть ее вперед, но нога встала на место и попыталась снова развернуть тело к двери кабинета босса. Я много чего успела уловить, но самое главное теперь выкинуть из разума не смогла – на пиджаке Григория Алексеевича, прямо на рукаве прилипло перышко. Понятия не имею, зачем он в деловом костюме спать укладывался, но перышко торчало и теперь активно кушало мне сознание. Там куча народа! Целая съемочная группа – кто-нибудь обязательно заметит и уберет! Нога, иди на выход, это не наше с тобой дело…

Но вся моя природа не могла принять этот факт. А если босс, уважаемый человек, попадет в телепрограмму в таком непотребном виде, то не стану ли я соучастницей этого бесчеловечного преступления? Ведь я знала! Знала – и прошла мимо. Сделала вид, что мне все равно, положилась на чужую доброту, убедила себя, что кто-нибудь поможет бедной жертве, – и так запросто смогу с этим жить? И ладно бы там была мелкая пылинка – хотя и пылинка лишила бы меня сна на несколько ночей, но целое перо! Оно же торчит из ткани рукава как ядерная боеголовка!

И я выбрала быть человеком. Точнее, самой собой, поскольку вряд ли кто-то еще из людей такой ужас сразу заметил бы. Открыла дверь, решительно подошла и зацепила перо желтой резиновой перчаткой – для разоружения не было времени. Видела, что уже началась съемка, но это не самое плохое, что могло произойти, – переснимут. Однако мое действие вызвало шоковую паузу – и все уставились на меня. Я начала краснеть и растерянно показала боссу перышко. А гробовая тишина так и не собиралась меняться на что-то более жизненное.

Начальник оказался моложе, чем я предполагала, – возможно, лет тридцать пять, а для такой высокой должности это совсем немного. Темноволос, плечист, но не особенно привлекателен – почти бесцветные глаза добавляли лицу какой-то подчеркнутой невзрачности. А вот голос у него был отменный – очень спокойный и мягкий, пробирающий глубиной:

– Что это?

Я вдруг поняла, что он вообще неправильно воспринял мое действие, потому быстро оправдалась:

– Это на вас было! А я… я не смогла пройти мимо!

– Я не у тебя, а у секретаря спрашиваю. Ира, что это?

– Уборщица, – отчеканила та, побледнев еще сильнее. – Краснова Любовь Сергеевна. Принята двенадцатого октября с вашей подписью на приказе, замечаний нет… – она чуть сбилась и добавила неуверенно: – До сих пор не было.

Я пораженно уставилась на нее. Она что же, про каждого сотрудника досье вызубрила?

– Понятно. И что «Краснова» – сразу видно, – отреагировал босс, все так же внимательно глядя на меня. А должен бы смотреть на перо! Ведь оно здесь весь состав преступления. И обратился опять непонятно к кому: – Почему мы все еще это наблюдаем? – Он подался чуть ко мне и проговорил вкрадчиво: – Ты же уборщица – так убирайся. Отсюда. Смердишь.

Ирина отмерла и бросилась ко мне, выталкивая из кабинета и приговаривая:

– Люба, ну ты тоже нашла время, в самом деле. Не волнуйся, он и не вспомнит. Он вообще никого, кроме меня, по имени не запоминает, а я оттого только страдаю… Но кадр-то какой получился! Да не трясись, ничего страшного, а ты молодец, что не побоялась. Я вообще этот мусор на пиджаке не заметила! Потом увидел бы – убил бы точно, в самом прямом смысле. Давай, давай, они здесь скоро закончат, приступишь через полчасика.

Вообще-то, я очень побоялась, только страх меня настиг запоздало. И теперь действительно тряслась всем телом.

– Ирина Ивановна, он почему такой? – я не сдержала назревшего вопроса. – Почему говорил так, будто я вообще не человек?

– Забей, – отмахнулась она. – Характер у него сложный. У меня год за пять идет, седые волосы уже лезут, валидолом ужинаю. Я не собираюсь с тобой это обсуждать!

И быстро сбежала в кабинет – наверное, очень опасалась невольно начать обсуждать характер босса.

В тот вечер меня даже уборка не успокоила. Мне было обидно – откровенно обидно. И сразу все размышления матери о статусах вспомнились. «Большим людям» плевать, что ты выполняешь работу идеально, плевать, что тебя можно назначать образцом аккуратности, для них уборщица – мебель. Не вызывающая даже раздражения – просто табуретка, которая попала в поле зрения. Теперь и сплетни среди моих коллег не казались преувеличенными, они часто говорили, что директор с нам подобными не церемонится. Припомнились и эпитеты, которые приписывали боссу – теперь я уже не сомневалась, что он младшего юриста перед увольнением назвал дебилом, а рабочих фабрики неизменно кличет «моими личными рабами».

Сейчас мне даже хотелось, чтобы из съемки этот кадр не вырезали – пусть зрители увидят, каков на самом деле владелец мармеладной фабрики. Да, он умен и предприимчив, вон как производство всего за пару лет развернул, но это не дает ему права быть таким козлом! Слезы обиды то и дело наворачивались, я, кажется, никогда еще не испытывала такой ненависти к конкретному человеку. И очень хотелось отомстить. Может, пыль на его столе не вытереть? Черт, нет, так я только себе отомщу, а этот засранец даже не заметит. Сразу видно, что мы с ним разные ветви эволюции – во всем проявляется! Да я физически не смогла бы отрезать скотч так криво, как делает он, будто зубами его отрывает. Но отомщу – на этот раз не буду перед уходом выравнивать край скотча, пусть подавится.

Глава 2

Уверена, мы – люди – все в чем-то похожи. Незаметные уборщицы эту похожесть часто замечают, вынужденные сталкиваться с самыми тайными проявлениями человеческих натур. Например, секретарь Ирина Ивановна, прекрасная молодая женщина, ест много конфет – ее урна всегда заполнена фантиками. То ли она таким образом стресс снимает, то ли взяла на себя миссию делать выручку всем столичным стоматологам. А вот замдиректора по закупкам, – большой чистюля и обожает своих внуков: у него везде можно обнаружить фотографии двух смеющихся мальчишек, очень на него похожих. Или юристы – о, юристы представляют собой особый тип людей – кичатся своими дипломами: там, где у других сотрудников висят фото жены или детей, у юристов размещены заламинированные дипломы. В отделе айтишников всегда хаос, а все полки забиты истрепанными справочниками. У замдиректора по рекламе в кабинете зачем-то хранится клюшка для гольфа, а начальница отдела кадров часто забывает выключать на ночь компьютер – и если при протирании пыли случайно дернуть мышку, то увидишь неизменное: она двадцатилетней давности на фоне моря. Должно быть, самый яркий кадр ее биографии или желание самой себе напомнить, какой красавицей она была. Все мы похожи тем, что ищем способ на секунду отвлечься от работы и, глянув в нужную сторону, напомнить себе о каком-то приятном эпизоде в жизни или достижении, ради которого и продолжаем рвать и метать. Если в каком-то месте мы проводим восемь часов ежедневно, то само это место неуловимо меняется – да хотя бы канцелярия становится не такой, как у остальных.

После неприятного инцидента я невольно отметила странность: кабинет генерального директора был начисто лишен личных тайн. Вообще ничего не говорило о его наклонностях, хобби или обычных предпочтениях: все слишком офисное, «закупочное», недешевое, но и не подчеркнуто дорогое. Через три смены это начало вызывать во мне любопытство, потому я не только навела уборку, но и просмотрела содержание всех шкафов – ни единой художественной книги, как ни единого справочника, ни даже папки с внутренней документацией, только то, что лежало на столе для подписи или просматривалось прямо сегодня. Я не настаиваю, что любой человек обязан в рабочее время перечитывать любимый детектив… но тем не менее, у всех остальных хоть что-то находилось. Не было здесь и запаса свежих рубашек, как у всех замдиректоров, ни единого фотоснимка – последнее я списала на то, что богатый и влиятельный человек может опасаться афишировать лица родных. Но как объяснить, что он не обзавелся компьютером? Неужели не возникает перед ним задач, которые решаются с помощью хотя бы ноутбука? Единственное, что в его кабинете вообще выдавало присутствие жизни, – постоянный бардак на рабочем месте, как если бы Григорий Алексеевич обожал швыряться ручками и дыроколами, а о существовании блюдца под кружку с кофе не подозревал – и с особым удовольствием печатал коричневые кружочки на светлой поверхности. Это бы ничего, но я ведь видела: иногда следы попадали и на документы! Разумеется, в отделах ему замечание на этот счет не сделают, но как же меня саму раздражали подобные натуры!

Однако с тех пор сама личность директора меня заинтересовала. Я даже приезжала теперь на работу чуть раньше – меня, само собой, пропускали без вопросов как штатного сотрудника, и я, не переодеваясь в униформу, имела возможность гулять по коридорам и наблюдать за концом рабочего дня. Так хотелось еще раз глянуть на директора – лучше всего о-очень со стороны, но все же найти в нем нечто, после чего я с уверенностью назову его человеком – поганым, но человеком.

Мне не везло. Зато я застала несколько бесед возле курилки или шепотков в дамском туалете – судя по всему, Григория Алексеевича можно пока назвать только «поганым». Истерика начальницы отдела кадров была показательной – она даже не заметила моего появления, причитая при своих коллегах:

– Двадцать лет, двадцать лет я отдала этой работе! Ни одного нарекания, семь почетных грамот! И за что? За какую такую ошибку меня можно старой крысой называть?! Была б ошибка – нет же! Я, оказывается, документ на десять секунд позже занесла! Не в девять ноль-ноль, а в девять ноль-ноль десять! Можно в такое вообще поверить?

Я долго мыла руки и поглядывала на нее через зеркало, но потом не удержалась и уточнила:

– Прошу прощения! Но разве фабрике двадцать лет? Я думала, что от силы два…

Женщина шмыгнула носом и не разозлилась на мою наглость – верный признак полной раздавленности:

– Нет же, фабрика давно открыта – еще при замечательном Николае Николаевиче, пусть земля ему будет пухом…

Остолбенев от новой порции новостей, я отозвалась изменившимся голосом:

– В каком это смысле – пухом?

– Так вот, как раз два года назад у самого лучшего директора произошел инфаркт! – она вдруг сбавила тон и зашептала. – Я ни на что не намекаю, но Григорий Алексеевич тогда только пришел на производство, и – хоба! – начал неожиданно подниматься по карьерной лестнице. Хоба – и вот он уже партнер предприятия, хотя работал-то без году неделя. И, хоба, – женщина перешла на едва слышимые звуки, – у Николая Николаевича инфаркт, хотя ничего не предвещало беды. И сразу все изменилось – от названия до атмосферы!

Одна из девушек сложила руки на груди и покачала головой:

– Ага, Маргарита Семеновна, вы бы еще его в убийстве обвинили. Инфарктом, ага!

– Зря, Катерин, смеешься! Я никого не обвиняю! Но сами посудите – как будто весь мир способствовал куче совпадений!

– Которые остаются всего лишь совпадениями, – резюмировала рациональная Катерина. – Возьмите себя в руки, Маргарита Семеновна, и вспомните о своей зарплате. Или вы не знаете, что там, где хорошо платят, и работать сложно? Не за отличным настроением мы сюда приходим. И директор еще симпатичный… – она задумалась, подняв взгляд к потолку, и закончила: – Симпатичный богатый психопат, чтоб ему счастья в жизни не видать!

Маргарита Семеновна еще сильнее наклонилась, как будто и это движение понижало уровень звука:

– А вы знаете, что за полоска под трудовым соглашением? Я вам скажу – никакая это не полоска, а текст, написанный третьим кеглем! Сама писала, засунув совесть в двадцатилетний стаж работы! Мы все, дорогие мои, подписались, что не имеем права обращаться в суд за моральной компенсацией – он даже в контракте прописал, что каждую из нас может называть старыми крысами и идиотками, а если посмеем об этом заявить – так еще и штраф сверху получим!

Все, и я в том числе, ахнули, припоминая, что действительно какая-то полоска была, которая не попадает даже под совет «читай, что написано мелким шрифтом», потому что там весь договор написан так мелко, что на четырнадцатой странице глаза слезятся. Похоже, начальник не только хам, но и прекрасно это осознает, раз юридически подстраховался.

Женские коллективы всегда остаются женскими – сплетни здесь неистребимы. Но уходя, я все же мысленно посочувствовала оставшимся: они вынуждены ради зарплаты терпеть оскорбления, словно у них вообще гордости нет!.. Хотя о чем это я? Со мной директор тоже приветлив не был, но я все еще не пишу заявление на увольнение – а у меня дома нет детей, которых надо кормить. Просто перетерпела, подзабыла, о той же самой зарплате вспомнила, прикинула, где еще такое теплое местечко разыщу… Искать причины в самих жертвах легко – но только до тех пор, пока сам на их месте не окажешься.

Я мало что узнала, кроме лишнего подтверждения – Григория Алексеевича ненавидят все. Благодарны за возможности, за достойную оплату труда, за реальный рост производства после его воцарения, но это не мешает им его ненавидеть. Я же постаралась себя убедить, что эти проблемы меня не касаются – не видела его два месяца, и в том же духе могу продолжать не видеть. Сама же ищу что-нибудь интересненькое, как будто смотрю триллер с маньяком в главной роли и собираюсь докопаться до самого его нутра!

Интерес мой потихоньку угас, раз подпитки ему не было. Я сдала первую сессию очень хорошо, и в зимние каникулы подхватила смену другой уборщицы, которая решила провести выходные в кругу семьи. И именно тогда произошла новая внутриофисная катастрофа.

На входе в здание, сразу за вращающимися дверьми, я застала зареванную Ирину Ивановну – секретаршу нашего директора. Она несла коробку с вещами, сверху щедро посыпанными фантиками от конфет. Мне было неудобно спрашивать, да и должность ее находилась очень высоко от моей по вертикали. Но поскольку все вокруг начали делать вид, что ее не знают, Ирина обратилась ко мне – так ей, по всей видимости, требовалось излить боль:

– Уволил! – сообщила она без предисловий.

– За что? – я была вынуждена поддержать беседу, хотя и старое любопытство начало разгораться. – Ирина Ивановна, вы же всегда как белка в колесе! Кофе на полградуса холоднее подали?

– За просьбу об отгуле, – она вновь начала плакать. – Один отгул за все время! У меня свадьба в пятницу…

– Поздравляю, – я не придумала ничего умнее. Надо будет еще и про сочувствие куда-нибудь впендюрить, а то как-то негармонично выходит.

– Спасибо! – она только расходилась. – Я его и спрашиваю, могу ли в пятницу взять отгул из-за собственной свадьбы. Он мне – нет. Ну я тогда спрашиваю: а ничего, если я на часок убегу – в ЗАГС сбегаю и вернусь? А он мне снова – нет. Я ему тогда – а если на полчасика, найму скоростное такси туда и обратно, или даже вертолет…

Я перебила, поскольку она пыталась перейти на бесконечное дробление времени:

– Я поняла вас, Ирина Ивановна. Это несправедливо. Я вам очень сочувствую! – Ну вот, теперь самое подходящее время.

Но она вдруг выпрямилась и глянула на меня удивленно:

– Сочувствуешь? Это из-за слез? Да я от радости! Сама бы не решилась, а как поняла, что назад дороги нет, так камень с души свалился! Это ж не работа, а филиал ада! Я теперь в нормальное место смогу устроиться! В семь нормальных мест – и то буду меньше трудиться, чем до сих пор! Я ж неба голубого за полгода ни разу не видела, я ж… О боже! Я высплюсь! Теперь я не буду учить до утра тысячу ответов на его возможные вопросы! Я вспомню, как выглядит человек, за которого в пятницу выхожу замуж! Люба, Любонька, господи, я свобо-о-одна!

Она продолжала захлебываться восторгами и даже привлекла тем нескольких зрителей, но позади раздался голос:

– Ты до сих пор здесь? Я неясно выразился?

Все вздрогнули – голос был тихим, но по самой интонации ясно, кому принадлежал. Потому мы и замерли, вытянулись вверх, как бравые солдаты, и перестали даже моргать. Сдуло с места только Ирину Ивановну – она просто впечаталась в крутящееся стекло и с невероятной силой протолкнула его наружу: возможные травмы не в счет, когда рвешься на свободу.

Был конец рабочего дня, потому в холле первого этажа собралось довольно много народу. И никто из замерших не решался повторить акробатический трюк экс-секретарши с использованием посторонних предметов. Разве что я водила глазами слева направо и соображала, могу ли просто пройти и приступить к непосредственным обязанностям: моя смена начинается тогда, когда у других заканчивается.

Но шеф продолжил, давя к полу взглядом сразу всех собравшихся:

– Я ищу новую секретаршу. Старая приказала долго жить.

Как он странно про Ирину Ивановну высказался – вон же она, живая и здоровая, все ее видели. Но в начальственных устах ее увольнение прозвучало как исполненный смертный приговор. И тут из-под его локтя выглянула Маргарита Семеновна из отдела кадров и заискивающе затараторила:

– Подать объявление о вакансии, Григорий Алексеевич?

Надо же, а я-то была уверена, что она перед ним не собирается выслуживаться после ее истерики. Все-таки люди проявляют разные черты, когда обсуждают кого-то в женском туалете и когда этот кто-то стоит в непосредственной близи. Иногда до полной противоположности разные. И он ответил, не глядя на нее:

– А я, получается, обойдусь без секретаря? С вашей-то скоростью – пока объявление дадите, пока на него кто-то дельный отреагирует и соизволит притащить свою задницу на собеседование? Давайте объявление, но так, чтобы я вообще отсутствие секретарши не заметил.

– Но… – Маргарита Семеновна одеревенела, однако придумала правильное направление разговора – просто слушать и исполнять, а не пытаться создать дружественную обстановку: – Как же это устроить, Григорий Алексеевич?

Показалось, что он коротко, но сокрушенно вздохнул. И ответил больше самому себе:

– Люди позабыли простые истины – если не можешь положить на алтарь быка, положи пока петуха. Авансом. Пока быка не добудешь.

Начальница отдела кадров начала заикаться:

– П-простите, Г-григорий Ал-лексевич… Не могу уловить вашу мысль. Я должна перевести на должность секретаря к-какого-нибудь петуха?

Теперь он чуть повернулся к ней, оценил взглядом с ног до головы, словно в уме прикидывал соответствие размерам:

– Нет, даже не мечтайте, – остальные так и не поняли, о чем она мечтала, включая саму Маргариту Семеновну. Зато он начал теперь так же прицельно вглядываться во всех людей по очереди и остановился на мужчине лет тридцати: – Во. Вы выглядите здоровым и полным сил. Будете моей секретаршей.

Мужчина выпучил глаза, но собрался и ответил решительно:

– С удовольствием. Бы. Хоть секретаршей, хоть быком. Только я начальник информационного отдела. На мое место тоже петуха пока оформите?

Григорий Алексеевич слабо поморщился и кивнул:

– А, точно, я же вам сам собеседование проводил. Прекрасный специалист, выглядите съедобно, потому и сейчас заметил. М-да-а, жаль, что нельзя каких-нибудь рабынь из тюрьмы выкупить и приковать кандалами к рабочему месту – ни им отгулов, ни личного мнения. Бросаешь кусок хлеба, а они и тому рады.

Все натужно посмеялись, оценив шутку директора. Сам же он с серьезным видом искал новую жертву для алтаря. И вдруг взглядом выцепил меня. Наклонил голову набок, задумался, а потом произнес:

– Ты. Наглая уборщица, осмелившаяся опозорить меня при посторонних. Мне нравятся черные души – ты подходишь. Оформляйте.

Он-то как будто закончил, а меня от шока разобрал нервный смех. Это я-то черная душа? Главная чистюля во всей столице? И ответила довольно уверенно – все же я увольнения не боялась так сильно, как остальные:

– Спасибо, но нет.

– Почему нет? – он будто всерьез удивился. – Я ведь повышаю тебя на восемнадцать социальных статусов. Возгордись! Гордыня мне тоже по душе.

Я как представила себя на месте Ирины Ивановны, так чуть в голос не расхохоталась. Потому просто еще раз покачала головой. Но на этом Григорий Алексеевич посчитал тему закрытой и просто пошел на выход:

– Все, у меня время грехопадений и непотребств. Решите тут как-нибудь между собой.

Уж чего я не ожидала, так того, что меня тут же окружат плотной толпой и заголосят то бухгалтерскими, то отделокадровскими голосами. Я даже не сразу сообразила, что меня уговаривают! Мол, чего мне стоит, посидеть неделечку – потерпеть маленечко. Зато все в итоге останутся живы и не уволены.

Но я отмахивалась:

– Да нет же! Маргарита Семеновна, не изображайте обморок, не поможет! Вы поймите, что у меня учеба – еще несколько дней каникул, а потом занятия с самого утра. Если бы я даже захотела, то никак не получится. А я еще и не хочу!

Маргарита Семеновна все-таки рухнула в обморок, я попыталась переступить через ее тело и убежать к своей непосредственной работе, но меня подхватили сразу за оба локтя, удерживая.

– Как вас зовут, милая девушка? – приторно нашептывал в ухо замдиректора по рекламе. – Это всего на несколько дней! Зато и опыт стрессоустойчивости получите, и немного денег заработаете – ставка-то другая!

– Любаша, – вот так ко мне впервые обращалась главный бухгалтер, – я тебе клятвенно обещаю выдать премию, если продержишься до оформления нового секретаря! Из своего кармана выдам!

Маргарита Семеновна на полу открыла глаза и бодро закричала:

– И я выдам премию! Мне до пенсии семь лет осталось. Не губи, благодетельница! Всего пять дней – это максимум! За это время я отыщу какую-нибудь карьеристку, которая не читает мелкий шрифт!

Они наперебой озвучивали, по сколько кто может скинуться на мою премию, я невольно прикидывала в уме – неплохой заработок за пять дней. Уговаривали так, будто я была основой всеобщего мироздания. А человек я добрый и вежливый – мне было поперек горла отказывать сразу толпе людей. Но я знала правильное решение, потому все еще пыталась отговориться:

– Я бы с удовольствием, Маргарита Семеновна! Исключительно из уважения к вам! Но никак не получится, поймите же вы… Я даже кофе варить не умею, а печатаю одним пальцем! Во сколько рабочий день начинается – в девять? Так он меня завтра уволит на первой минуте десятого!

Маргарита Семеновна в моей речевке что-то свое услышала, молодецки подскочила на ноги и заголосила пуще прежнего:

– Кто не рискует, тот собирает вещички! Так, Миша! – она указала на начальника информационного отдела. – С тебя мастер-класс по пользованию программами! Светланка! – она обернулась к какой-то девушке. – С тебя лекция по управлению кофемашиной! Берем себя в руки, ребята, мы сегодня свернем гору!

Они синхронно обрадовались, а я оставалась единственной, проголосовавшей против:

– Сейчас?! У меня работа! Три этажа вымыть!

Но это никого с мысли не сбило, а Маргарита Семеновна управляла как генерал:

– Экономисты – берете первый этаж! Юристы…

Самое поразительное, что никто с ней не спорил. Наоборот, радовались простому разрешению проблемы и уносились в разные стороны, друг у друга спрашивая, где взять тряпки и швабры. Поблизости не оказалось никого, кто оспорил бы такие странные приказы для дипломированных специалистов. Похоже, здесь все привыкли к вечному дурдому и начальнику-самодуру, каждый понимал, что вопрос надо закрывать любым способом, физически возможным. Какой кошмар… Здоровой такую обстановку точно не назовешь. Но чувство коллективизма налицо – они забывают о личном, когда объединяются против общего врага. А мне завтра этому общему врагу человечества кофе варить?

Глава 3

Или Светланка – мега-коуч мирового уровня, или наука управления кофемашиной не такая уж и сложная, но с кнопками я разобралась моментально, внимательнее слушая Михаила, натаскивающего меня на работу с документацией – он заверял: если не буду справляться, чтобы писала сразу ему по внутренней связи – помогут всем отделом. Признаться честно, меня разбирал хохот, вызванный этой всеобщей надеждой на удачу. Неужели они всерьез думают, что я здесь продержусь пять дней – после Ирины Ивановны, которая умела печатать правой ногой со скоростью двести знаков в минуту, пока левой рукой сортирует бумаги по папкам? Шефу она показалась недостаточно компетентной, то есть на замену он ждет как минимум группу японских сверхскоростных компьютеров на базе восьмиядерных процессоров. Я же ко всему происходящему серьезно относиться не могла, и очень скоро весь офис ждет колоссальный сюрприз – я лечу на улицу, что для меня не катастрофа, а они снова впадают в тот же ужас. Вот только после моего опыта они уже никого из своих не смогут заставить оказаться на моем месте. Зато эту историю я определенно буду рассказывать своим внуками – если они уродятся с чувством юмора.

Однако настроение мне быстро подпортили – уже следующим утром. Я приехала за пятнадцать минут до начала рабочего дня – юмор юмором, но природную ответственность никто не отменял. И прямо в коридоре меня схватили и уволокли в сторону.

Я визжала и отбивалась, как умела, вспоминая все прочитанные в интернете уроки самообороны. К сожалению, нигде не учат, как отбиваться сразу от десятков насильниц – обозленных, не ведающих страха и сострадания. Отдел кадров целиком, заручившись силовой поддержкой бухгалтерии, безо всяких предисловий распластал меня на столе Маргариты Семеновны и под аккомпанемент «убедительных аргументов» меня переодевал.

Я голос сорвала, пока с меня стаскивали джинсы и пялили узкую юбку. Даже женщинам я не собиралась демонстрировать свои трусики в горошек. Но их невозможно было остановить – они и футболку сменили на какую-то блузку! Не сразу я поняла, что одежду они берут прямо с себя – прикидывают подходящий размер и с радостью идут на неравный обмен. В итоге мне даже туфли какие-то подыскали – на высокой шпильке. А потом, под мои хриплые маты, руками приглаживали волосы и заверяли, какая же презентабельная из меня получилась секретарша – глаз не отвести!

– Больные! – сипела я, прорываясь на выход. Бежала бы быстрее, но ноги на шпильках подкашивались, а юбка здорово сокращала размер шага. – Козлы! Козлицы! Да вы здесь окончательно спятили! Найдите себе работу, где можно не терять человеческий облик!

Ответом мне была доброжелательная тишина и напутственное ободряющее мычание – в нем я расслышала, что все мною гордятся и все в меня верят. Хитрый приемчик, на самом деле. Психологи чертовы. Всегда можно облажаться, у каждого человека есть свобода облажаться… но когда в тебя так искренне верят, то становится как-то неудобно сдаться на первой же секунде.

Именно потому я и решила пока изображать, что стараюсь. Едва только директор появился в проеме, пролепетала – не слишком звонко, голос после визгов подводил:

– Доброе утро, Григорий Алексеевич! Кофе?

Голос у него всегда был спокойным, просто произносил он этим голосом дикие вещи:

– И тебе не сдохнуть до обеда, уборщица. Кофе. Восемь кружек.

– Сколько?! – изумилась я, полагая, что он шутит.

Но Григорий Алексеевич подался вперед и ткнул пальцем воздух в направлении моего лица:

– Никогда не переспрашивай. У меня, по-твоему, других дел нет, кроме как одно и то же повторять? Усекла, уборщица?

– Усекла, – признала я. – Меня, вообще-то, Любовью зовут.

– Любовью люди зовут все подряд – от места пристройства гениталий до сумасбродной привязанности к домашним питомцам. Нашла тоже повод гордиться.

Я несколько секунд переваривала его ответ, а потом бросила переваривать – для мозгов дороже – и отправилась к кофемашине. Восемь так восемь. Может, он все-таки зачахнет от избытка кофеина?

К сожалению, босс не прошел в свой кабинет – должно быть, хотел убедиться, не вышвырнуть ли меня с работы уже на первой кружке кофе. И вот от волнения я про вечернюю консультацию и забыла: то ли Светланка – самый плохой коуч на планете, то ли наука эта отнюдь не так проста. Я сразу догадалась об ошибке – по слишком густым и черным каплям. Они, строго говоря, были даже не каплями, а кусочками непроваренных молотых зерен, которые иногда слышно стукались о дно чашки. Интересно, если босс стоит за моей спиной, то он заметит, если я этот концентрат разбавлю водичкой из чайника?

Но к чайнику надо было развернуться. Григорий Алексеевич, вероятно, подумал, что готово, и выхватил у меня кружку. Нахмурился сильно и поинтересовался:

– Что это?

Я не растерялась – хотя бы потому, что здесь не было возможности для меня потеряться:

– Американо! – съязвила я. – По нижнетагильскому рецепту. А что, вы такой не любите?

Директор зачем-то продолжил шутку – под моим недоуменным взглядом он наклонил кружку и попробовал густую кашицу. Похрустел там чем-то и задумчиво захмыкал.

– Не очень вкусно, горько, а я сладкое люблю.

Вот о том, что у нашего шефа великолепное чувство юмора, мне никто не сообщал! Мне с такими людьми все-таки проще – ну не может полный психопат так здорово шутить! Это осознание было приятным, расслабляющим. Нет ничего позитивнее, чем начать нашу работу с таких веселых аккордов! И я решила продолжать, раз до сих пор он поддерживал:

– Сахарком сверху посыпать? Так запросто! Получится и кофе, и каша – полноценный завтрак.

– Исполняй, уборщица, – распорядился он и все-таки шагнул к своей двери. – Вот такого нижнетагильского варева можно и четыре кружки. Так и знал, что предыдущая секретарша мне лапшу на уши вешала по поводу возможной крепости. Убить ее надо было, а не увольнять.

Минуты две после его ухода я стояла, разинув рот. Нет, шутит-то он смешно, но вот точно ли шутит? И кружку с помойным зельем зачем к себе потащил? Там собирается смотреть на нее и смеяться?

Я бы и до обеда так стояла, если бы не раздался гневный крик:

– Долго ждать, уборщица?

Ну, я постаралась в точности повторить рецептуру. Из четвертой кружки кофе вообще можно было только ложкой есть. Выставила на поднос и, стараясь не запнуться на каблуках, внесла в кабинет. Осмелилась заявить о своих правах, раз уж пока все еще остаюсь на работе:

– Уважаемый Григорий Алексеевич! Я вовсе не стесняюсь того, что уборщица. Но вам самому не кажется такое обращение странным? Я же на ближайшие пять дней ваша визитная карточка.

– И что? – он не отвлекся от просмотра документа.

– А то, что логичнее звать меня Любовью. Это мое имя. Как ваше – Григорий Алексеевич. Создание благоприятной атмосферы, как говорится!

– Как твое имя мешает моей атмосфере?

Он задавал какие-то уж совсем странно-философские вопросы. Наверное, все-таки не шутит. А меня разозлило такое пренебрежительное отношение, шеф его выпячивал, подчеркивал, будто бы просто использовал способ уязвить.

– Хорошо, – я пожала плечами. Выходить из себя – не по мне. Меня из себя здесь и без меня выкинут при первой же осечке. – Тогда и я вас буду звать по аналогии – начальником. Пусть все вокруг видят, что я ваша верная помощница! Уборщица и начальник уборщицы – как вам?

Он неожиданно заинтересовался, вскинул голову, посмотрел пристально, словно серьезно обдумывал сказанное:

– Но я начальник не только уборщиц… – выдал какой-то нелепый аргумент.

– Да, точно! Начальник уборщиц и мармелада. Мармеладный босс. О, мне надо было в креативный отдел на подработку устраиваться!

Вот сейчас заорет – обзовет тупой идиоткой и начнет снова доводить Маргариту Семеновну до инфаркта. Но он, вопреки ожиданиям, продолжил спокойно:

– Не надо называть меня мармеладным боссом, это как-то пошло, я такое в каком-то фильме видел с очень интересным сюжетом. Но смесь наглости и раболепства греет во мне самое нутро! Почему я раньше не потребовал, чтобы меня называли не этим глупым именем? Зови мармеладным властелином. Лучше без «мармеладного». Еще лучше, если будешь слегка кланяться на последнем слоге. Давай, потренируйся! Такое забытое чувство, что даже волнение одолевает.

М-де… И как Ирина Ивановна продержалась здесь столько времени? Вообще же непонятно, когда он шутит и где смеяться!

– Возвращаемся к предыдущим настройкам, – решила я внутреннюю дилемму. – Оставайтесь Григорием Алексеевичем. А я пять дней и «уборщицей» продержусь. Приятного аппетита.

В половине десятого начались визиты. Ну как визиты – перед приемной выстроилась очередь похлеще, чем в Мавзолей, все заглядывали, видели меня на месте, шумно выдыхали и проходили дальше, уступая место следующему посетителю. Я же с деловым видом исполняла роль всеобщего кумира – тыкала с большим размахом в клавиатуру указательным пальцем и не отвлекалась. О самом тексте не особенно заботилась – мне шеф никакого распоряжения не дал, помимо кофе. Зато сосредоточенному и горделивому образу мои движения добавляли секретарской харизмы. Я же в институте на бухгалтера учусь – мне всю оставшуюся жизнь придется изображать, что я постоянно работаю!

Потом шеф и дел каких-то накидал – унести бумаги, заполнить таблицу. Ничего особенно сложного, а при малейших затруднениях я обращалась по внутренней связи за советами. И справлялась! Стоит признать, что в какой-то момент заподозрила Ирину Ивановну в излишней мнительности. Да, начальник не из простых, хам и спорный юморист, но работа-то работается. К обеду я уже присоединилась к вере всего офиса, что пять дней вполне способна просидеть на этом месте.

Около часа Григорий Алексеевич уехал на обед – у него была вечная резервация столика в одном ресторане, как мне сообщили. Вот только меня сразу потащили по отделам для сплетен и отчетов по криминальной ситуации в приемной. И я рассказывала – теперь было говорить намного легче:

– Да ничего особенного! Ноги только от этих ваших туфлей болят. Кстати, а когда я могу получить свои кеды обратно?.. Эм-м, молчу-молчу, Маргарита Семеновна. Он вообще не кричал! За таблицу только поругался, но как-то странно: «Столбцы надо было выровнять по ширине – за такое непотребство я мечтаю порезать тебе горло тонким лезвием, чтобы ты три дня умирала. Но прощаю! Потому что очень сомневаюсь, что смогу найти кудесницу с нижнетагильской черной магией варева кофе. Иди, уборщица, живи дальше». Да-да, так и сказал! Как думаете, может, его из КВН выгнали за странные шутки, вот он в мармеладные короли и подался? И теперь отыгрывается, что его талант не оценили. Это как с Гитлером случилось – не находите сходства?

Сходство многие находили, но меня поздравляли и хвалили. Маргарита Семеновна даже удочку издалека попыталась закинуть:

– Любонька, а может, ну его нафиг – объявление о вакансии? Останешься ты. Зачем тебе диплом при такой зарплате и в месте, где диплома не спросили? Я ж вчера от страха плела, что мгновенно новую секретаршу найду! Найти-то найду, но скажем прямо – не сразу такую, которая за целых четыре часа ни одной серьезной ошибки не совершит!

Но я ее осекла – и руку вскинула для обозначения серьезности:

– Пять дней! Уговор есть уговор. Да и не для меня такая работа. Интересно, пока осваиваюсь, но морального удовлетворения нет.

Радость моя оказалась преждевременной. После обеда начался какой-то кошмар – унеси-принеси и в двадцать секунд уложись. На третьей ходке я просто скинула туфли и шлепала ногами в капроновых колготках. Это босс никак не прокомментировал, а остальные сделали вид, что не заметили. Всем, включая директора и остальных, какая разница, в туфлях я или без мир спасаю? За первый послеобеденный час я получила три «идиотки», две «лентяйки», четырнадцать «как можно не знать того сотрудника по имени? Я его сам, что ли, знать должен?» и одно «еще две чашки нижнетагильского, уборщица, я начинаю подозревать, что ты лучшее, что у меня было». Вот последнее звучало самой настоящей похвалой, и оно каким-то образом перекрыло предыдущее.

Однако кошмар был связан вовсе не со мной. К директору пришел мастер фабричного цеха – о чем-то тихо сообщил, и сквозь открытую дверь я слышала почти все: сначала об амортизации, потом о стоимости ремонта, и в конце давящим сипом, от которого даже у меня холодный пот по спине побежал:

– Что вы, тунеядцы, ручками не можете полторы тонны мармелада в обертку завернуть? Из-за такой мелочи, дармоеды, производство тормозить?

Мастера мне пришлось почти выносить из кабинета – он едва держался на ногах. А потом по приказу шефа вызывать производственного директора. И тогда я поняла, что мастеру еще повезло, он был мелкой сошкой, недостойной настоящего начальственного гнева. Последнему же досталось по полной программе – я даже толком не поняла, в чем именно была его вина, но каковой бы она ни была – пожилой мужчина просто не заслужил подобных эпитетов. У меня уши сворачивались, я испытывала жуткий стыд, словно сама в этом участие принимала: просто взяла человека, распяла на дыбе и измываюсь, наслаждаясь его мучениями. К концу речи, которую я по этическим соображениям даже приблизительно не смогла бы привести в этом повествовании, меня попросту тошнило. Но когда из кабинета вышел мужчина и отвернулся, скрывая от меня накатившие слезы, я не выдержала – забыла обо всех договоренностях, об ответственности и интересах третьих лиц. Забыла обо всем, потому что важнее было высказаться:

– Григорий Алексеевич! – я не собиралась кричать, но так уж вышло. – Что вы себе позволяете? Даже преступники так не выражаются… насколько я по фильмам знаю. Он же пожилой человек и высококлассный специалист! Ведь специалист, раз остается на своей должности?

Я сбавила тон, поскольку он не перебивал. Наоборот, внимательно слушал. И я продолжила менее уверенно – не из-за страха, бояться я перестала до того, как влетела в кабинет:

– Вы не переживаете, что он уволится? За какое время вы найдете профессионала его уровня?

– Не переживаю, – наконец-то ответил шеф. – В этом мире есть один бог, которому поклоняются все, – деньги. Сейчас он поноет, потом поноет перед женой, а потом глянет на банковский счет. Его зарплата на сто семьдесят процентов выше, чем получают на таких же должностях в среднем. И знаешь, что сделает? Явится завтра на работу в девять утра.

Его дурацкая логика в очередной раз меня обескуражила. Зато от спокойного голоса и я начала немного соображать:

– Да, деньги правят многими людьми, сложно спорить. Но почему вы сами не поклоняетесь этому, как вы назвали, богу?

– В каком это смысле? – заинтересовался босс. – Я богат.

– Но могли бы стать еще богаче! – я развела руками. – Например, если бы вы платили сотрудникам на пятьдесят процентов больше среднего уровня, но притом относились к ним по-человечески, они бы и так на вас работали. Зато какие колоссальные средства можно было сэкономить! Да вы б уже Кремль могли купить – обустроить под дачу!

– Зачем мне дача? На земле пашут крестьяне, а не я.

– Я не о том! – я отмахнулась от очередной неуместной шутки. – Сами же говорите – все молятся деньгам, а вы ими разбрасываетесь только потому, что вас мама вежливости не научила! Кстати, ваша мама в курсе, что породила?

– Вечная Тьма? – он задумался. – Была когда-то в курсе, но ей, разумеется, плевать.

О, он наверное из детского дома… Как-то я сразу не сообразила, а теперь ощутила свою бестактность. Хотя о какой тактичности можно говорить, когда пытаешься донести мысль до самого большого хамла на свете? Мне вещи можно собирать? А кеды точно отдадут?

Но Григорий Алексеевич остановил меня неожиданным:

– Вообще-то, мысль интересная: меняйся вместе с миром, если хочешь его завоевать. Я подумаю над этим. А пока иди, уборщица, там телефон в приемной звонит. Твое общество полезно для настроения, но бесполезно для работы.

Капец.

Он меня не уволил! И, если я все правильно помню, кажется, даже идиоткой не назвал.

Притом нес какую-то непроходимую чушь.

Капец.

Однако ж – и на этой мысли я начала улыбаться – первый день из пяти прожит!

Глава 4

Я оказалась в мире диковинных животных, но именно я здесь была инородным предметом, чуждым существом, случайно ломающим установленные порядки. И причина разницы между мной и всеми остальными сотрудниками мне сразу была ясна – я ничем не была привязана к этому месту и не собиралась всю оставшуюся до пенсии жизнь поклоняться безумному божеству – тьфу, в смысле, работать, конечно, на странного директора. Деньги лишними не бывают, я была рада подзаработать, но они не были решающим мотивом – даже в самом начале, когда я устраивалась уборщицей. Я просто отыскала способ реализовывать свои наклонности и притом что-то зарабатывать, но если бы меня уволили, то даже глазом бы не повела – поискала бы еще подобные вакансии и не вспомнила бы об этой потере. Но отсутствие этого малюсенького пункта в моей мотивации так сильно разнило меня со всеми остальными. Оно же накладывало неизгладимый отпечаток на все мое поведение. То есть я вежливая, ответственная и аккуратная, я готова ради более высоких целей пропустить мимо ушей несколько оскорблений, однако вряд ли я морально готова глотать все подряд – мне просто незачем.

И проявления моей чужеродности выплескивались сами собой – именно тогда, когда я забывалась и их не контролировала. Например, как вчера – когда я вдруг начала заступаться за замдиректора по производству, словно он сам был не способен или нуждался в моем заступничестве. И отсутствие ярости шефа в ответ еще сильнее ослабило пружину самоконтроля.

На следующий день ровно после третьей «ленивой идиотки» я вдруг решила, что хватит. Так и заявила:

– Хватит, Григорий Алексеевич. Все претензии к моей работе вы можете высказать иначе, без всех этих ваших грубостей! Или увольняйте – если вы меня сами уволите, то Маргарита Семеновна не сможет обвинить меня.

– Ты мне угрожаешь, уборщица? – спросил он.

– Прозвучало как угроза? – я задумалась. – Хм, странно. В моей голове это выглядело как план спасения… Вот если бы я заявила, что при следующем оскорблении сделаю вам кофе прямо на вашу голову, тогда да, это была бы угроза.

– Ты мне угрожаешь?! – он повторил, чуть повысив тон.

– Да нет же! – убеждала я. – А если и было дело, то только мысленно! Вы же не умеете читать мысли?

– К счастью, нет. Мысли людей похожи на кашу из эмоций, я бы спятил, если бы пытался в них разобраться. Но сейчас о тебе, а не обо мне. В первую встречу я принял тебя за наглую выскочку. Сейчас вижу, что ты агрессивная наглая выскочка. Сколько грехов мне предстоит еще открыть в человеке с такой невзрачной оболочкой?

Это было обидно. Я, может, и не мисс Россия, но и не такая уж невзрачная! Потому ответила со злобным придыханием:

– Ни одного, Григорий Алексеевич! Вы даже в предыдущих двух ошиблись! Простите за бестактный вопрос… Хотя не прощайте – вижу, что в этом помещении вежливость лишняя. Вы Ирину Ивановну тоже постоянно идиоткой называли?

Он задумался:

– Нет, конечно. За годы ее работы я выявил сотню ее недостатков, потому называл по-разному. У меня богатый словарный запас.

– И она это терпела?! – возмутилась я, хотя уже перемолола это осознание в мыслях, но оно все еще шокировало. – Так я не буду! Понимаете? Просто не буду! Еще раз услышу нечто подобное – сразу же уволюсь. Ищите потом себе безмолвную девочку для битья без знания нижнетагильских рецептов!

– О-о, а это уже шантаж?

Возможно, мне показалось, но он на секунду улыбнулся. Запутал окончательно, сбил с толку и непонятно чему обрадовался. И потому я решила не спорить:

– Да, шантаж! Должен же у меня быть хоть один грешок!

– Хорошо, договорились. В смысле, я постараюсь.

– Серьезно? – я, разумеется, сразу не поверила и нахмурилась.

– Серьезно.

– Но… предыдущего секретаря вы оскорбляли годами!

– Потому что она ни разу не заявила о своем праве, то есть ее все устраивало.

Я открыла рот от нового осознания. Неужели он действительно не понимает, что ее не устраивало? Что никого не устраивает? Но они молчат! Потому что… потому что им и в голову не приходит заявить о своем праве? Сумасшедший дом с главврачом в кресле босса.

Он выдернул меня из изумления продолжением:

– Я тщательно обдумал твою вчерашнюю схему и решил, что можно попытаться.

– Какую еще схему? – снова вылупилась на него я.

– О том, что при изменении атмосферы в коллективе я могу урезать всем зарплаты минимум на пятьдесят процентов, а они все равно будут рады мне служить, но уже без моральных издержек.

– Что?! Это я предложила?

– Именно. Только мне нужна будет небольшая помощь – я очень легко обучаюсь всему, но с учителем освоюсь быстрее. Ты будешь подсказывать мне все спорные моменты. Допустим, каким образом надо выстраивать диалог, чтобы собеседник не заметил, как я урезал ему зарплату?

– Что?! Это не так просто делается, Григорий Алексеевич! Дружественная атмосфера в коллективе выстраивается годами! И ее никак нельзя начинать с урезания окладов!

– У меня неограниченное время. Но с такой мелочью я уложусь в неделю. Захлопни рот, уборщица, и свари две кружки своего кофе, – он сделал шаг к кабинету, но остановился и добавил: – Пожалуйста. Если тебя не очень затруднит.

– Неплохо, – отозвалась я бездумно. – А уборщицу потом из лексикона уберем… не все сразу.

Я, конечно, на бухгалтера учусь, но некоторые дисциплины у нас в институте не преподаются – например, я понятия не имею, что отвечать на некоторые вопросы. А они последовали уже после обеда:

– Любаша, что происходит? – истеричным шепотом орала на меня главбух. – Шеф пригрозил всем урезать зарплаты!

– Он не пригрозил… – едва слышно я оправдывалась себе под нос. – Вы ведь его знаете…

– То есть это просто злая шутка?! Тогда зачем он приказал сделать предварительную калькуляцию экономии на фонде заработной платы?!

Я попыталась целиком спрятаться от нее за монитором.

– Мне-то откуда знать? Я здесь пустое место, уборщица, на которую чужую блузку нацепили… Не кричите так, Елизавета Николаевна, он в кабинете.

– Разве я кричу?! – у нее получалось даже визжать при шепоте. – Не-ет, Любаша! Кричать я буду, когда мне зарплату сократят! Это за что же я столько страдала, а?! Я тебя вижу, ты не настолько худая, потому отвечай! Ты в курсе, что мне всего сорок семь? А выгляжу на шестьдесят! Меня капельницами с валерьянкой раз в неделю откачивают! Я как в колонии строгого режима срок мотаю – чтобы мне потом еще и оклад срезали?!

– Что вы… Я бы вам больше пятидесяти пяти не дала, – я отвечала, потому что женщине очень требовалась поддержка.

В этот момент директорская дверь открылась, и я в страхе подскочила на ноги. Только бы начальник не начал на ее вопрос отвечать, используя притом мое имя – мне тогда не жить. Весь офис так же, как скидывался на мою премию, не поскупится скинуться и на киллера для меня.

Но шеф остановился перед столом и привычно пригвоздил женщину к полу взглядом. Заговорил спокойно и как будто даже подбирал слова:

– Добрый день…

– Елизавета Николаевна, – подсказала я ему в спину.

– Добрый день, Елизавета Николаевна. Вы опять не работаете? Не слишком ли часто вы не работаете на работе? – он расслышал мою подсказку и послушно добавил: – Уважаемая.

Меня немного ободрило его стремление соблюдать правила общения, потому я разошлась, и он вторил мне своим спокойным и уверенным голосом:

– Дело в том, что вы прекрасный специалист, Елизавета Николаевна, которого я очень ценю. И с которого, безусловно, берут пример остальные.

Главбух наверняка мои шепотки слышала, но все равно опешила от такого речевого оборота, которого от нашего нелюбимого босса уж точно не ожидала:

– Григорий Алексеевич, вы… в порядке?

– Безусловно! – ответил он после того, как выслушал мою версию на этот счет – мол, «когда вы меня вообще в порядке видели?». И далее продолжил сам, тем самым демонстрируя, что действительно способен быстро обучаться: – С такими специалистами и я, и вся компания благоденствует. Спасибо за ваш вклад в дело, Елизавета Николаевна. Но все-таки будьте любезны вернуться к работе, чтобы так все и продолжалось.

– Я… я… конечно! – она вообще позабыла русский язык. – Извините! Больше такого не повторится!

– Что вы, уважаемая, – отмахнулся он, будто отпуская ее восвояси царственным жестом, и повернулся ко мне. Произнес на той же фальшивой ноте: – Хорошая работа, уборщица, я посмотрел документ. Но буду благодарен, если ты распечатаешь его еще в трех экземплярах.

– Ноу проблем, Григорий Алексеевич, – ответила я, стряхнув оцепенение. – А после такой просьбы хоть от руки перепишу, в четырех экземплярах!

– Не надо от руки, – остановил он порыв. – Настолько дерьмового почерка я за всю свою жизнь не видел.

– Григорий Алексеевич, – упрекнула я – уже больше по инерции.

– Слово «дерьмо» тоже нельзя? – он вскинул темные брови. – А как же я буду разговаривать теперь в ресторане?.. Ладно, уборщица. Твоя каллиграфия заставляет мои глаза кровоточить. Воспользуйся принтером, исключительно из милосердия. Да, так действительно звучит лучше! Благодарю.

Кому расскажешь – не поверят. Но я видела, что он действительно старается! Даже консультировался со мной перед визитом в фабричный цех. Уж не знаю, как он разговаривал там, но в конце дня мне сообщили, что сегодня четырнадцать раз вызывали скорую для кого-то из сотрудников – дескать, они выглядели здоровыми, но несли какую-то чушь про нашего босса. На пятнадцатом припадке врачей вызывать перестали – уже поняли, что проблема не в подчиненных, а с самим боссом что-то произошло. Это к нему бы санитаров пригласить! Но, конечно, на это никто не отважился.

Я же не знала, смеяться или плакать. Он за один день учудил какой-то невероятный прогресс, но воспринят этот прогресс был самым спорным образом: люди не оценили его неожиданную приветливость, а начали подозревать серьезный полет кукушки от владельца. Но это ничего – завтра-послезавтра распространится новость о сокращении зарплат. Сразу после того, как откачают первую пострадавшую – Елизавету Николаевну, которая все-таки сделает калькуляцию и запустит начало конца. Тогда и лучший повод для обсуждений появится.

Итак, второй рабочий день из пяти был прожит. Но в восемнадцать ноль-ноль он не закончился – сразу после отбытия босса из офиса мне пришлось выступать на внутренней конференции, куда пришло еще больше народа, чем когда меня уговаривали немного поработать секретаршей.

– Что с ним вообще происходит, Люба? – требовала ответа Маргарита Семеновна. – Это ты с ним сделала? Что ты подмешиваешь в кофе?

– Сахар, – мне пришлось устало отвечать. Я видела, что они жаждут ответов, и более того – подробной лекции обо всем, что здесь происходит. – Обычный сахар. Кстати, а вы замечали, сколько сладкого он ест? Может, он потому и выбрал такой бизнес?

– Не отвлекайся от темы! – выкрикнул кто-то из толпы. – И будь с нами честна! Нам лучше сразу уволиться или сначала отыскать себе политическое убежище?

Я вздохнула и выдала часть правды:

– Вы удивитесь, но я просто заявила ему, чтобы прекратил всех оскорблять. Представляете, ему никто подобного раньше не говорил! Я всего лишь об этом сказала – и он сразу услышал. Не чувствуете, где настоящий корень проблемы?

– В нем! – Они явно не поняли, на что я намекаю. – А может, он решил стать вежливым, чтобы снизить нам зарплату до прожиточного минимума?!

Вот и началась самая скользкая тема, мне оставалось только пожать плечами. Но лучшая защита – это нападение, потому я атаковала:

– Не знаю! Но вот такой вопрос: а если вам немного понизят зарплату, но притом будут относиться по-человечески, что вы сделаете? Неужели начнете кричать, что лучше бы продолжал хамить?

Елизавета Николаевна использовала квартальный отчет как веер, но уже выглядела вполне живой и самой рациональной:

– А дело не в том, что будет дальше, Любаш, а в предыдущих издержках! Чтобы все это забыть, лично мне потребуется пара десятилетий! Ты Кейнса, что ли, не читала? Номинальная зарплата неэластична в сторону понижения! Иметь нас могут только через сокращение реальных доходов. Всю страну имеют сокращением реальной зарплаты, это даже воспринимается нормально, если не узнать случайно об инфляции, а наш – ишь! – придумал свой путь извращений, недоучка чертов! Но какой вежливый-то… я два часа от счастья в дамской комнате проревела…

Никакого Кейнса я не читала. Зато пока она переводила собравшимся мнение Кейнса о нашем боссе на русский язык, я попыталась прорваться к выходу. Но рядом со стеклянными воротами меня перехватили – видимо, не зря профессиональные охранники свою высокую зарплату получают… получали, в смысле. И перед тем, как отпустить на свободу, меня заставили поклясться перед всем коллективом, что уже завтра я непременно выясню, что такое странное задумал наш директор. Ну, я и поклялась:

– Это не входит в мои полномочия! Я тут вообще уборщица! Хотите, пыль вытру?

– Ты ведь постараешься, Любаша? – они завибрировали елейными голосами сразу с нескольких плоскостей ниже уровня моих глаз. – Люба-а-ашенька! Любонька Сергеевночка!

– Попробую, – обреченно заверила я.

Но этого было недостаточно:

– И попытаешься его переубедить, если он серьезно! Так же, как ты предыдущий вопрос уладила!

– Попробую, – я повторила совсем неуверенно. – Отпустите, люди добрые, мне еще до дома долго добираться – сначала на автобусе, потом на электричке…

– Ничего подобного! – осекла Маргарита Семеновна. – Андрей, подвезешь Любу? А с завтрашнего дня мы смены установим, кто нашу красотулю до дома будет доставлять. Кстати, сразу нужен доброволец, кто ее завтра в офис привезет! Чего же наша дорогая Люба по всяким электричкам будет шастать?

Ответом ей был лес рук. Это не трудовой коллектив – это вышколенный отряд спецназовцев, готовых бросаться на амбразуры всеми грудями сразу.

– Что вы, не надо… – я отступала вместе с охранниками. – Да и зачем? Мне же всего три дня осталось!

– Надо, надо, – увещевала начальница отдела кадров. Затем добавила тихо, обращаясь уже не ко мне: – Андрей, запомни адрес, вдруг с пропиской не совпадает. А то что же мы, нашу красотулю и отыскать не сможем, если она простудится, проспит или еще по каким-то причинам потеряется?

Потеряться у меня причины были. И уже предельно серьезные. Она все варианты просчитывает быстрее меня самой.

Глава 5

– Григорий Алексеевич, нельзя сокращать работникам зарплаты!

Эту фразу я репетировала полночи. Но гендиректор почти не отреагировал и продолжил смотреть в документы.

– Почему? Закон запрещает? – отозвался наконец-то.

– Нет! Но разве вы не читали Кейнса?!

– Впервые слышу. Если его экранизировали, то могу глянуть на перемотке. А так я обычно только ужасы и порно смотрю.

– Да я не о том! – я прервала неуместные признания, до которых мне не было дела. – Странно, что вы о нем не знаете – все про него знают! Он описал психологические феномены…

Босс перебил:

– Кейнс может запретить мне то, что не запрещает закон? Этот мир не перестает радовать чудесами.

Вообще-то, в наличии логики ему не откажешь. Потому я просто повторила:

– Нельзя сокращать ставки сотрудникам!

– Тогда зачем мне вылизывать их задницы? В чем выгода?

– О… вы так для себя это называете? Я-то думала, что это называется элементарной вежливостью. Но выгода есть! Вы можете не повышать зарплаты в дальнейшем! – подумала и добавила восторженно: – Годами!

– Не очень-то радостная новость, уборщица. Хотя совсем нерадостная. Не вижу в ней смысла.

– Работа на долгосрочную перспективу, Григорий Алексеевич. Я гуглила этого вашего Кейнса – потрясающий мужик! Он нам с вами ответы на все вопросы дает – люди не замечают падения реальных доходов…

На этот раз перебил он:

– Моего Кейнса? Послушай, уборщица, либо дави меня аргументами, как в прошлый раз, либо дуй работать.

Я бы на этом моменте сдалась, да только знала, что придется снова отчитываться – подчиненные этого человека неосознанно впитали его злость. А я тут, такая прекрасная, оказалась в центре всеобщих чаяний. Потому и продолжила давить аргументами, раз просит:

– Я прямо удивляюсь, Григорий Алексеевич, как вы с вашим характером с поставщиками договариваетесь? Тоже платите им намного больше рыночной цены?

– О, ты еще не в курсе, что изобрели интернет, уборщица? – парировал он. – Давно уже все договора можно пилить через Невидимую Сеть, – мне показалось, что он это произнес будто с уважением, как по имени кого-то назвал. – Я диктую, секретарь интерпретирует, и теперь это твоя работа – а ты все еще стоишь здесь.

– Во-от оно что, – понимающе протянула я. Видимо, в задачи Ирины Ивановны входили еще и переводы языка начальника на человеческий. – Как вы все хорошо придумали, не подкопаешься… Но неужели не было никаких договоров, где требовалось ваше личное присутствие? И что возможные партнеры делали после фразы «в гробу я видал такое дерьмище, как ваше оборудование»?

Он неожиданно, как-то даже слишком резко отодвинул от себя бумаги и уставился на меня. После игры в гляделки спросил очень серьезно:

– Откуда ты знаешь, как в прошлом году проходили переговоры? Это коммерческая тайна! Я найду Иру и выпотрошу ее за открытие секретной информации.

Но я только отмахнулась:

– Что, я угадала? Видите, всего пару дней вас знаю, а уже могу дословно цитировать коммерческие тайны. Намекнуть, в чем проблема, Григорий Алексеевич?

– Не надо, – он нахмурился. – Я слишком умен, чтобы позволять смертным объяснять мне такие простые вещи. Похоже, я мог и не провалить несколько сделок, если бы ты уже тогда работала на меня.

– Я? Я-то здесь при чем? Вы, как вижу, даже с такими провалами успешны. И это, мягко говоря, очень странно. Сильно сомневаюсь, что директоры каких-нибудь заводов стали бы с вами сотрудничать после такого подхода.

– Почему же? – он неожиданно мягко улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное. – Кто-то думал, что я просто такой шутник. В ком-то удавалось отыскать низменные грехи – не представляешь, какие чудеса творит пара ко всему готовых проституток или полтора литра элитного коньяка. И почти все забывали о моем характере, когда я начинал их шантажировать невинными проделками. У меня на каждого возможного партнера досье собрано, но жизнь никого ничему не учит – все новые и новые будущие коллеги по бизнесу попадаются в мои греховные сети. А угрожаю я совсем на другом уровне, чем ты. У меня много талантов, но этот даже важнее способности разбираться в тысяче сортов мармелада.

– Вы сейчас преувеличиваете? – с надеждой уточнила я. – А то мне послышалось признание, что весь ваш бизнес основан на угрозах и шантаже.

– Да перестань, уборщица, все так делают.

– Не все… – я отозвалась, но совсем неуверенно. – Я думала, что давно так никакие вопросы не решаются…

– Напрасно. Я выбрал самое лучше место для жизни! Здесь все говорят о падении нравственности, но когда доходит до дела, то никто не отказывается оказаться в первых рядах эту самую нравственность ронять. А я что? Я просто подкидываю им способы и использую это в своих интересах. Почти невинный овец в стаде.

– Но это же преступление!

– И ты теперь свидетель. Но я не боюсь. Поработаешь на меня месяц-другой – и не будешь сомневаться, что я тебя из-под земли достану, если только осмелишься выдать коммерческую тайну.

– Какой месяц? Мне три дня осталось, включая сегодняшний, – поправила я и поспешила к выходу. – Я уж молчу о том, что многие сделки можно было бы заключить запросто, если ни разу в переговорах не использовать слово «дерьмище». Пойду-ка я лучше, чтобы еще чего-нибудь случайно не узнать.

– Стоять, уборщица, – он заморозил меня окриком. – Благодарю тебя за желание помочь и сократить мои издержки. Я посчитаю, что дешевле: проститутки и частные детективы или мое переобучение. Искренне говорю спасибо. Выпиши там себе премию.

Я все-таки обернулась и выдавила себе под нос:

– Вы еще в свои расходы впишите визиты к психиатру. Ей-богу, он просто необходим. Будет вам вторым советчиком, а то я в одно лицо явно не справляюсь.

Шеф поднял руку и указал на меня пальцем, констатируя отрывисто:

– Наглая агрессивная выскочка, которая искренне желает помочь своему господину и потому не боится говорить даже то, что его может расстроить. Я тебя возвышу, уборщица, если продолжишь в том же духе.

Пальцем у виска я покрутила уже в приемной. А ведь внешне-то здоров, приятен, очень презентабелен. Но что у него там в голове происходит? Он же про наемных убийц не упоминал? Очень надеюсь, что нет, а то я не со всеми признаниями готова жить.

Я уже вообразила себе все причины его успеха – конкурентов убивает, а поставщиков запугивает. Однако чуть позже выяснила, что этим список его заслуг не ограничивается. Оказывается, он и хорошее что-то умеет, а точнее – является обладателем редкого таланта, который и открыл ему путь на потребительские рынки.

Об этом я узнала, когда уносила акты в производственный цех. Там меня перехватил мастер и даже провел небольшую экскурсию по конвейерным рядам.

– Каждый квартал новую линейку запускаем! – он кричал, чтобы в шуме его можно было расслышать. – И все этот сукин сын – в смысле, уважаемый Григорий Алексеевич. Представляешь, он вчера передо мной извинился за последний срыв! Козел! А за тысячу предыдущих срывов кто извиняться будет?! Чтоб с ним самим все то произошло, что он мне обещал! Но, сука, талантливый, чего уж говорить.

– В чем? В оскорблениях? – не поняла я.

– В рецептуре, – изумил мастер. – Он как должность занял, почти всех технологов уволил. Теперь только сам рецепты утверждает – и, скажу я тебе, у него какой-то жуткий талант в этом вопросе. Видала кинцо про маньяка, который запахи все чуял? Так этот с ходу может назвать полный список ингредиентов и пути улучшения рецептов. Реклама рекламой, но если покупатель хоть раз наш мармелад попробовал, то других искать не будет.

– Что вы говорите, – я действительно пребывала в приятном оцепенении – все-таки полезно узнать, что наше производство держится не только на преступной деятельности. Только почти сразу и ответ назрел: – А он точно туда наркоту не добавляет? Вот бы и ответ появился, почему покупатели так на его мармеладе сидят. Намного более логичный, чем такой редкий талант.

– Нет, девочка! Мы же тут на производстве все входные ресурсы видим. Это на самом деле продукт высочайшего качества – в кои-то веки в рекламе не врут.

И тут же, в подтверждение своих слов, вынул из кармана мармеладку, стянул с нее фантик и отправил в рот. А потом и мне горсть предложил, на дорожку до офиса. Я есть не стала – не люблю настолько сладкое. Заодно вспомнилась Ирина Ивановна – она вообще незримо стояла за моим плечом все последние дни – она как раз сластена, но пожирала килограммами леденцы совсем от другого производителя. То ли она знала то, чего не знают остальные, то ли это была ее форма молчаливого протеста против диктатуры босса. Я все же склонялась к последнему.

Прекрасным завершением третьего рабочего дня стало возвращение в офис директора, который уезжал на деловую встречу.

– Сделка подписана, уборщица! – оповестил он. – И без интернета! Еще раз благодарю.

Я уже заканчивала свою работу и распечатывала отчет, который мне девчонки из бухгалтерии помогли составить. Не удержалась и спросила:

– Григорий Алексеевич, я очень извиняюсь, но меня просто распирает! Вы ведь не дурак… не в себе немного, но точно не дурак! Неужели до моих советов вам и в голову не приходило, что можно было вести дела по-другому? Ладно, допустим, вам прямо об этом не говорили, но это ж не настолько сложная наука.

– Приходило, – спокойно ответил он. – В самом начале пути. Но тогда я не справился с этой задачей – суть рвалась наружу, а мне нужно было питаться.

– Эм-м… питаться?

– Ну да. Чужой отрицательной энергией. И тогда я нашел способ и собственную суть кормить, и улаживать побочные эффекты. Но уже немного адаптировался. Твоя заслуга, уборщица, в том, что ты мне об этой задаче напомнила. Проси, чего хочешь!

После такого объяснения у меня назрела только одна просьба: «Дорогой Григорий Алексеевич, к психиатру! Немедленно! Это все, о чем я вас прошу!». Эта мысль перекрыла даже желание попросить перестать называть меня уборщицей с таким восторгом, как будто он произносит «достопочтимый канцлер императорского двора». Но произнесла я, вопреки всем разумным доводам, третье:

– Не урезайте сотрудникам зарплату, ради своего же блага. Но и не оскорбляйте их – считайте это тренировкой. Чтобы потом с контрагентами по привычке не сорваться.

– Договорились. И что мне за это будет?

– Вы не перестаете поражать, Григорий Алексеевич. Вы же сами разрешили просить все, чего хочу!

– И я пошел на эту сделку. Теперь твоя очередь. Так длительные отношения и строятся – ты мне, я тебе, ты мне.

Я просто закатила глаза вверх. Может, у него мозжечок с лобными долями местами перепутались? А мне только два дня осталось продержаться.

– Хорошо, – проговорила по слогам. – И чего же вы хотите?

– Пойдем в мой кабинет. Там хорошая звукоизоляция, если дверь закроем.

– Зачем? – испугалась я. Интересно, вот тот пункт, что мы потом не имеем права подавать иск о моральном ущербе, подразумевает и сексуальные домогательства?

– Я буду на тебя орать, а ты просто потерпишь. Полчаса, не больше. Но с непривычки меня может и разорвать на тысячу черных бесов. Москва не сразу строилась, как говорится.

– А-а, вон вы о чем… Кажется, я даже начинаю понимать вашу больную логику. Дурной для меня знак. Тогда давайте завтра, я беруши куплю. И орите потом, я все равно вас не услышу.

– Нет, так дело не пойдет, уборщица. Ты должна реагировать. Совсем прекрасно будет, если разревешься или захочешь выпрыгнуть в окно. Я не позволю тебе убиться, ведь очень тебя ценю.

Я уже закончила с документами, сложила аккуратно на край стола и направилась к шкафу, чтобы достать свою куртку. И отвечала уже устало, ощущая себя пациентом в той же самой палате:

– Я бы с удовольствием, Григорий Алексеевич, но нафиг не надо. Вам бы в людях разбираться так же, как в сортах мармелада. В общем, я пойду. А у вас, как я поняла, в проститутках много знакомых водится – накиньте сто семьдесят процентов к тарифу и орите, сколько влезет. Думаю, они и разревутся, если очень надо.

– Гениально, – выдохнул он. – Я обычно проституток по другому назначению использовал, но почему бы и не расширить их функции?

– Вы меня только про то назначение не просвещайте, я вас умоляю. Я хоть и совершеннолетняя, но не настолько, чтобы всего вас мысленно объять. В общем, я пойду, до завтра и хорошего вечера!

– Подвезти, уборщица? Я уже года два как научился водить машину.

Предложение меня удивило до смеха:

– Спасибо, не надо. Там внизу целая компания мужчин с тем же желанием. Буду выбирать по выражению лица и марке авто, хотя ни черта не смыслю в марках авто.

– О, ты пользуешься такой популярностью? – он зачем-то шагал со мной рядом уже по коридору.

– С некоторых пор, – неопределенно ответила я. Но потом зачем-то добавила, припомнив, как он пытался меня уязвить: – Не все мою оболочку считают невзрачной!

– Вообще-то, я не удивлен. Ты невзрачна, но обладаешь такой черной душой, что в хитрости даже мне можешь советы давать. Мужчины обычно на подсознательном уровне выбирают таких стерв.

– Я стерва? – немного притормозила от возмущения. – Или вы все-таки решили меня вне кабинета достать без всякой звукоизоляции? Так не выйдет! Я, знаете ли, тоже за словом в карман не полезу – и могу вас такими нижнетагильскими матами покрыть, что вам мой кофе пенкой от латте покажется!

Он придержал меня за локоть и немного наклонился. У него, кстати говоря, глаза мутно-зеленые – какого-то неопределенного оттенка, но сейчас они будто слегка потемнели – странный визуальный эффект, возможно, от освещения.

– Уборщица, а по какому тарифу ты сможешь поработать проституткой, на которую можно поорать? Кажется, ты идеальна.

Это было уже слишком! Я выдернула локоть и зашипела на него, не сдерживая ярости. Вот только про маты я немного преувеличила, потому и слова подбирались плохо:

– Послушайте вы! Выбирайте выражения! Я вам не шлюха! Вы сами шлюха, раз всех такими же считаете!

– Спасибо, этот свой грех даже отрицать не могу. Еще претензии?

– Да пошли вы! В… анальное отверстие! И поглубже! И вообще, на абстрактном фаллосе я вертела все ваши оскорбления, ясно? Я провела многократный коитус с вашей матерью, хотя это технически невозможно! – сама услышала, как нелепо это звучит, и расстроилась: – Ох, блин, никогда не думала, что мама-филолог и папа-краевед такую дурную наследственность мне передадут – даже высказаться нормально не умею!

– Да нет, отлично прозвучало, оригинально, – одобрил босс.

– Тогда до завтра, – смиренно повторила я. – И не надо за мной идти, умоляю. А то мне перед вами не стыдно, а перед самой собой – очень.

Третий день отбывки в дурдоме закончился не на самой позитивной ноте, но я радовалась тому, что закончился. О, сколько нам открытий чудных готовят еще два дня, я уже даже предполагать боюсь.

Глава 6

И вдруг все тревоги закончились. Вот на полном серьезе. Григорий Алексеевич превратился в какого-то тактичного джентльмена, от которого я ждала подвоха – но так его и не дождалась. Он абсолютно спокойно выдавал распоряжения, не сыпал оскорблениями и с остальными сотрудниками демонстрировал чудеса переобучения. На фоне того, что он согласился пока не снижать рабочим оклады, это выглядело прорывом. И я не без оснований вписывала этот прорыв в свои заслуги. Плохо то, что не без оснований и все работники вписали это в мои заслуги. Орден мне не предложили, но я и сама не дура – понимала, что так просто меня без ордена не отпустят.

Потому и требовала отчета теперь с Маргариты Семеновны:

– Нашли секретаря?

– Ищу, Любаша, ищу, – в пятый раз ответила она одно и то же.

– Кандидаты хоть есть? – я надавила.

– Полно! – фальшиво обрадовалась она. – А тебе не хотелось бы…

– Не хотелось! – отрезала я, без труда угадывая конец фразы. – Я вам больше скажу, Маргарита Семеновна, сейчас мое место действительно привлекательно. Лично я за весь сегодняшний день только улыбалась. Не ваши бы каблуки, так вообще сплошное наслаждение жизнью. Кстати говоря, Григорий Алексеевич, оказывается, очень приятный мужчина. Как директор, конечно, не подумайте чего хорошего. Распоряжения понятные и однозначные – исполняй не хочу. При ошибках не ругается, а просто говорит переделать. Может, Ирину Ивановну вернуть? Она же идеальный секретарь!

Начальница отдела кадров тяжело вздохнула:

– Уже пыталась, Любаш. Она трубку бросила, как только поняла, откуда звонят. Ты же понимаешь, что никто в твои рассказы так запросто не поверит. Даже мы сомневаемся, хотя и видим подтверждения… Инерция! Сложно спорить с законами физики!

Я не могла с ней не согласиться. В конце концов, мне тоже трансформация босса казалась какой-то неуместной и необъяснимой дикостью. Люди способны меняться в хорошую сторону, я в это верю, но никто не меняется кардинально за три дня! И чаще всего после такого оборота следует жестокий рецидив. Но лично меня это уже касаться не будет, потому я повторила строго, как заученный речитатив:

– Послезавтра у меня семестр начинается, Маргарита Семеновна. Здесь останусь в должности уборщицы. Но уволюсь, если вы только снова заведете свою волынку. Потому сейчас я по-приятельски интересуюсь – есть кандидаты?

Вот теперь она покривилась и ответила более искреннее:

– Есть, конечно, Любаш. Я же только зарплату афиширую, и ничего больше. Но выбор все равно сложный. Я никак не могу определиться, кого меньше жалко: выпускницу Гарварда или профессионала с тридцатилетним стажем работы. Молодую, образованную умницу, которая много лет вкалывала на учебе, или пожилую женщину, у которой за всю жизнь не было ни одного служебного замечания…

– А меня, получается, вообще было не жалко? – уточнила я.

– Жалко. Но иногда на алтарь надо принести одного петуха, чтобы все остальные петухи выжили.

Теперь я у виска покрутила прямо на ее глазах и констатировала:

– Ну хоть тенденция понятна – сначала шеф был не в себе, а потом он просто перекинул проказу на вас. Круговорот зла в природе. Но вы меня услышали, а я пойду еще порядок в документации проверю – пусть выпускнице Гарварда потом будет легче принять дела.

На выходе из кабинета я услышала:

– А, то есть ты ее выбрала? Ладно. Я тоже беспокоилась, что у женщины в возрасте уже не то здоровье!

Никого я не выбирала, но спорить не стала. Они меня тут каким-то светочем назначили и каждую оговорку ловят. Но вряд ли это мои проблемы.

Утром пятого дня молодая и очень привлекательная девушка со строгой прической безупречно прошла собеседование. Я, услышав одобрение начальника, потерла руки. Но когда она поспешила оформлять документы, чтобы с завтрашнего дня засесть на мое место, я ее догнала в коридоре.

– Татьяна, подождите!

– Что такое? – она окинула меня холодным взглядом. То ли так просто выглядело с высоты ее роста, то ли я все-таки не казалась презентабельной в сравнении с ней.

– Поздравить вас хотела! – начала я издалека.

– Благодарю, – она красиво улыбнулась. – Но я и не сомневалась в успехе. Вы знаете, с каким восторгом приглашали меня на собеседование сюда?

– Догадываюсь, – я постаралась не поморщиться, представляя заискивающий тон Маргариты Семеновны. Продолжила увереннее: – И желаю вам большой удачи на этой должности!

От настоящего искреннего комплимента она немного расслабилась. И даже выглядеть стала проще и человечнее. Тон голоса немного понизила, разрешив себе немного любопытства:

– Простите за бестактный вопрос, а за что вас увольняют?

– Меня не увольняют. Я сама перехожу обратно в уборщицы! – произнесла это с огромной радостью, только потом догадалась, как это может звучать со стороны. И Татьяна подтвердила свой шок выпученными глазами и длинным «о-ох». Потому объяснила спешно: – Да нет, это не наказание, просто я еще учусь! Меня сюда на несколько дней впендюрили, пока нового петуха – тьфу, привязалось! – нового прекрасного специалиста, как вы, не найдут. С чем вас от всей души и поздравляю!

– Спасибо, – неуверенно отозвалась она, но на меня начала смотреть как-то иначе.

Ну, может, выпускницам Гарварда как раз так и надо смотреть на уборщиц, я не в курсе. Но я заразилась страхом Маргариты Семеновны и потому вознамерилась подыграть коллективному интересу:

– Татьяна, вы после оформления зайдите ко мне ненадолго. Проведу вам инструктаж. В секретарских делах я и сама толком не разобралась, мне по многим вопросам помогали, но есть кое-что, что вы непременно должны знать. У нашего директора очень специфические вкусы…

Она как-то вытянулась, непонятно улыбнулась и бровь изящно изогнула. Явно неверно поняла, потому я добавила:

– Да нет, не в том, на что вы понадеялись! В кофе. Если это вообще можно назвать кофе… Короче, вы заходите, я научу!

Она не успела ответить, поскольку из приемной раздался голос Григория Алексеевича:

– Уборщица, ты опять на работе не работаешь?

– Что вы, – ответила я спокойно. – Если я даже не работаю, то всегда думаю о работе. И на том мне спасибо.

Подмигнула обескураженной Татьяне и поспешила обратно. В конце концов, я ответственно завершу этот день на приятной ноте.

Многое получилось сделать на приятной ноте, но отнюдь не завершить этот день. Перед обеденным перерывом босс остановился перед моим столом и заявил:

– Уважаемая уборщица! Скоро ты снова станешь для меня несуществующим человеком. В том смысле, что мы перестанем видеться, ведь я не бываю в офисе в то время, когда здесь убираются.

– Все верно, Григорий Алексеевич, – я не могла перестать улыбаться. – Последний денечек. Вы тоже радуетесь?

– Пока не определился. Но приглашаю тебя на совместный обед. Почему бы не отпраздновать, если можно отпраздновать?

Я несколько удивилась:

– Праздновать-то есть что, но думаете, это уместно? Все-таки вы гендиректор, а я… ну, вы сами постоянно напоминаете, кто я.

– Думаю, что правила соблюдают только те, кто не умеет их нарушать, – он абсолютно очаровательно улыбнулся. – Собирайся, у меня столик заказан.

Пожала плечами и не стала возражать. Он все еще странный, но по-детски искренний. Да и не приходилось мне еще обедать в столичных ресторанах, почему бы и не пережить такой опыт – особенно когда я уже ничем не рискую, а новую жертву как раз сейчас юридически оформляют на алтарь.

Машину он вел сам, и за это время я немного поседела. В обеденное время в центре города постоянно пробки, но ему удавалось превышать скорость даже между заторами. Я не из пугливых, но такое вождение любого насторожит.

– Мы куда-то спешим, Григорий Алексеевич? – поинтересовалась нейтрально.

– Не беспокойся, уборщица, у меня безупречная реакция.

– Я-то не беспокоюсь. Но вокруг сотня водителей, которым это не объяснишь.

– Почему я должен кому-то что-то объяснять, если они ничего мне не дают взамен?

Я даже обрадовалась следующей пробке – в ней хочешь не хочешь, а газ до упора не выжмешь. И говорить можно спокойнее:

– Не им, а гаишникам. Полагаю, они всю зарплату окупают только с ваших штрафов.

Босс о чем-то задумался и сказал, словно отвечал на какой-то очень серьезный вопрос:

– Да, штрафы бывают. Но я решил, что эти издержки могу себе позволить. Дело в том, что вся моя природа требует полета – я будто сам разворачиваюсь, не выходя из тела. Вечерами выезжаю туда, где не так многолюдно и уже ни в чем себе не отказываю.

– Не хотела бы я попасться на пути вашей машины там, где вы себе ни в чем не отказываете.

– На моем пути вообще оказываться чревато, уборщица. Я же моральными дилеммами не ограничен. Но и на этот счет не беспокойся – я живу так, чтобы как можно реже привлекать внимание властей.

– Очень утешает.

Сам обед прошел примерно в том же забавном русле, где он бесконечно выражался непонятными метафорами. Блюда были роскошными – Григорий Алексеевич по моей просьбе сам заказал. И, признаюсь честно, ничего вкуснее я в жизни не пробовала. Но заодно и вспомнила:

– Мне говорили, что у вас какие-то неординарные вкусовые рецепторы – особый талант, который встречается крайне редко!

– Такой, как у меня, вообще больше не встречается, – нескромно ответил он. – Да, этот дар есть.

– А как он выявился? – мне было действительно интересно. – Вы где-то учились на дегустатора? Или это наследственность?

– Вряд ли. Видишь ли, уборщица, я изначально рожден с даром разбираться во всех человеческих грехах. Чревоугодие – только один из них. И я очень удачно придумал, как эту способность монетизировать.

– О-о, ну тогда нам всем повезло, что вы решили зарабатывать именно на чревоугодии, а не на чем-то еще. Раз вы сами упомянули, то не расскажете о своем детстве?

– Ты наглая, но это уже слишком, – упрекнул он неожиданно.

И я смутилась:

– Извините, не думала, что прозвучит неуместно. Я просто на себя примеряю – мне ничего не стоит рассказать о семье или месте, где родилась. Хотите, расскажу?

– Вообще нет.

Такой ответ заставил меня усмехнуться. Зато салат вкусный – не зря сюда выбралась. Он тоже ел, но как-то совсем немного – больше ковырялся вилкой. Фигуру, наверное, бережет. Хотя такую фигуру не грех и поберечь. Просто забавно видеть подобное в исполнении мужчины. Или сыт? Но он до обеда жрал только мой кофе – наверное, очень калорийное мессиво.

И вдруг он зачем-то начал отвечать на вопрос, который я посчитала закрытым:

– Я родился так давно, что вообще не помню те времена.

– Никто не помнит, как он родился, – я едва не рассмеялась. – А «давно» – это лет тридцать назад? Или целых тридцать пять?!

Сарказм прозвучал открыто, и мне действительно было смешно. Он же вдруг тоже улыбнулся – возможно, отреагировал на мою попытку сдержать смех.

– Да. Плюс-минус.

– Спасибо за откровенность, Григорий Алексеевич. Я из этой неформальной беседы узнала о вас столько много ничего нового! Вы всегда скрытный, или это я лезу не в свое дело?

– Я скрытный, и ты лезешь не в свое дело. Но самым наглым представителям рода человеческого это позволительно. Что еще тебя интересует из того, что ты не знала?

Я даже про роскошное рагу позабыла и с улыбкой развела руками. И почему его все так боялись? Он просто выражается странно, но совершенно неагрессивен в ответ на прямолинейность! И, раз позволил, спросила:

– Вы женаты? Вы не носите обручальное кольцо, хотя так все мужчины делают, которые разбираются в человеческих грехах.

Он смотрел на меня пристально, но в глазах без труда читался смех.

– Зачем тебе ответ на этот вопрос? Хочешь стать моей женой, раз смогла стать секретаршей?

– Нет, конечно! – я содрогнулась. – Просто интересно знать, существует ли в мире такая уникальная женщина, которая ждет вас дома.

– Мне тоже интересно знать, существует ли в мире женщина, которая будет ждать меня дома, возвращающегося всегда в сопровождении пяти других женщин.

Я вначале рассмеялась, но осеклась, предположив, что он не шутит:

– Неужели сразу пяти?

– Плюс-минус.

– И всегда разных?!

– Не знаю точно. Я не всегда их запоминаю.

– О-о, – я протянула, но уважительно не получилось. – Чувствую, как жизнь проходит мимо меня.

– Это можно легко изменить. Что ты делаешь сегодня вечером?

Теперь я все-таки расхохоталась – ну шутит же, очевидно! Притом довольно смешно, если успевать распознавать юмор.

– Нет, увольте! Хотя вы уже. Только сегодняшний день осталось доработать.

Он немного наклонился вперед, и мне снова показалось, что мутно-зеленые глаза потемнели. Кстати говоря, ему карий шел бы намного больше. Или вообще ярко-желтый, если не красный. Вот никому бы красный не пошел, а ему – как-то даже легко представилось. Наверное, тип внешности такой необычный, вот подсознание и дорисовывает совсем нестандартные детали.

– Уборщица, а может, ну ее, эту работу? Закажем хорошего вина, останемся здесь и еще поболтаем.

– Заманчиво! – сыронизировала я. – Особенно после ваших признаний, как вы досье на конкурентов собираете. Я вам не конкурент, и досье на меня получится не самым интересным, но иммунная система уже насторожилась. Да и надо же вашу Татьяну научить варить кофе!

– Мою кого?

– Секретаря нового.

– А, конечно. Обязательно научи ее варить кофе, я почему-то сам об этом и не подумал.

Я припомнила Татьяну и ее не слишком приятный взгляд в мою сторону, но обсуждать это в присутствии работодателя, конечно, не собиралась. Потому сказала среднее, что нельзя отнести к неприязни:

– Вам она понравилась на собеседовании? Такая образованная, деловая, стильная. Вообще крутая!

– Вообще крутым в моей фирме буду только я – отныне и во веки веков. Нельзя двум хищникам жить на одной территории. А она не хищница, хотя сама убеждена в обратном. Она просто готова на все. Уже завтра после обеда она залезет под стол и сделает мне минет.

Я вскинула ладонь, прерывая:

– Избавьте меня от таких подробностей, ради бога!

– Ради которого из богов? – он непринужденно улыбался. – Я веду к тому, что по-настоящему сильный человек не готов на все – он делает только то, чего сам хочет, и лишь временно терпит некоторые издержки ради цели. Если уж и есть в моем подчинении зубастая нечисть, так это ты.

– Я?!

– Конечно. Захотела показаться на видеосъемке – показалась. Захотелось стать секретаршей – стала. Надоело – вернулась в уборщицы. Не понравились оскорбления – начала шантажировать и угрожать. Всех вокруг заставила теми же угрозами служить тебе – думаешь, я не знаю, что все отчеты тебе составляли другие?

Я немного смутилась:

– Все было не совсем так, Григорий Алексеевич. Но рада знать, что хотя бы с вашей стороны выглядело так. В действительности-то, это совсем не я заставила всех помогать мне, а вы. Я достаточно тонко намекнула или надо поподробнее?

– Тогда и я тонко намекну: если мы подружимся и продолжим общение, то когда-то ты станешь настоящим монстром. Не то чтобы я мечтал вырастить себе конкурента, но на самом деле я немного скучаю из-за того, что давно не встречал настоящей конкуренции.

– Упаси меня институт! – я отодвинула тарелку. – Григорий Алексеевич, еда здесь прекрасная. Чего нельзя сказать о нашем разговоре.

Он не стал уговаривать и позвал официанта, чтобы принес счет.

– Хорошо, тогда в офис. В конце концов, дела действительно нужно делать по расписанию. Они тогда идут лучше.

Я опомнилась:

– Ой, а можно я на автобусе?

– Зря опасаешься, уборщица. У меня идеальная реакция. Потому если я захочу тебя убить, то сделаю это иным способом – не таким, которому найдутся свидетели.

– Инфарктом? – не удержалась я.

– Не в твоем случае. Или очень небыстро.

– Утешает!

– Утешайся. Из меня вообще плохой утешитель. Но на качестве мармелада это не отражается.

С этим сложно спорить. Он стал вежливым и почти тактичным, но какая-то козлиная сущность все равно наружу лезет. Если это все юмор, то очень черный, не каждому по зубам. С другой стороны, я признала, что разговаривать с ним по-человечески вполне можно и в некотором смысле интересно. Много ли на свете настолько необычных людей? И они должны быть – для внесения в мир потрясений.

Инструктаж для Татьяны возле кофемашины я провела. Но она вообще перестала разговаривать и пыталась прожечь мое плечо презрительным взглядом. А после долгой паузы выдала:

– Я поняла, это зависть! Тебя вышвырнули с должности, но я-то здесь при чем?

– Да он серьезно пьет только такой и очень хвалит! И никакой зависти нет! – чуть было не добавила, что ей тут коллективно все сочувствуют и уж точно никто не мечтает очутиться на ее месте.

Попыталась убедить, но безрезультатно. Потом плюнула и попрощалась. В конце концов, это уже не мои сложности. И если ее завтра случайно доведут до инфаркта – не моя вина, я сделала все возможное.

В конце дня заглянула в кабинет директора, куда незадолго до того вошла главбух. Я хотела передать все дела в идеальном состоянии, и как раз было бы неплохо, если и Елизавета Николаевна еще раз окинет их взглядом. Стучаться и не думала, вообще в голову не пришло, поскольку по необходимости и если не проходила встреча с посторонними людьми, всегда так делала. И застала кошмарную сцену, которая заставила меня вылететь в приемную, бросить папки на стол и оставить должность на десять минут раньше, чем я рассчитывала.

Пока ехала домой в электричке – желающие меня подвезти отчего-то возле входа закончились – вспоминала с содроганием и анализировала. Первым объяснением, вызвавшим как раз подобную реакцию, было начало сцены для взрослых. Уж слишком интимная поза: директор держал пожилую женщину в руках, а она изогнулась, как в старинных фильмах, приоткрыв рот и ожидая страстного поцелуя. Отвращение не заставило себя долго ждать – про нашего директора я была готова думать сколь угодно плохо, но такая же мысль о Елизавете Николаевне в голове не умещалась. Она же замужем, серьезная и зрелая женщина! Кейнса вон читала, которого, кроме нее, никто не читал! И она точно не из тех, кто готов на все.

Но поостыв, я соображала лучше и вспоминала четче. Что-то в той сцене было не так, какая-то несостыковка, которая будто перечеркивала первое объяснение. Уже через полчаса странность осозналась: Елизавета Николаевна даже если и была готова на все, то в любом случае при моем появлении вскрикнула бы, как-то дернулась, испугалась, что их застукали. Просто рефлекторно, это нельзя контролировать! Даже шеф глянул на меня и слегка вздрогнул. Но женщина словно пребывала в беспробудном трансе, она так и замерла в своей позе с широко открытым ртом. Я во все готова поверить, в том числе и в то, что солидная женщина поддалась греху похоти, но только не в то, что она вообще не отреагировала на мое появление.

Завтра сразу после института рвану в офис – то ли написать заявление на увольнение, то ли лично убедиться, что Елизавета Николаевна жива и здорова. Почему-то я очень в этом сомневалась, как будто все шутки нашего директора вдруг перестали казаться совсем уж шутками.

Глава 7

Но Елизавета Николаевна все еще существовала и все еще имела силы удивляться:

– Люба, а ты зачем здесь в такую рань? Соскучилась по дневному графику работы?

Пришлось поглядывать на нее искоса и отыскивать какие-нибудь признаки смущения после вчерашнего, а по ходу дела придумывать разумное объяснение:

– У меня завтра смена. А я просто по пути из института зашла. За пять дней привыкла видеть вас всех постоянно.

– А-а, переживаешь, как новенькая секретарша прижилась? – поняла другая сотрудница бухгалтерии. – По тебе сразу видно, что очень ответственная, не можешь уйти и не оглянуться.

– Именно! – Я без приглашения заняла свободный стул. – Кстати, как она прижилась?

– Пока непонятно, – Елизавета Николаевна пожала плечами. – Она не ты и не Иринка – с такими, как мы, впечатлениями не делится. Но, кажется, Татьяна прекрасный специалист!

– Сучка высокомерная, – выдохнуло хором у меня за спиной, отчего я усмехнулась.

– Выбирай слова, Регина! – главбух каким-то образом сразу распознала инициатора и повторила с нажимом: – Прекрасный специалист!

– На безрыбье и рак рыба, – отозвался кто-то уже не Регининым голосом.

В общем, ситуация была понятна – руководители счастливы, что мое место не пустует, а простые смертные невольно отмечают, что новенькая секретарша немного отличается от доброжелательной и приветливой Ирины Ивановны и от совсем-рубахи-парня – меня. Но это, конечно, мелочи. В конце концов, у них и сам директор не настолько уж обычный человек, чтобы ему под нос совать обычную помощницу.

Меня же беспокоило другое намного сильнее – вчерашняя сцена, которую я так и не могла себе окончательно объяснить. И Елизавета Николаевна очень успешно делала вид, что вообще ни о чем спорном не помнит. Потому пришлось намекнуть:

– Извините, Елизавета Николаевна, что вчера не попрощалась, когда вас в кабинете шефа застала.

– В кабинете? – она очень правдоподобно нахмурилась. – А, да, я же ему приказ на подпись заносила, ты за это время ушла. Ничего страшного, Люба, как будто я не понимаю, как ты рвалась убежать с должности.

Я приблизила к ней лицо, не разрывая зрительного контакта. Все верно, ей и следует от этого взгляда напрячься и задуматься о своем поведении. И, разумеется, я поднажала:

– Я не попрощалась из-за растерянности. Так меня удивило… к-хм… то, что вы там делали.

Она взгляд почему-то не отводила и так же прожигала меня, как если бы именно я обязана была немедленно объясниться:

– Приказ подписывала? И точно, столько лет работаю, а такой ужас в первый раз провернула. На этой неделе. Люба, мне кажется, или ты к чему-то клонишь?

Что ж, видимо, все-таки растеряться придется мне. Я поморгала – картинка не изменилась. Но женщина еще и сама какую-то нелепицу в оправдание выдумала:

– А! Ты про приказ о премии цеховым мастерам? Так это ж обычная практика по итогам квартала, если план перевыполнен! Намекаешь, что твою премию через бухгалтерию не провели? Так и уговор был другим. Кстати, вот же твой конвертик – все, кто обещал, скинулись, мы люди честные.

Я одеревеневшей рукой конверт взяла, но открывать не стала. И без того не сомневалась, что деньги мне выплатят. Скорее всего, они собрали сумму сразу же, как только я в первый день явилась в приемную по нашей сделке. Теперь мне даже неудобно было брать, ведь никаких чрезвычайных стрессов пережить так и не пришлось. Но я взяла, поскольку один серьезный шок все-таки был – и его участница теперь очень прекрасно разыгрывает, что его не было. Настолько превосходно у нее это получалось, что я охнула, внезапно осознав, что она не притворяется – Елизавета Николаевна действительно не помнит, что происходило в кабинете! Или ей на большой сцене равных не было бы.

Но как такое возможно?

– Вы хорошо себя чувствуете, Елизавета Николаевна? – я поинтересовалась осторожно. А для себя самой начала отыскивать повышенную бледность на ее коже.

– У меня к тебе тот же вопрос, Любаш, – засмеялась она. – Странная ты сегодня. У меня ощущение, что я тебя по голове кирпичом вчера огрела, а потом об этом забыла. Но последствия вижу.

Примерно так все и было. Я не хотела больше отвлекать их от работы, потому и попрощалась. Заявление на увольнение писать не стала – успею еще. Как раз после того, как самой себе отвечу, что за несусветную дичь вчера лицезрела. И не бывало ли и со мной такого же – может, я тоже что-то немыслимое творила, но по какой-то причине об этом забывала? Я не склонна к мистицизму, вообще очень рациональна, но неприятные мурахи пробрали. Они любого рационального человека пробирают, когда он сталкивается с тем, что сразу объяснить не может.

Следующим вечером я бежала на уборку офиса, как на праздник. Ну да, я всегда на уборку бегу как на праздник, но на этот раз дело было не только в магии обращения грязного помещения в чистое. Напевая себе под нос, я очень быстро закончила с отведенной территорией, успела перекинуться парой слов с напарницами, которые убирали цех, а кабинет директора оставила напоследок.

И там устроила обыск – этим я и раньше грешила. Кстати говоря, воспоминание добавило неприятного трепета в мышцы: ведь я посчитала директора странным задолго до того, как познакомилась с ним ближе! Уже тогда выискивала какие-то признаки личных вещей и их не находила. Не говорит ли это о том, что интуиция еще до появления первых аргументов что-то мне подсказывала?

Ничего интересного я не нашла и на этот раз. Привычно разложила канцелярию и до блеска начистила поверхность стола. Еще раз прошлась влажной тряпкой по всем полкам, еще раз протерла стол. Ничего! Может, мне не на бухгалтера надо учиться, а на частного детектива? Нулевые результаты, зато как хорошо смотрюсь в этой роли.

Вот были бы у меня микрокамеры или прослушивающее оборудование – я бы развернулась. Хотя любой уважающий себя частный детектив на моем месте обязательно нашел бы способ выкрутиться – например, проследить за директором вне офиса. Но я не имела представления, где тот живет… Зато – и эта мысль заставила заколотиться сердце быстрее – я знаю, где и во сколько он ежедневно обедает. Чем не возможность взглянуть на хищника в естественной среде обитания?

Через неделю у меня как раз в это время факультатив по политологии – не беда, если пропущу. Ресторан дорогой, но мне волею случая как раз подкинули хорошую сумму денег, в которой я не особенно нуждалась, но приняла. Ее хватит и на ресторан, и на парик, и на очки в пол-лица. Один разочек только гляну на мужчину, когда он не знает о наблюдении, и сразу же успокоюсь. Если ему только не приспичит как раз в этом эксперименте подкинуть мне поводов для беспокойства.

Парик был рыжим и довольно пышным – мне кажется, такое густое каре из реальной головы невозможно вырастить. Но я выбрала его, едва примерив, – такая прическа меняла меня до неузнаваемости. Пришлось, кроме очков, купить себе еще и широкое платье, которое сильно меня зрительно полнило. Не особенно мне идет, зато рушит привычные ассоциации. Столик забронировала заранее по телефону – специально в другом конце зала, поближе к окнам и подальше от директорского места. Но такое, чтобы мне хотя бы издали было все видно. Содрогнулась от цены за резерв, но быстро о ней забыла – эти деньги я не слишком большим трудом заработала, чтобы пожалеть их на удовлетворение настоящего любопытства. Ну и зеркало однозначно подтверждало, что узнать меня с расстояния двадцати шагов просто невозможно.

Пришла на полчаса раньше. Села полубоком, очки оставила на носу. Заказала то же блюдо, которое здесь уже пробовала – и официанта своей уверенностью порадовала, и не рисковала нарваться на несъедобный сюрприз. Развернула глянцевый журнал, чтобы тщательно и очень долго изображать беззаботный отдых во время трапезы. Не надо сейчас смеяться и говорить, что с журналами в рестораны ходят только предынсультные брокеры, у которых нет возможности даже на секунду вынырнуть из рабочего режима. Зато поза сразу становится расслабленной и руки чем-то заняты, что немаловажно, когда ты в такие места являешься в одиночестве и исключительно для слежки.

Григорий Алексеевич проследовал к своему столу именно тогда, когда я ожидала. В тринадцать ноль-ноль он выходит из кабинета, а потом несколько минут пугает нормальных людей своим вождением. Я беззаботно перелистнула страницу и уставилась на очередную рекламу тонального крема. Даже если директор просто пообедает и уйдет, я смогу выяснить, как он общается с местными официантами, перенес ли свою неожиданную вежливость на них, что, по сути, будет являться доказательством или опровержением его двуличия.

Но еще на странице с тональным кремом раздался его голос – и, к сожалению, не в адрес официантов:

– О, уборщица? Рад встрече.

Я сначала челюсть уронила, лишь затем со скрипом повернула голову в его сторону. Пришлось с ужасом убедиться, что он уже в трех метрах от меня и явно не встретил какую-нибудь другую «уборщицу», что здорово подняло бы мне настроение.

Как? Как он меня узнал?! Причем моментально и с такого расстояния! Я могла обманываться по поводу изменения своей фигуры фасоном платья, но никто – ровным счетом никто на свете – не вглядывается в первые же секунды в каждого посетителя в зале, чтобы убедиться, не переодетый ли это знакомый!

Удивление мое уже с лица не сотрешь, потому я решила его использовать – и самым дурацким образом, пришедшим на ум:

– О, Григорий Алексеевич! Я и забыла, что вы тоже любите это место!

Ну да, звучит предельно натурально. Особенно от девицы в рыжем парике и гигантских очках под стрекозу. Но он движение не остановил, а на последнем шаге закончил фразу:

– Раз случайно встретились, пересаживайся ко мне. Мне твое место не нравится – не люблю столько дневного света и избегаю, если есть возможность. Поболтаем, как дела идут.

Да провались ты сквозь землю, раз у меня никак не получается! Ну чего ты прицепился – видишь же, что я тут явно не для приятельской болтовни. Вслух я ответила, однако, совсем иначе:

– Извините, Григорий Алексеевич, я сейчас к семинару готовлюсь, – кивнула на открытую страницу журнала. – Потому, с вашего позволения, я бы хотела остаться за своим столиком.

– Только так? – спросил он странно.

– Только так, – отреагировала я, поскольку иначе было не отреагировать.

Но он приподнял руку и щелкнул пальцами. Подлетевшим официантам указал на меня, на свое место и коротко что-то пояснил. Это было похоже на бесталанный фокус – вжух, и сразу трое подбежавших мужчин хватают мой столик и тащат туда, куда показывают. А потом за мной возвращаются и с округлившимися глазами окружают. Они теперь и меня с моим стулом туда же потащат?

– Что вы себе позволяете? – закричала я, вскочив на ноги. – Я думала, это приличное место!

– Очень, очень приличное! – вкрадчиво заметил один. – Но вы же знакомы с нашим VIP-клиентом! Вам там будет намного удобнее! Мы исключительно из ваших интересов готовы помочь!

Из моих интересов, как же. И фокус называется: «Он столько бабла оставил в нашем ресторане, что если прикажет тебя перетащить к нему кусками, то мы спросим только, нарезать дольками или соломкой».

Сцена была настолько вопиющей, что я начисто забыла о своем замешательстве. Наоборот, почувствовала себя вправе возмущаться. Потому гордо подняла голову и церемонно прошествовала к уже перенесенному столику. Заявила довольно громко:

– Григорий Алексеевич, а я решила, что вы стали другим человеком! Судя по всему, только на словах!

– Садись, уборщица, – ответил он, открывая меню. – Ты тоже должна обрадоваться этой встрече, ведь тебя, скорее всего, гложет вопрос, что же такое произошло тогда, когда ты еле успела унести ноги. Ноги унесла, а вопрос остался.

У меня слабо дрогнул голос:

– И вы ответите?

– Отвечу. Если сначала ты ответишь на мой вопрос – почему не выполнила свое обещание научить моего нового секретаря нижнетагильскому рецепту? Уже который день, как я не могу себе объяснить твою безответственность.

Я рухнула на стул. Тут все-таки обещания дают, что безо всякой слежки раскроют самые страшные тайны. Какой из меня частный детектив, испугайся я сейчас? Взяла себя в руки, сняла очки, а заговорила спокойнее и увереннее:

– А у меня к вам пока другой вопрос, Григорий Алексеевич, намного проще.

– Начинаешь с аперитива? Отличная привычка. Спрашивай.

– Как вы меня узнали? – я поймала его взгляд и продолжила: – Я имею в виду, неужели мои волосы и все остальное не сбили вас с толку?

Он несколько секунд смотрел, а потом его глаза на секунду расширились:

– О, точно. Ты сделала новую прическу? Теперь вижу.

– Что, простите? Вы не шутите?

– Часто не замечаю таких вещей. Но это свойственно большинству мужчин и нередко является предметом насмешек.

– Да я ведь совсем другая! Уверена, что появись я перед родной мамой в таком виде, она бы и то несколько минут соображала! А вы сразу узнали!

– А, это я по запаху, – в который раз отшутился он и решил объяснить: – Я серьезно, уборщица, у меня не только вкусовые рецепторы развиты.

– Серьезно? – я вылупилась на него. – И чем же я пахну? Чистящим порошком и тряпкой?

– Иногда. Но сейчас – дешевым шампунем и второсортной помадой.

– Ну спасибо! Ваши комплименты сложно переоценить!

– Я здесь не для того, чтобы тебе льстить, а чтобы мы ответили друг другу на вопросы. Итак, чем ты оправдаешься за то, что не научила Татьяну варить кофе?

Я улыбнулась ему со всем скепсисом, на который была способна:

– Во-первых, я вроде и не обязана уже оправдываться. Во-вторых, я ее учила, но Татьяна решила, что я издеваюсь. Все бы так решили на ее месте. В-третьих, она для вас «Татьяна», а не «чмошница» или «выпускница Гарварда», то есть заслужила право носить имя. Это говорит о том, что она прекрасно справляется и без моего кофе.

– Но научишь? – улыбнулся теперь и он. Почему-то с тем же скепсисом.

– Без вопросов. Если она сама ко мне с этим обратится. Нельзя же поймать человека и насильно его заставить что-то делать.

– Вообще-то, можно, и это довольно весело. Но не в рамках современного Уголовного кодекса, потому сейчас не об этом. Итак, ты явилась сюда, чтобы понять, что тогда увидела в моем кабинете?

– Я явилась сюда, чтобы пообедать! А тут вы – какая неожиданность!

– А очки нацепила не для того, чтобы я тебя не узнал?

– Очки вы, получается, заметили, – констатировала я.

– Сложно не заметить солнцезащитные очки в помещении. Я и сам одно время думал носить темные очки везде, но не стал – побоялся выглядеть клоуном. Ты того же самого не побоялась. Я уже говорил, что ты радуешь меня все сильнее?

– Давайте уже к делу, Григорий Алексеевич, – я отмахнулась от двусмысленной похвалы. – Так что у вас с Елизаветой Николаевной произошло? Меня от любопытства разорвет.

– Расскажу, ведь я обещал. Видишь ли, я молодой мужчина, двадцать два часа в сутки свободный, потому имею право иногда поддаваться грехам. А грехи я очень люблю – все из них, даже те, о которых ты не слышала. Мой главбух – прекрасное олицетворение редкого греха, который у вас себе позволяют только звезды шоу-бизнеса. Вот я и не удержался. Надеюсь, это останется между нами.

Я смотрела на него и искала признаки фальши. Так и не убедилась в их наличии, однако сильно сомневалась в словах:

– Именно так я и подумала. Свободный мужчина и несвободная женщина поддались порыву страсти – с каждым может случиться. Но это если бы Елизавета Николаевна в тот момент не выглядела как зомби! Я почти уверена, что она вообще не помнит тот эпизод!

– И такое случается, – парировал он легко. – А это уже вопрос моей харизмы и привлекательности. Ты, я смотрю, женские журналы любишь, а как насчет женских романов? Там же вас и учат, как в зобу дыханье сперло, забыла, как дышать, тело предало и прочей чуши. В смысле, тому, что иногда все-таки на самом деле происходит. Хочешь, на тебе покажу?

– Ну уж нет, на себе всякую каку не показывают, – отрезала я. – Ладно. Может, все так и было… и это вроде как совсем не мое дело. Но мне не нравятся ваши намеки – вы будто меня выделяете!

– Выделяю и не скрываю, – ответил он серьезно. – Уборщица, я ведь ясно выразился – я вижу в тебе потенциал. Людей-то, оказывается, уже почти восемь миллиардов наплодилось. И это совсем немножко больше того, к чему я когда-то готовился. Невообразимо больше, если уж начистоту, но я стараюсь не пасовать перед самыми грандиозными задачами.

– Не поняла, к чему вы готовились?

– К посещению барбершопа, и теперь меня смущают очереди, – отозвался мужчина без паузы. – В любом случае мне нужны помощники, но не слабаки, а настоящие злобные твари. Я помогу им подняться до этого уровня, был бы резерв для могущества.

Я прижала руку к груди и проникновенно произнесла:

– За «злобную тварь» большое человеческое спасибо. Всегда мечтала, чтобы меня так ласково называли. Звучит даже приятнее «уборщицы», право слово. А второй моей мечтой было вам очередь в парикмахерской занимать.

– Слышу яд в твоем тоне, но это потому, что ты не понимаешь пока всю ценность приза. Кстати, «уборщица» – это не оскорбление. Наоборот, когда-нибудь это станет твоим званием – уборщица или, еще лучше, чистильщица. Как тебе идейка устроить в этом мире чистилище? Что, натура твоя уже дребезжит от восторга?

– От раздражения она дребезжит, – призналась честно. – Вот уже в который раз пытаюсь ваши идиомы на русский язык перевести – да где там, вы не устаете поражать. Пойду я, пока мы к обсуждению призов на вашем ломаном философском не перешли. Боюсь, моя психика уже не выдержит. До свидания, Григорий Алексеевич, вы все еще мой начальник, но надеюсь, больше не увидимся.

Он ответил уже мне в спину:

– Увидимся, конечно. Ты же сама меня выбрала. Теперь моя очередь выбрать тебя. Судьба складывается из взаимных шагов.

На это я уже не отвечала, иначе бред грозил стать бесконечным. Ведь внешне-то классный мужик – смотреть не насмотреться! И такое странное желание запутать собеседника. Теперь я в своем прикиде ощущала себя неловко – вырядилась тоже. А журнал на столе забыла… Да и черт с ним. Кстати говоря, с моим журналом действительно остался черт. Конечно, в метафорическом смысле.

Глава 8

Пророчество сбылось. Хотя правильно это пророчество обозначить просто желанием шефа попасться мне на глаза. Такого поворота я ожидать не могла, но ведь Григорий Алексеевич угрожал следующим шагом. Который и сделал.

Выходя из института, я на краю парковки сразу узнала знакомую машину. Мимо нее по единственному пути пройти было невозможно. Но я все же с прищуром вгляделась в стекло – и точно, известный в широких кругах мармеладный король явился непосредственно пред мои очи. И что-то очень сомневаюсь, что он здесь ради поиска других уборщиц. Все его предыдущие оговорки свидетельствовали не в эту пользу.

От неожиданности я притормозила, ответила что-то нечленораздельное одногруппнице, с которой мы вместе направлялись на остановку, и осознала – это и есть оговоренный шаг Григория Алексеевича. Вот он сидит в машине, однозначно видит меня, но не спешит наружу с криком: «А вот и я!». Видимо, теперь очередь моего шага, если я правильно понимаю его дурацкую логику. Но мне-то незачем, я-то в безумных приключениях не участвую.

Однако что-то пошло не так. То ли фортуна не на моей стороне, то ли шеф превосходно меня изучил. Я сделала три шага и снова остановилась, пытаясь выкинуть картинку из головы. На лобовом стекле, вот прямо перед самым носом водителя расползлась белая полоса, чуть размытая дворником. Нет, конечно, я могу обуздать свое стремление к чистоте – я же не сумасшедшая! Но припомнились его навыки вождения – он и без всяких помех является угрозой движению, а с этой полосой… Что произойдет, если он в своих дерганых гонках от пробки к пробке случайно отвлечется на грязь? И ведь я ее видела! Я прошла мимо и потом буду со спокойным сердцем смотреть местные новости об авариях?

– Анют, иди без меня, – отреагировала я на участившееся дерганье за рукав.

– Ты чего, Люба? – заинтересовалась одногруппница. – За тобой, что ли, приехали?

Я не ответила, а она, наконец-то, решила оставить меня в покое. Григорий Алексеевич вальяжно вышел из автомобиля – с тряпкой в руках! И начал неловко вытирать лобовое стекло. Но только размазывал его, да так усердно, как будто специально это творил. Он и творил специально, никаких сомнений, просто проверял мою выдержку. Буквально заставлял самой подбежать, а он как будто и ни при чем. Очень грубая и некрасивая манипуляция, которая могла бы сработать лишь на полной идиотке!

И сама я не заметила, как оказалась рядом и выхватила тряпку.

– В машину сядьте, Григорий Алексеевич, и побрызгайте, – я осознанно не поздоровалась. Так меня разозлила собственная слабость.

– Побрызгать? – весело переспросил он. – Обычно о таком меня женщины просят уже после второго свидания.

– Дворниками побрызгайте! Или дайте жидкость для стекол! У вас же есть?

– Подобное только у тебя есть, уборщица, посмотри в сумке.

– Чем вы умудрились так испачкать? Это не птичий помет!

– О птичьем помете я думал, но не могу заставить птиц гадить в указанное место – такой мощной магии не существует. А вот клей для упаковок из цеха прекрасен – глянь только, как плохо оттирается.

Я руку остановить не могла, но зато с презрительным взглядом в адрес шефа справилась превосходно:

– Григорий Алексеевич, вы только что признались, что специально испачкали машину клеем?

– Нет, я только что признался, что перебрал несколько ингредиентов, пока не остановился на клее. Я слишком высоко тебя ценю, чтобы ставить примитивные задачи. Кстати, уборщица, а дома у меня настоящий бардак. У меня настолько нет ничего святого, что я могу шелковые подушки прямо по полу раскидать! Предлагаю ужин и целых два часа феерии. Клянусь тьмой, я никогда не психую, если перекладывают мои вещи, чтобы протереть пыль.

Я сложила руки на груди и уставилась на него с очередной волной раздражения.

– Как заманчиво звучит! – скривилась многозначительно. – Вы, кажется, решили, что у меня сдвиг на чистоте? Но это совсем не так!

– Да-да, я вижу. Особенно заметно, когда у тебя глаз на пятно скашивается и начинает дергаться. Мы идеально друг другу подходим. Я умею создавать хаос, как никто другой, а ты становишься счастливой, когда его разгребаешь.

– Придумаете тоже! Кстати, оно не оттирается! Потому умываю руки – езжайте как хотите.

– Тогда другое предложение, несговорчивая уборщица. Едем через мойку в офис. Ты обещала научить Татьяну варить кофе.

– Я не обещала!

– Мо-ой-ка маши-ин, – зачем-то протянул он, прибавив в тон ехидности. – Там такие гигантские щетки и море мыльной пены, заезжаешь в грязном танке – выезжаешь в блестящем Феррари. Царство чистоты. Можем даже два раза проехать, если не боишься множественных оргазмов.

– Да не поеду я с вами никуда! Григорий Алексеевич, я вам понравилась или что? Вы так ухаживаете? Выглядит ненормально, но я другой причины придумать не могу. А может, я потерянная дочь какого-нибудь нефтяного магната, о чем пока не знаю? Тогда в ваших маневрах сразу появляется логика.

– А ты еще и дочь нефтяного магната ко всем своим достоинствам?

– Нет, конечно! Я шучу!

Он неожиданно резко подался ко мне, тронул за плечо и наклонился, заглядывая в глаза.

– Я тоже шучу. Постоянно. Я достиг такого влияния, что вообще потерял смысл подстраиваться под людей или пересматривать свое чувство юмора. И даже не заметил, что от этого начал нести издержки. Мне просто пришлась по душе твоя прямолинейность. Разозлила, конечно, в самом начале – но я готов меняться вместе с миром. И в какой-то момент осознал, что у меня нет друзей – только любовницы, подчиненные и подхалимы, чаще всего в одном лице.

Я немного опешила от его искренности:

– Ну это как раз неудивительно – что друзей нет…

– А их и не будет, – он выпрямился и пожал плечами. – Не в моем положении, не с моим банковским счетом. Любой человек, желающий ко мне приблизиться, на самом деле мечтает меня поиметь. Как думаешь, откуда взялась моя грубость или странные шутки? Да просто я нашел способ отталкивать от себя людей, чтобы не разочаровываться потом в их отношении. Одной тебе было плевать, потеряешь ли ты мое расположение, будешь ли уволена…

Я так удивилась, что перебила:

– Вы сейчас серьезно?

– Сама подумай, серьезно ли я. Ведь ты видишь человека, явно с отличным образованием, добившегося больших успехов. Неужели тебе и в голову не приходило, что я просто развлекаюсь, разыгрывая из себя диктатора и проверяя людей на прочность?

– Вообще-то, приходило, – призналась я. – Вы ведь карикатура, а не живой человек. У вас все недостатки как будто наиграны, настолько они ненатуральны. Так вы во мне друга увидели? Это странно, конечно, но в свете сказанного…

– Не друга, а человека, за фразами которого не скрывается никакой меркантильности. Единственное, за что тебя можно зацепить, – стремление к порядку. Потому, уборщица, просто прими как самое честное мое признание, которыми я обычно людей не балую: мне просто приятно быть с тобой знакомым. Но навязываться не буду, я уважаю и тебя, и твою свободу.

– Вы бы хоть тогда уборщицей перестали называть! У меня имя есть!

– У всех есть имена, – ответил он с мягкой улыбкой. – Но мало кто может похвастаться титулом.

– Вы опять начинаете?

– По инерции продолжаю. Сложно перестроиться, когда годами привык доводить людей до конвульсий. Хорошего дня тебе, Любовь.

Имя, впервые им произнесенное, роль сыграло, но совсем не ключевую. Я просто услышала его – и каким-то неведомым образом смогла понять. Наверное, действительно непросто жить, когда всем вокруг от тебя что-то надо. Это, конечно, необязательно приводит к таким психическим искажениям, но как один из способов защиты вполне работает. Люди ведь действительно перед ним выслуживаются, все терпят, а он и давит без границ – ждет, когда же кто-то сопротивляться начнет.

– Подождите, Григорий Алексеевич! – окликнула я и сама двинулась к двери пассажира. Открыла и без приглашения уселась. – Давайте в офис. Научу Татьяну делать кофе, раз обещала.

Он завел двигатель и улыбнулся в противоположную сторону, как если бы пытался скрыть торжество.

– Но сначала на мойку?

– Само собой! Не можете же вы ездить с такими разводами на лобовом стекле! Мне-то плевать, конечно, я даже почти и не замечаю. Но.

Я не стала развивать мысль. И так любому человеку с глазами понятно, что именно «но». Если уж он только строит из себя хаотичного психопата, необязательно это делать постоянно, особенно когда никто из знакомых не видит.

Когда мы шли по офису, из отдела кадров раздавалось странное эхо:

– Любаша, ты вернулась? Счастье-то какое…

– Нет, Маргарита Семеновна, – я отвечала, не сбавляя шага. – Просто пораньше на смену приехала.

– Добрый день, Григорий Алексеевич!

И он таким же тоном реагировал:

– Добрый, Маргарита Семеновна.

– Любашенька, – с другого конца. – Ты передумала? А то новенькая Татьяна выглядит уставшей… Здравствуйте, Григорий Алексеевич!

Ответил директор и этому голосу:

– Здравствуйте и вам, Елизавета Николаевна. Это немного странно, что меня теперь замечают после уборщицы. То ли я стал незаметнее, то ли она тайно захватила власть.

И уже со всех сторон и из всех отделов полушепотками:

– Простите, простите…

– Что вы, Григорий Алексеевич! Как можно?

– Да я просто пошутил, – ответил он сразу всем громко и обратился ко мне едва слышно: – Видишь? Никто не понимает, где я настоящий, но все стараются подстроиться.

– Вижу, – со вздохом признала я. – Думаю, если вы завтра явитесь в офис в павлиньих перьях, то и этому придумают объяснение, а послезавтра так нарядятся все. Людей, выживших при нестабильности, уже ничем не напугать. А здесь всё как на вулкане, кроме зарплаты.

– Я слышу в твоей реплике упрек, – шеф улыбался.

– Так это потому, что он там есть! При всем уважении к вашим методам самовыражения!

Татьяна на самом деле выглядела не уставшей, а изморенной. Великолепная блистательная девушка за каких-то пару недель приобрела весьма болезненный вид. Директор сразу прошел в кабинет, лишь кивнув ей, я же почти победоносно констатировала:

– Что, Татьяна, несладко без моего кофе? – тут же сжалилась, поругала себя за злорадство и добавила: – Не переживайте, сейчас быстро объясню. Кстати, я теперь думаю, что он его куда-то выливает, а не пьет на самом деле. Но наша-то с вами какая задача? Правильно, изображать профессионализм! С профессионализмом у вас все окей, сейчас кофеином подкачаем.

Судя по виду, мое появление ее окончательно из колеи выбило. Но во взгляде просквозило знакомое выражение, без труда можно было прочитать что-то наподобие: «Ты что здесь забыла, выскочка?». Так ей было странно меня лицезреть, что она попросту упустила момент нашего с директором совместного появления. А то бы еще к высокомерию некрасивый подтекст добавился. Но выглядела Татьяна измученной, потому я предположила самое страшное:

– Он снова кричит и матами ругается?! – я большими глазами указала на дверь директора.

– Не совсем, – все-таки ответила она после долгой паузы. – Но я вообще не могу понять, чего он хочет.

– В смысле? – не поняла я. – Может, чтобы вы просто работали?

– Сомневаюсь! – она, похоже, была уверена в каких-то своих предположениях. – Смотрит так постоянно пристально и с каким-то ожиданием. Каждое утро подходит и смотрит! Как будто ждет, когда я в кого-нибудь другого трансформируюсь.

– В меня, наверное, – удачно пошутила я. – Да не переживайте, Татьяна! Просто выполняйте свои задачи. Знали бы вы, что тут раньше творилось, сейчас бы только радовались. Не ругается – и отлично. А рецепт кофе все-таки запишите. К вашим умениям будет просто плюсиком.

– К умениям… – она будто забыла про меня и уставилась на стопку папок. – У меня такое ощущение, что я все упускаю из виду… У меня же безупречный английский, а я сижу с переводом документа… со вчерашнего дня… Кстати, я домой уходила? Не могу припомнить…

– Ну, об этом можно у охраны поинтересоваться. Татьяна, так он взваливает на вас слишком много? Тогда дам совет – просто говорите о том, что не успеваете! Вы не поверите, как никто не верит, но Григорий Алексеевич очень уважает в людях прямолинейность! Это единственное качество, которым его можно пробрать.

Девушка вдруг проснулась, собралась и уставилась на меня совершенно осмысленным взглядом без единого признака усталости. Скривилась, а в голосе появилась энергия:

– Вы меня извините, уважаемая, но я и без ваших советов проживу. Не сочтите за грубость, – она прижала к груди ладонь, подчеркивая тем, что собирается вещать грубость от всей души: – Нет, вы действительно считаете, что уборщица может меня чему-то приличному научить? Может, сначала продемонстрируете свои дипломы – ну хотя бы справку об окончании курсов баристы?

Понятно с ней все. Я отмахнулась, не сумев сдержать назревший вывод:

– Да сдалось мне вас чему-то учить, ей-богу. Видимо, всякие Гарварды совсем разум пошатнули. Английский важнее доброжелательности, кто б спорил. Зато вы теперь очень хорошо вписываетесь в это место – как будто эволюционируете за шефом, но в скорости эволюции отстаете.

Она обиделась и уставилась в бумажку с английский текстом, сделала вид, что меня здесь нет. Тем легче. Я подошла к директорской двери и громко прокричала:

– Григорий Алексеевич, я сделала все возможное, но безрезультатно. Похоже, у нас тут такое образование, что объема жесткого диска для кофе не осталось!

– Я понял, уборщица, – ответил он тоже громко. – Спасибо за попытку. Если подождешь пару часов, пока дела раскидаю, то могу отвезти домой.

Я вся сжалась и на секретаршу уставилась. Но ту так задело мое высказывание, что она даже на двусмысленность внимания не обратила, продолжала сидеть и делать вид, что выписывает на чистый листок некоторые слова. И после этого я ответила боссу уже спокойнее:

– Не нужно, благодарю.

И царственно покинула приемную. Пусть завидует, красавица избалованная, пусть потом мучается, что шеф для какой-то там уборщицы готов таксистом работать! Не знаю уж, завидовала она или нет, а мне на самом деле не было смысла сначала ждать два часа, а потом ехать домой. Потому что моя смена через четыре часа начинается. Самое время занять подсобку и приготовиться к завтрашним занятиям. Я в офисе почти прописалась – хорошая знакомая каждому и всегда при делах, никому и в голову не придет меня из подсобки выгонять. А может, верно босс в шутку заметил – я устроила тайный переворот? Он все еще начальник, но каким-то невероятным образом и сам он, и все, кроме Татьяны, возлагают на меня надежды по разрешению мелких вопросов. Ой, что это со мной? Как будто тщеславие от кого-то подхватила. Нет, я же Любка Краснова, никогда не смотревшая на людей свысока, ко мне такая зараза не липнет!

Глава 9

Первый звоночек я пропустила, да и не был он отчетливым. Зато дальнейшие изменения из моего внимания не ускользнули, не иначе странные разговоры с директором и меня сделали немного странной. Дело было тем же вечером, когда я вернулась домой и, принимая ванну перед сном, вдруг задумалась о будущем. Не то чтобы я о нем раньше не думала, но тут меня просто накрыло неукротимым желанием все досконально проанализировать.

Итак, я учусь на бухгалтера – аккуратность и ответственность мои второе и третье «я». Но точно ли бухгалтерия и есть мой потолок тайных стремлений? У меня явный сдвиг на чистоте – да я только во время уборки ощущаю себя счастливой и умиротворенной. Как будто властительница мира и судеб, своей рукой превращающая бытовой бардак в сияющий рай. Как апокалипсис – только наоборот и в микроразмерах.

А может, мне стоит после института организовать клининговую компанию и всю оставшуюся жизнь возглавлять подобную индустрию? Десятки или даже сотни рабочих, которые по моему велению будут растекаться по всей столице и опосредованно моими руками творить везде чистоту? От неожиданной мысли я испытала неописуемый восторг. Его невозможно сравнить с восторгом, когда я представляла раньше себя в роли бухгалтера – особенно в роли Елизаветы Николаевны, которую ответственность и аккуратность от жизненных потрясений не уберегли. Но ведь в моей стратегии и знание бухгалтерского учета ох как пригодится! И организаторские способности у меня неплохи – события последних дней доказывают, как легко я смогла подняться на вершину всеобщего уважения, пусть и случай помог. Но факт в том, что я не растерялась и преспокойно собрала все плюшки. Удивляло только одно: почему такой очевидный план действий не приходил в мою голову раньше? Ведь он сочетает в себе все, к чему я испытываю настоящее влечение!

Не потому ли, что у меня вообще нет и никогда не было денег на организацию собственного бизнеса? Так ведь и этот вопрос закрывается правильным планированием! Сейчас я познакомилась с необычным во всех отношениях человеком, у которого деньги куры не клюют. Он однозначно дал понять, что имеет потребность в нашем общении – и я запросто могу с ним общаться. Потом или инвестиционный проект в шутейный разговор вклиню, или соберу на него досье. Григорий Алексеевич – совершенно точно прекрасная находка для шантажиста. И сам учил именно так поступать, если встречаешь несговорчивого инвестора. А если мне понадобится бухгалтер с великолепным опытом работы, так я как раз про Елизавету Николаевну интересную историю знаю, которую она точно не захочет делать достоянием гласности. Но это так, на крайний случай, если по-хорошему не получится.

На наемных работниках вначале тоже можно сэкономить, а трудовой договор составлять таким образом, чтобы у них ни одной юридической претензии не возникло. За основу можно взять офисный договор мармеладной фабрики, но этого мало, надо третьим кеглем еще пару пунктов вписать…

И вот как раз на моменте, когда я обдумывала способ сделать наивную уборщицу своей рабыней без права голоса, меня и догнало понимание, что это как-то странно, необычно для меня. Ведь я и на секретарское место не сама попала – меня туда против воли протолкнули! Так откуда взялось это тщеславие и, уж тем более, стремление обмануть людей через специальные пункты в договоре? Нет, я всерьез собиралась кого-то шантажировать? Любе Красновой двухмесячной давности подобное и в голову бы не пришло! А если бы и пришло, то Люба Краснова, которую я столько лет знаю, подошла бы к стене и постучала об нее головой, чтобы такую дурь оттуда вытряхнуть. Откуда вообще в сознании вспыли те две квартиры в центре города, которые я куплю, едва бизнес поставлю на ноги? Мне две квартиры вообще без надобности, а они всплыли! У человека, который вообще никогда не стремился к богатству и уж точно не был готов на сделки с совестью ради денег!

Трансформация в мыслях так меня обескуражила, что я задрожала. Выскочила из уже остывшей воды и завернулась в махровый халат. Это меня столица испортила, как когда-то прогнозировала мама? Но отчего же так внезапно, будто еще вчера я была порядочной девчонкой, а сегодня стала рациональной стервой, готовой растоптать любого? Единственное, что во мне и раньше можно было угадать, – это восторг от представления, как я навожу повсюду порядок десятками щупалец. Тьфу, я действительно использовала слово «щупальца»? Вот же привязалось. А вчерашняя я не о щупальцах со встроенными щетками бы думала, а почему новая секретарша выглядит такой замученной. Мне нет дела до высокомерных гадин, но любопытство – качество неотъемлемое и приключенческое.

Осознав все это, я решила стать прежней – доброй и простой. Со всеми людьми, которые нуждаются в поддержке. Потому-то на следующую смену снова приехала пораньше и сразу направилась в административное крыло. На этот раз Татьяна спала за своим столом, удобно уложив лицо на три пачки принтерной бумаги. Я позвала несколько раз, но у нее даже ресницы не дрогнули. Это меня испугало – больше похоже на глубокий обморок, чем сон.

И пока я соображала, что делать – подергать за плечо или сразу вызывать скорую, раздался звонок телефона. Татьяна, не меняя позы и не открывая глаз, протянула руку и бодро подхватила трубку.

– «Идеальный мармелад плюс», – поприветствовала она голосом без единой капли сонливости. – Чем могу помочь? Да, завтра в двенадцать, Григорий Алексеевич подготовит документы. Да-да. Всего доброго, Вениамин Иннокентьевич.

Вот «Вениамин Иннокентьевич» меня окончательно убедил – такое и в самом здравом рассудке без тренировки не выговоришь. А изображала-то тут какую-то кому! Видимо, настолько ей отвратительно меня видеть, что она готова впадать в спячку при моем появлении в проеме. Неприятно, вообще-то. И попросту некрасиво так вести себя, кем бы я ни работала! Ничего, когда-нибудь я открою клининговую фирму – и формально останусь той же уборщицей, зато эту гарвардскую выскочку смогу купить со всеми потрохами и продать на органы!

Ее выпад в мой адрес очень разозлил. Но я сюда явилась проявлять доброту не только к ней, но и к самому директору – не пропустила мимо ушей его призыв о помощи. Потому, насвистывая, прошла к кофемашине и приготовила кофейный суррогат, который нашему шефу всегда поднимает настроение. А если секретарше не нравится мое наглое самоуправство на ее же территории, так придется ей для начала сделать вид, что я существую. Сложно наорать на пустое место, да, Татьяночка?

Она и не наорала. Видимо, решила до последнего изображать сон. Клоунада!

Подхватив поднос, я постучала и после ответа вошла. Григорий Алексеевич сразу отвлекся от дел и очень доброжелательно улыбнулся:

– Уборщица? Очень рад и удивлен тебя видеть!

– Почему удивлены? Вы ведь сами намекали, что у вас дефицит простого человеческого общения. А мне несложно приехать чуть раньше и сделать хорошее дело. Ведь я добрая!

– Добрая, как же, – он почему-то ухмыльнулся. – У таких, как мы с тобой, под каждым хорошим поступком лежит восемь этажей расчета.

– Неправда! – слишком резко отреагировала я. Подумала и зачем-то призналась: – Вообще-то, были такие мысли. Но я их успела уловить и остановить. Так что радуйтесь и пейте кофе, пока я добрая.

– Вот эта формулировка мне уже понятнее, – он выглядел действительно довольным моим появлением. – И я радуюсь. Хотя бы потому, что следующий шаг к тебе должен был сделать я – мне прекрасно известно, что верность вассалов сюзерену строится с двух сторон. Я говорю про настоящую верность, а не то, что можно получить богатствами или запугиванием. Но ты проявляешь недюжинное рвение.

– Вы опять меня метафорами материте? – я поморщилась, однако заняла стул напротив его стола, раз уж явилась, а сам он не догадался предложить. – У вас это прямо уже в привычку вошло. Пора избавляться.

– Тоже верно. Мы ведь товарищи, а я по инерции общаюсь с тобой так, как с остальными. Итак, Любовь, как твои дела?

Он старается! На самом деле пытается наладить нормальный разговор. Я чинно выпрямилась и ответила как можно подробнее – хорошее общение начинается именно с такой болтовни:

– Дела идут нормально. Сегодня в институте тест почти завалила. В смысле, написала на четверку. Это не катастрофа, конечно, но верный знак, что я немного от учебы отвлеклась. Да и предмет я очень люблю – инвестиционный менеджмент, зато по аудиту…

– Ты реально думаешь, что эта чушь мне интересна? – перебил он, нахмурившись. – Я тут, наверное, как раз такой вид создаю – свободных ушей, в которые можно вливать любой аудит?

– А… – я растерялась. – А зачем же вы меня тогда о делах спрашивали?

– Чтобы ты сказала в ответ какую-нибудь незначащую хрень и спросила о моих, конечно.

– Да что вы говорите, – протянула я, в очередной раз изумляясь своей способности сдерживать хохот. – И как же ваши дела, Григорий Алексеевич?

– Отлично. Спасибо, что спросила. Подчиненные постепенно меняют ко мне отношение и расслабляются – ты была права в том, что этот способ манипуляции людьми тоньше и продуктивней.

– Очень сомневаюсь, что я именно это имела в виду… – я и сама не была уверена.

Но он продолжил, не обратив внимания на мою реплику:

– С новой секретаршей я сразу начал взаимодействовать по другим правилам, и результат превосходный. Она именно такая, как я ожидал.

По отношению к Татьяне я не могла унять раздражения, потому и вставила, хотя и не собиралась жаловаться:

– Она сделала вид, что меня не заметила. Надеюсь, это только ко мне относится, а то для секретаря такое пренебрежение к людям – не самое лучшее качество.

– А может, она на самом деле не заметила? – шеф скосил сосредоточенный взгляд на дверь. – В очередной раз благодарю, что обратила мое внимание на это. Возможно, переоценил ее энергоемкость. Я подрегулирую.

– В каком смысле подрегулируете? Она вам робот, что ли? – я все-таки усмехнулась.

– Нет, конечно. Она – прекрасный образец привлекательной человечины, который можно использовать и не особенно заботиться о последствиях.

Я не сдержала упрека:

– Григорий Алексеевич! Вы себя слышите? Меня ваши интимные отношения не касаются, а Татьяна вообще во мне никаких теплых чувств не вызывает! Но это не значит, что о ней можно говорить как о куске мяса!

На мою отповедь он отреагировал лишь легким пожатием плеч.

– Почему только мяса, уборщица? Еще костей, килограмма косметики и желания вылизывать себе выгоды любым способом. Я вижу все ее достоинства, не упрекай меня в невнимательности.

– Смешно, – одобрила я. – У вас своеобразный юмор. Потому не экспериментируйте с ним при посторонних. Ладно, я пойду уже, а то меня от ваших шуток тоже немного колбасит.

– Не уходи, уборщица, – попросил он. – Я на сегодня почти закончил. Как ты смотришь на совместный ужин?

– Никак я на него не смотрю, – ответила, поднимаясь. – Очень хочу быть добросердечной и хоть чем-то вам помочь, но и свою психику поберечь надо.

– За мой счет! – подкинул он аргумент.

Но я это аргументом не посчитала:

– Понятное дело, что за ваш! Я бы еще вашу компанию из своего кошелька оплачивала. Но прошу простить – у меня скоро смена, никак не получится. Так бы я с удовольствием, но придется отложить до… Кстати, когда вы собираетесь вообще перестать шутить и непонятно выражаться?

– Смена уборщицы? – он уточнил как будто с интересом.

– Ага. Представляете, я все еще та, кем вы меня называете и за что платите мне зарплату. Хорошего вечера, Григорий Алексеевич. Приятно было с вами поболтать! Видите, это легко – не всегда говорить то, что думаешь? Или хотя бы прикидывать, как это звучит.

В приемной Татьяна уже сон не изображала и взгляд от меня не успела отвести. И я отвесила с барского плеча – я же добрая, да и вообще с такими людьми надо демонстрировать повышенную зрелость:

– До свидания, Татьяна, хорошего вечера!

И она вдруг ответила:

– О, это вы? А когда вы пришли?

– Здесь вирусное ку-ку, я уже привыкла, – ответила я со вздохом.

И уже мне вслед она заголосила:

– Вы меня, конечно, простите, но в следующий раз сообщайте о визите! Мне стоит напоминать, что не может любая уборщица сюда являться и отвлекать директора? Вы не у себя дома, уважаемая! У нас здесь серьезная организация!

Я и не думала останавливаться, хотя она уже на визг перешла, чтобы я точно все расслышала. Вижу, Татьяночка окончательно проснулась, как и все ее отношение. Она, наверное, этот ответ придумывала, пока я в кабинете сидела, а сразу не сообразила, как меня на место поставить.

Капец – а этим словом можно охарактеризовать все проявления нашего директора – подкрался незаметно. Через несколько часов я заканчивала с уборкой, наслаждаясь гулкой тишиной опустевших коридоров. И как раз когда шла выливать воду и полоскать тряпки, сзади раздалось:

– Теперь можно на ужин, раз твоя смена закончена?

Подпрыгнула на месте и от неожиданности уронила ведро. Заорала, даже не пытаясь обуздать тон:

– Господи! Как же вы меня напугали!

Григорий Алексеевич выглядел спокойным, но по привычке говорил не в лад:

– Нет, так не называй. Обожаю грубую лесть, но эта терминологически неверна. Так как насчет ужина?

– Какой еще ужин?! Вы время видели? Мне с утра в институт!

– Зачем?

Он, видимо, был в настроении издеваться. Потому и я подхватила тот же тон, забитый сарказмом в каждом звуке:

– Образование получать!

– А давай тебе просто диплом купим?

– Какое здоровское предложение! Купим, конечно, когда я себя признаю неспособной и безмозглой – то есть никогда. Вы просто кладезь древней мудрости! Я буквально уже лечу на ужин, но тут такое дело – еще и эту лужу теперь вытирать, от всей души благодарю!

– То есть ужину мешает только лужа?

Я от его бронебойной иронии тоже успокоилась и начала тихо смеяться:

– На самом деле, ужину с вами мешаете вы на ужине. Но лужа – это проблема, которой я вежливо прикрылась. Учитесь у меня дипломатии!

– Тогда не теряй времени. Ты же уборщица.

Я снова немного разозлилась:

– Знаете, это уже слишком, Григорий Алексеевич. Кто вам или вашей Татьяне сказал, что уборщицы – не люди? Мы ничуть не хуже вас, между прочим. По крайней мере, по конституционным правам. Так что вам надо, вы и убирайте.

– Хорошо, – неожиданно согласился он. – Только я не умею. Объяснишь?

Раз ему нравится продолжать комическую сцену для какого-то непонятного эффекта, то моя какая задача? Правильно – подыгрывать и издеваться. Я передала ему тряпку, отошла на шаг и наблюдала, как он неумело елозит тряпкой по полу. Про резиновые перчатки упомянуть просто забыла, но потом активно включилась в роль и подсказывала, что выжимать тряпку нужно усерднее.

Под моим недоумением он и ведро хорошо промыл, и тряпки прополоскал. Разыгрывает зачем-то полную покорность – и мне захотелось узнать ее границы:

– Знаете, Григорий Алексеевич, а это ведь еще не вся моя работа – туалеты в цеху осталось помыть.

– Разве и там твоя территория?

– А разве вы помните, где чья территория, если даже по именам уборщиц никогда не запоминали? В общем, я туда – вы со мной или наконец-то попрощаемся?

– С тобой, – выбрал он.

В цеху были другие уборщицы – две женщины в возрасте при моем появлении сначала приветливо улыбнулись, но, разглядев моего компаньона с ведром в руке, метнулись куда-то в сторону и растворились в неизвестном направлении. Уверена, просто решили помыть проходы еще раз, чтобы было совсем идеально чисто.

Одурев от вседозволенности, я всучила в руки босса ершик и накидала советов. И он, надо признать, очень быстро освоился. На третьем унитазе совесть моя все-таки очнулась и начала прогрызаться наружу, она как-то и интонации мои заметно подправила:

– Григорий Алексеевич, неужели вам настолько нравится мое общество, что вы готовы на все?

– Я готов не на все, уборщица, – ответил он, не отвлекаясь от работы. – По-настоящему могущественные существа делают только, чего сами хотят. И сейчас я хочу показать, что не считаю твое дело унизительным. Это на тот случай, если ты когда-нибудь снова решишь обидеться на само слово.

– Да я уже вижу… – признала я, поскольку ему все-таки удалось выбить меня из колеи – шеф будто уничтожал все мои козыри, чтобы я не могла ими больше оперировать. – Но… Видите ли, на ужин я все равно не собираюсь идти. Поздно уже!

– Вечер пятницы подойдет?

– Ну… я вечером в пятницу и подумаю…

– Отмечу для себя как прогресс. Но лучше подумай, пока я буду везти тебя домой. Мне ведь тоже надо высвободить время между оргиями – как бы потом накладки не вышло.

Я замерла и больше слова не произнесла. Мне и раньше эта мысль приходила в голову, а я к ней не отнеслась серьезно, но теперь уже слишком много линий сошлось в одну точку: я ему нравлюсь. Не знаю уж, чем зацепила, я не первая столичная красавица и роскошными манерами похвастаться не могу, но зацепила. Показывает он это криво, но однозначно. И, вполне возможно, иногда городит чушь от волнения – сильная влюбленность ведь всегда отупляет, мысли путает, слова неправильные подкидывает. Вот и получается какая-то смесь искренности и шутовства. Вот и сейчас про оргии ляпнул – зачем? Конечно же, просто хотел сгладить атмосферу, снизить собственное напряжение, а может, таким юмором даже зажечь легкую искру ревности. Я пока не могла определиться, готова ли ответить на его чувства взаимностью, но приятный трепет ощутила. В конце концов, в меня раньше влюблялись только какие-то олухи – и уж точно никто из них не побежал бы чистить унитазы только для того, чтобы я когда-нибудь согласилась на свидание. А Григорий Алексеевич красив и богат, но бесконечно одинок. Придумал для себя быть неправильным, но счастья в этой роли не нашел, – такой он может привлечь только охотниц за богатством, которым вообще плевать, что он там говорит. А нормальных людей всех отпугнул. Он, наверное, и не подозревает, что из своего одиночества мог бы выбраться с куда меньшими жертвами.

Я сказала как можно спокойнее – так, чтобы в моих словах при желании читалось хорошее настроение, но чтобы оно меня ни к чему случайно не обязало:

– Я буду очень благодарна, Григорий Алексеевич, если подвезете меня домой. Но это далеко, я не хотела бы выглядеть назойливой.

Он ответил легкой улыбкой и коротким кивком. Я медленно и бесшумно выдохнула – кажется, я все-таки открыла новый этап в своей жизни. Представления не имею, чем он закончится, но увлекательно уже сейчас. Не влюблюсь, так развлекусь!

Глава 10

Дорога была неблизкой, потому провести ее в молчании не получилось. Хотя такого нарушения паузы со стороны Григория Алексеевича я ожидать не могла:

– Уборщица, я думаю тебя уволить.

– Меня?! – ответила возмущенно. – Не хочу ничего плохого говорить о моих коллегах, но мало кто из них настолько двинут на чистоте и аккуратности! Какие ко мне могут быть претензии?

– Претензий и нет, – удивил он. – Я выстраиваю стратегию дальнейшего сближения. Уволю тебя из офиса и тут же предложу аналогичную работу – ты ничего не потеряешь, а я приобрету. Я нанял домработницу, но повторю то, что ты уже сказала о себе: равных тебе в этом деле нет.

– А-а, – рассмеялась я. – У вас дома работать? Ну уж нет. Я не настолько нуждаюсь в деньгах и вашем внимании!

Шеф скосил на меня ироничный взгляд.

– Почему же? Убирать коридоры более престижно, чем личные апартаменты?

Вопрос был сложнее, чем показалось на первый взгляд. Потому я хорошо поразмыслила над ответом:

– Не в этом дело, конечно. Дело опять в вас… Кстати, заметили, что проблемы как-то всегда вас косвенно касаются? Но сейчас я не о том.

– Догадываюсь, – перебил он. – Боишься перепрыгнуть от пылесоса сразу ко мне в постель? Не зря боишься. Я готов на все, что поможет привязать тебя ко мне. Не стану даже возражать, если ты захочешь навести порядок в моей личной жизни.

– Вот это да! – восхитилась я бронебойной самоуверенности. – Вас еще судебными исками за домогательства не завалили? Вы так красиво ухаживаете, как будто подарки прокурорам и следователям дарите! Теперь я и этого опасаюсь, спасибо, что предупредили. Но говорила немного о другом… – я вновь помешкала. – Недавно за собой заметила какие-то странные проявления, которыми не могу гордиться и которых во мне отродясь не водилось. Уверена, это от общения с вами. Не скрываю, Григорий Алексеевич, вы прикольный! Но и мне желательно собой остаться.

– Какие проявления? – он будто всерьез заинтересовался. – Хочешь сказать, что мое присутствие в твоей жизни начало поднимать вверх твою черную природу?

– Умеете вы завернуть, право слово! Но да, это примерно то, что я и пыталась сказать… Эй, скорость сбавляйте, вы куда спешите?

Едва мы только выехали на свободную трассу, как он начал прибавлять скорости. Машина директора, конечно, не была древней развалюхой и его желаниям поддавалась за несколько секунд. Лавировал между машинами он ловко, но страха это точно не уменьшало. Я забыла о нашем разговоре и намеках, забыла подумать, что собираюсь делать с его чувствами, а вжалась в сиденье и полминуты вздрагивала от несущихся навстречу огней. Потом плюнула на гордость и зажмурилась. Потом еще раз плюнула на гордость и заорала – без особой осмысленности, но очень искренне.

Я уже называла его вождение в городе рискованным? Так вот, я ошибалась! В столице он ехал прогулочным шагом престарелой черепахи! Третья кольцевая видела все, ее дебилами не удивить. Но даже эта, во всех отношениях прожженная дорога, вряд ли когда-либо являлась свидетельницей горизонтального запуска космической ракеты.

– Который дом? Тот? – расслышала я сквозь собственный крик, после чего машина сделала еще один крутейший поворот и остановилась.

– Какой еще дом?! – ответила я на той же ноте непрерывного крика.

– Тот, который я забил в навигатор, полагаю.

Я с трудом открыла один глаз и уставилась на знакомый магазин, в котором по вечерам покупаю молоко. То ли ларек переехал поближе к Москве, то ли мы добрались до места за такое время, в которое никак не могли уложиться. Если законы физики все еще работают.

Второй открытый глаз подсказал, что поближе переехал и мой дом вместе со всем поселком. Я трясущейся рукой вцепилась в ручку, но напоследок охрипшим голосом произнесла:

– Никогда – слышите меня? – никогда больше я не сяду с вами в машину!

– Почему? Разве я подверг твою жизнь опасности?

Григорий Алексеевич изображал удивление, а меня разбирал нервный смех:

– Нет! Но если бы я хотела добираться домой на самолете, то на нем бы и добиралась!

– Здесь есть аэропорт?

– А у вас есть самолет?! – вернула я ему с тем же сарказмом.

– Нет у меня самолета – это нерациональные траты. Еще нерациональнее было бы строить здесь аэропорт. Так что даже не проси – наше сближение пойдет не по этой финансовой яме.

Понятно, опять юморит, чтоб у него язык отсох. Я вывалилась на улицу, глотнула наконец-то прохладного воздуха и сделала шаг к спасительному жилью. Колени, правда, дрожали, но ноги пока не подкашивались.

Мужчина тут же оказался рядом и с любопытством осматривался. Живу я в очень спокойном и тихом месте – здесь все друг друга хотя бы в лицо знают. А меня теперь, наверное, и по марке машины запомнят.

Из затемненных кустов раздался знакомый голос:

– О, соседка, присоединяйся! Глоток пивасика творит чудеса!

Местная компания алкашей, которая каждый вечер оккупирует лавочку. Совершенно беззлобные и доброжелательные мужички разных возрастов. Они постоянно предлагают и постоянно слышат одно и то же в ответ:

– В другой раз!

Но предлагающий дедок редко сдавался сразу:

– О, жених соседки, присоединяйся! Глоток пивасика творит чудеса!

На это предложение Григорий Алексеевич ответил равнодушно, решив дословно повторить мой ответ:

– В другой раз.

Для совершенно бестактного человека это было прорывом вежливости, я оценила. Заодно оценила и направление его движения:

– А вы куда собрались, Григорий Алексеевич?

– На чашку кофе, – беззаботно ответил он. – Вижу, что у тебя с походкой проблемы, потому я, как честный жених, обязан убедиться, что ты в безопасности. На самом деле, просто хочу глянуть, в каких условиях ты живешь – это неплохая оценка твоего начального уровня тщеславия.

– А я вас приглашала?

– А ты меня пригласи.

Кошмарный характер под презентабельной оболочкой, я уже устала удивляться. И прет-то как… примерно так же, как ездит. Но все-таки вспомнилось, как он старался мне свое расположение весь вечер показать, как охотно и без капли брезгливости пользовался ершиком для унитазов. Тяжелый человек… но его симпатия не может быть неприятной. И я выбрала не хамить:

– Я бы с удовольствием, но тоже в другой раз. Видите ли, я сегодня гостей не ждала, потому дома небольшой беспорядок – неудобно как-то.

Он остановился передо мной, внимательно глядя в глаза. Секунда, две, три, а потом задрал голову к черному небу и громко, неприкрыто расхохотался. Я лишь после его смеха поняла, какую чушь ляпнула. Беспорядок! У меня дома? У меня дома скорее можно встретить переодетых в клоунов инопланетян, чем беспорядок… Досадливо поморщилась и добавила:

– Еще и спать хочу. А после вашей поездочки мне не помешает хряпнуть валидола. Да и о вас забочусь! Тяжелый рабочий день, моя смена, а вам еще до дома добираться… – я оглянулась на машину и снова сильно вздрогнула, – секунд восемь.

Но этот наглец просто выхватил у меня из руки ключи, которые я непредусмотрительно вынула из кармана, и пошел вперед. Ужас! Как он вообще себе женщин находит с такими ухаживаниями? А может, кому-то даже нравится такой напор? Сдалась и я. Как будто у меня был выбор, сдаваться или нет.

Разумеется, внутри у меня было так опрятно, что самой немного стало стыдно. И даже потрепанная мебель уютный вид не портила. Григорий Алексеевич же в восторг не пришел, осматривая все поверхности сканирующим взглядом:

– Ты жилье арендуешь? Где у тебя тут кофе? Уборщица, а что, если я куплю тебе квартиру в центре – это практичнее хотя бы с точки зрения экономии времени.

У меня неконтролируемо застучало сердце. Он на полном серьезе это предложил или снова неуместно шутит? Квартира в центре столицы! Но мне нужно две! Понятия не имею зачем, но сердцу-то не прикажешь…

И вновь я эти странности пресекла усилием воли. Что-то со мной не так в последнее время – лезет что-то вверх, но душе становится не легче, а как будто оседает тяжелыми жирными пятнами. Потому я решительно подтолкнула незваного гостя в спину и рявкнула – больше не для него, а саму себя образумить:

– Прекращайте так шутить, Григорий Алексеевич. Я вам не какая-нибудь содержанка, в конце концов. И сядьте уже на табурет! Вы мне здесь не начальник, я хозяйка. Так изобразите хотя бы, что не вы здесь главный!

Он послушно занял указанное место, а улыбался все шире, наблюдая за моими движениями. Кофемашины в моем шикарном дворце, конечно же, не водилось – ничего, и растворимый кофе сойдет. А этому гурману просто нужно пять ложек насыпать и сахарницу поближе пододвинуть.

– Раз я здесь не начальник, – он вновь подал голос, – то почему бы тебе не называть меня просто по имени?

Я села напротив и тоже отчего-то начала улыбаться. Вообще-то, примерно этого предложения я и ожидала с тех пор, как убедила себя в его чувствах ко мне. Понятное дело, что он старше и мой босс, но как-то странно сидеть в такое позднее время в интимной обстановке простой загородной кухни, явно строить какие-то планы по сближению, а называть друг друга как раньше: «уборщицей» и «Григорием Алексеевичем».

Но переключиться было не так-то просто, потому я заехала издалека:

– А как вас называют друзья? Гришей?

– У меня нет друзей, я уже говорил. Когда-то вассалы и все, кто хотел моего расположения, называли меня Величайший Повелитель Мрака Миннерзей. Хотя ты можешь звать Гришей.

– Оригинальная школьная кликуха, – одобрила я. – Язык сломаешь. Вижу, вас и в школе не очень любили.

Он отчего-то задумался, погрузился в какие-то воспоминания:

– Языки на самом деле не ломают, их легче вырывать. Кстати об этом. Что за мужчины проявили к тебе интерес? Стоит ли мне беспокоиться на их счет?

– Местные алкоголики? – рассмеялась я. – Да, они ко мне большой интерес проявляют! Как и ко всем, кто проходит мимо! Вы так забавно изображаете ревность, но зачем вы ее изображаете?

И вдруг он отставил чашку, наклонился вперед, ловя взглядом мои зрачки, и произнес очень серьезно:

– Это не ревность, уборщица, а самое настоящее, абсолютное чувство собственности. Уже подозреваю, что твое имя – знаковое, хоть и обманчивое. Я тебя никому не отдам – ни мужчине, ни женщине, а уж тем более – маргиналам, зовущим каждого встречного разделить с ними пивасик.

Я от такого признания окончательно растерялась:

– Да я как-то и сама не горю желанием отдаваться… ни мужчине, ни женщине, ни маргиналам… Вы где вообще такое слово выкопали?

Но он продолжил на той же ноте:

– И если кто-то посмеет тебя обидеть, я сотру его с лица земли. Всю его родовую линию сотру, чтобы даже имени в истории не осталось.

– Вау… – выдохнула я, но совсем без восторга. – Вы психиатра по моему совету так и не нашли? Не надо моих маргиналов стирать! Они абсолютно безобидные и создают здоровую поселковую атмосферу! Но если уж вы сами затронули эту тему, то единственный человек, который меня постоянно пытается обидеть, – это вы сами.

– Я? – он снова улыбнулся и заметно расслабился. – Если такое происходит, то, конечно, от злобности душевной, но без умысла. На самом деле я очень стараюсь тебя не отпугивать – возможно, не всегда получается.

И вновь признание. Он вообще именно этой своей искренностью – прямой, как палка – и обескураживает. А постоянно быть обескураженной весело, но утомительно, потому я просто решила ударить напролом – так же, как постоянно делает он:

– Григорий Алексеевич… – подумала и исправилась, заставляя себя перейти на «ты» и менее официальный тон: – Гриша, я настолько сильно тебе нравлюсь? Это приятно, не буду скрывать, но немного странно, мягко говоря. Все-таки в реальном мире живем – богатые, избалованные самцы никогда не выбирают себе подруг среди уборщиц.

– Откуда тебе знать? – он улыбался мягко и задумчиво. – Да и вряд ли этот реальный мир вообще видел самцов моего уровня. Так откуда информация, кого мы выбираем?

– Самоуверенно! – снова отругала я. – Самец, блин, высоченного уровня!

И он кивнул, соглашаясь:

– Самоуверенно, самовлюбленно, эгоистично, нагло, цинично, жестоко, без грамма справедливости. Но чистая правда. Знаешь, когда-то передо мной лежала тысяча путей, и я выбрал самый невзрачный, чтобы не высовываться, – небольшую, никому не известную мармеладную фабрику. И даже в этой роли я не смог долго оставаться незаметным. Я – хищник такого уровня, что все людишки на подсознательном уровне хотят лечь и подставить мне животы. Про тебя не упоминаю – твой резерв, видимо, велик, раз дает такой иммунитет. Но остальные – ты только посмотри на них! Большинство из ныне живущих не стоят и пяти минут моего времени.

Теперь была моя очередь разглядывать его лицо и делать выводы. Они мне не нравились, но и промолчать я не могла – говорила притом без эмоций, чтобы слова звучали весомее:

– Теперь и меня послушайте, Григорий Алексеевич, – я снова осознанно перешла на вы. – Я действительно считаю вас привлекательным мужчиной и действительно весь сегодняшний вечер размышляла, способна ли вас полюбить. И мне действительно было интересно разобраться, что же лежит в вашей натуре под грудой этого сложного хлама. Однако теперь вижу – ничего там не лежит, кроме беспробудного высокомерия. Я не умаляю ваших заслуг и достижений, но ум и пара редких талантов не дают вам права так относиться ко всем остальным. Вы харизматичны, умеете вызвать симпатию даже при вашей спорной самоподаче, но для меня это слишком. Вот прямо сейчас я поняла – что симпатия к такому человеку мне точно не нужна. Всего хорошего, Григорий Алексеевич! Не будет слишком нагло снова напомнить вам о времени? Хотя о чем я говорю? Вы ведь как раз наглость и цените – то, чего в самом в переизбытке.

Судя по всему, отповедь его ничуть не расстроила:

– Означает ли это заодно и отказ от свидания в пятницу?

– Означает.

– Тогда доброй ночи, Любовь, – он встал и направился к выходу. – Я найду к тебе другие пути.

– Ага, удачи.

После его ухода стало сразу пусто, будто не жила я здесь постоянно в одиночестве. У него все-таки есть эта аура, заполняющая все помещение. И мне было обидно от собственного же решения. Что-то внутри бунтовало – то самое неприятное, которое теперь приходилось подавлять. Именно оно, а не настоящая Любка Краснова, вопило об ошибке – мол, да начхать на его характер и пренебрежение к людям, это же твой шанс щелчком пальцев решить сразу все проблемы. Но я не хотела такого шанса – а как только захочу, сразу пойму, что изменилась невозвратно.

Настроение все-таки упало. А способ привести себя в порядок я знала только один – потому и устроила небольшую уборочку. Лучше не выспаться, чем впасть в апатию от несбывшихся надежд. Мусор выносила уже почти в полночь, а когда возвращалась обратно, замерла – машина директора стояла на том же месте, а в компании выпивох я расслышала знакомые интонации:

– Наливай, Колян. Кстати, сейчас еще за одной сгоняем. Хорошо как здесь – воздух чистый.

– Ты не раскисай, Гришань, – отвечал ему пьяный голос. – Бабы – они ж такие, непредсказуемые! Моя кровь литрами пьет, все ей мало!

– Бабы – зло! – подпел еще кто-то. – Мой рай – мир без баб! А Любашка так-то нормальная девчонка, приветливая! Спокойно, спокойно, не хмурься, Гриш, я без задней мысли хвалю. У меня своя язва – скоро орать начнет, куда я пропал…

Я шмыгнула мимо, пока меня не заметили. Он там с ними решил душевную травму лечить? Это я, что ли, травму нанесла? С ума спятить можно. Знали бы его собутыльники, что он их даже за людей не считает!

Глава 11

Не могу понять до конца, почему я так и не уволилась, но успокаивалась тем, что больше с Григорием Алексеевичем не встречалась. Это вызывало одновременно неприятное раздражение и облегчение – есть такие эмоции, которые хочется хоть раз в жизни испытать, но которые здорово испортят всю биографию, если вообще не изменят характер. Я человек простой, себя в обиду не даю, но руководствуюсь совестью. И нет ничего проще, чем существовать в ладу с собой, даже чего-то лишившись.

Удерживало меня в фирме не только желание оставаться на теплом местечке, заодно и интуиция иногда напоминала о себе – все-таки некоторые странности так и остались неразрешенными. Человеческий разум устроен таким образом, что игнорирует все, чего не может объяснить. Но оно никуда не исчезает – откладывается в закрома и изредка подает едва заметные сигналы. Ровно через неделю все эти закрома и всплыли на поверхность, будто только ждали своего часа.

Я шла на смену, когда в холле первого этажа столкнулась с Татьяной. Обычно к этому времени уже никого из дневных работников не оставалось, но бывали исключения. Мне эту избалованную девицу видеть было неприятно, но тем не менее я не могла пройти мимо без ритуального акта вежливости:

– Добрый вечер, Татьяна.

Попыталась пройти дальше, но секретарь резким движением схватила меня за плечо и развернула к себе. Я от такого хамства вскрикнула, но осеклась, увидев ее больной взгляд.

– Здравствуйте! – ответила она совершенно чистым и энергичным голосом. – Могу ли я вас попросить еще раз пересказать мне рецепт кофе?

– А, созрели? – я победоносно улыбнулась. – И даже без диплома баристы?

Она неконтролируемо скривилась, окинув презрительным взглядом мою одежду:

– Разумеется, я не настаиваю. Мне самой не по себе от того, что я вынуждена просить об этом… вас, – последнее «вас» прозвучало ругательством.

Неприятная она собеседница – даже об услуге просит так, будто английская королева хрустальную туфельку в грязной луже испачкала. И я бы отказала – просто потому, что некоторые люди нуждаются в уроках, но вдруг она едва слышно добавила:

– Спасите меня.

Это был просто звук – почти неразборчивый, неделимый на два слова. Но я каким-то образом разобрала. Есть во мне темное и неприятное, но сама я еще ни разу не оставляла человека в беде после просьбы о помощи. И потому хлопнула ее по руке, чтобы меня отпустила, и направилась к лифту. Татьяна поспешила за мной на высоченных шпильках – людям с ее ростом я бы вообще запретила носить каблуки, с ними и без того сложно общаться, приходится постоянно задирать голову. А при ее худобе еще и создавалось ощущение, что она вот-вот сломается – как длинный несуразный прутик, всегда прямой, но качающийся от порывов ветра.

В приемной я быстро заново объяснила, что делать, – уже в который раз? Татьяна отмалчивалась, но я время от времени бросала на нее взгляды и удивлялась – она то смотрела на меня с брезгливостью, то оглядывалась, будто вспоминала, что здесь забыла. Я решила сама начать беспечную болтовню, чтобы разбавить эту напряженную обстановку:

– А что, Григорий Алексеевич такой кофе все-таки требует?

– Ни разу, – ответила она неожиданное. – Только в самый первый день спросил, я не поняла точно, чего он хочет, и больше этот вопрос не поднимался… спасите меня.

И опять этот звук, смысл которого можно только угадать.

– От чего? – улыбнулась я. – Давайте еще раз покажу. Не запомнили?

– Сложно не запомнить такое примитивное действие, – очередная презрительная усмешка. – Уважаемая, а вы не слишком много на себя берете? Взялись тут, понимаете ли, учить. У вас все полы вымыты? – короткая пауза, в которой у меня от возмущения дыхание перехватило, и опять выдох: – Спасите меня.

Я просто отставила чашку и шагнула к секретарше, не отрывая взгляда от болезненного лица. Что она несет? Молотит свою высокомерную чушь, а почти каждую фразу заканчивает одинаково. Да так тихо, что нет твердой уверенности вообще в правильном понимании. И кофе тут ни при чем. Он точно никак не участвует.

– Сядьте-ка, – распорядилась я. – Похоже, вы переутомились, Татьяна.

Она не отреагировала, потому я просто усадила ее на стул. Так же посматривая на нее, подтащила другой и уселась напротив. Наклонилась и теперь уже старалась не обращать внимания на неприязненный взгляд в свой адрес.

– Татьяна, вам нужна какая-то помощь?

– Мне?! – возмущенно отозвалась она. – Вы что себе позволяете? Если тут кому-то и нужна помощь, то не мне. Улавливаете намек? Да, у меня состоятельные родители, но не они мне золотую медаль после школы вручили, не они часами готовили доклады, чтобы быть лучшей в университете. И знаете, зачем я так старалась? Потому что никогда не хотела бы оказаться на вашем… спасите меня.

Уф-ф. Да у нее конкретно в крыше свистит. Она будто перемешивает свой характер и установки с молитвой о помощи. Заездил ее тут Григорий Алексеевич, ничего не скажешь.

– От чего спасти? – я поинтересовалась аккуратно.

– Кого? – она округлила идеально накрашенные глаза.

– Ну вы постоянно это повторяете.

– У вас еще и галлюцинации? – она хохотнула. – Чистящего порошка надышались?

Я похлопала ресницами. Татьяна выглядела пьяной в дрова, однако алкоголем от нее не пахло, и она явно пыталась меня уязвить и раздражение вызывала умело, но как я могу называться добрым человеком, если сейчас плюну и уйду? Да и интересно же, что же это за форма шизофрении такая.

– Татьяна, – я всеми силами старалась не повышать голос, а говорить как можно мягче. – Вы устали? Как вам вообще здесь работается?

– Превосходно! – ответила она резко. – Я вам больше скажу – это еще далеко не мой потолок! Вот опыта наберусь и…

– Я поняла, поняла, – перебила ее. – Вам, может, пару отгулов взять? Раньше такое бы не прокатило, но сейчас наш шеф вроде бы стал лояльнее.

– Он прекрасный начальник! – опять заголосила она. – А какой великолепный специалист! Я здесь чувствую себя нужной и… спасите меня.

Нет-нет, из этой ситуации я вынырнуть не смогу. Потому поднялась и перешла на неофициальный тон:

– Все, выдохни, Танюш. Ты далеко живешь? На чем добираешься? Я тебя до дома провожу.

– С чего вдруг? А вашу работу кто будет выполнять? Я? Или вы решили ко мне в подружки записаться, чтобы не работать?

– Ничего. Позже приеду и все сделаю, – заверила я. – А пока я тебе компанию составлю. Вот только определиться не могу – тебя, может, наркологу показать? А, как смотришь на это, Танюх?

– Какая я вам Танюха? Со мной бы еще грязная выскочка фамильярничала!

– Тихо-тихо, – я вела ее под локоток в коридор. – Сейчас такси вызовем. Возможно, тебе нужно просто проспаться. Адрес помнишь?

– Я, по-вашему, сумасшедшая?! Спасите меня…

– Спасаю, как могу. Хотя и не представляю глубину задницы. Поехали домой, Тань, а пока едем – ты постарайся выдохнуть, хорошо?

В такси красотка сидела, насупившись и отвернувшись к окну. Я несколько раз пыталась завести разговор, но натыкалась или на скривленное лицо, или на жалобное «спасите меня». То, что человека нужно спасать, уже сомнений не вызывало.

Она жила в элитном доме в прекрасном районе новостроек. К сожалению, одна – я бы испытала облегчение, передав ее на руки родным. Она долго возмущалась, на кой черт я прусь за ней в подъезд, а уже перед дверью так разозлилась, что тоже перешла на ты и открытые оскорбления:

– Послушай ты! Быдло хамское! Ты очень ошибаешься, если думаешь таким образом со мной подружиться! Я себя не на помойке нашла, чтобы с такими, как ты…

– Ага. Дверь открывай, Танюш. Посмотрим, что у тебя там. Надеюсь, не мумифицированные трупы уборщиц и дворников, осмелившихся с тобой поздороваться?

Она кричала одно, а делала другое – ведь вполне могла не впускать меня и захлопнуть дверь перед носом. Однако ж наоборот – распахнула её передо мной и топталась в ожидании, когда войду. Я нашла некоторое сходство с событием недельной давности – когда Григорий Алексеевич вот так же нагло ввалился в мое жилье без приглашения. Но, наверное, есть принципиальная разница в том, что под этой наглостью лежит.

Квартира была обставлена дорого, а небольшой беспорядок я списала на занятость Татьяны – вероятно, она с утра убегает на работу, не успевает заправить постель или сложить в шкаф бюстгальтеры. Я усадила ее на изящную софу, а сама побежала хозяйничать на кухне. Заварила чай, вернулась и впихнула чашку ей в руки.

– Пей, – приказала я. – Ты когда в последний раз ела? Не возражаешь, если я в твоем холодильнике пошарю? Да плевать, если возражаешь!

– Я прекрасно питаюсь! – фыркнула она. – Можешь проверить! У меня в холодильнике только овощи, фрукты и другие полезные продукты!

– То есть крыша у тебя от недоедания поехала? – предположила я.

– Еще чего! Я столько пахала ради того, чтобы во всех сферах в моей жизни был полный порядок. И добиваюсь всего, чего хочу. А начинается это с малого – с полезной пищи, здоровья, красоты и… спаси меня.

– Ну вот опять!

– Что опять? – она очень правдоподобно изобразила недоумение.

– Так, допила чай? – Я подошла к ней ближе. – Приляг, а я здесь пока подберусь. Не то чтобы меня раздражал хаос… ну да ладно, просто я при уборке лучше всего соображаю. А ты пока рассказывай.

– О чем мне тебе рассказывать?

Я быстро нашлась:

– Обо всем. Я ж, как видишь, быдло-уборщица, ничего в жизни не видела. Вот на тебя посмотрю и поставлю своим ориентиром. Все вечер не зря прохлопаю, не в обычных своих быдло-делах. Начни с того, как проходит твой день, покажи образец идеальной жизни.

Она откровенную лесть приняла как должное и действительно начала что-то рассказывать поучительным тоном. О пробежке с утра, об овощном салате на завтрак, о балансе белков, жиров и углеводов. И том, что всегда рассчитывала на прекрасную карьеру, все для того у нее есть. Татьяна и сама не заметила, как перешла к рабочему графику. Судя по всему, ей действительно нравилась должность, а Григорий Алексеевич ничего вопиющего от нее не требовал. Но, складывая аккуратно плед, я поймала важное и прервала ее речевой поток:

– Стоп-стоп! Какие еще провалы, Тань?

Она сама использовала это слово, но когда я акцентировала на нем внимание, крепко задумалась. И потом заторможенно объяснила:

– Бывает такое… Зайду к нему в кабинет, а потом вспомнить не могу, что там делала…

Я улыбнулась с подтекстом:

– В смысле, ты там делала такое, что постороннему человеку не расскажешь? Да брось. Это вообще не мое дело.

– Нет же! – она вновь села и уставилась на меня, как будто удивляясь моему присутствию. – Речь не о сексе! Я вообще не могу вспомнить, занималась ли с ним сексом! Не в том смысле, что я была бы против… как-то даже наоборот, если карьере поможет!

Я не могла не констатировать:

– Вот с этого и надо было начинать рассказ об идеальной жизни, а то плела тут. Но давай к делу, Танюш. В смысле, как можно такие вещи не помнить?

– Не знаю! – она развела руками. – Провалы какие-то! Но хуже всего, что я чувствую постоянное истощение. Представляешь, сегодня утром проснулась у себя в прихожей! И так во вчерашней блузке на работу и побежала!

– Ужас какой, – я посочувствовала про блузку. Как можно вообще в одной блузке два дня подряд ходить? Это же преступление! Вот в одной футболке неделю, как я, – это запросто.

Но она уже сама зацепилась за свои мысли и начала их разматывать, как моток нитей:

– Он просто какой-то энергетический вампир!

– В этом-то я как раз не сомневаюсь.

– Нет же! – она теперь и на ноги поднялась, и в глаза мне заглядывала иначе, ища понимания. – В самом прямом смысле. Я привыкла пахать, Люба! На учебе я иногда спала по четыре часа в сутки, но имя свое притом не забывала! Да там же все такие… в офисе – как зомби!

С этим я тоже не могла не согласиться. Хотя сама Татьяна выглядела все-таки намного «зомбее» прочих. Но заодно припомнился и случай с Елизаветой Николаевной – ведь та тоже потом успешно изображала, что ничего не помнит. Я читала про энергетических вампиров, знаю, что есть люди, после общения с которыми чувствуешь себя опустошенной бочкой, но не в таком же буквальном смысле! И я попросту не знала, что ответить. Эта высокомерная гарвардская царевна не была мне приятна, но именно сейчас она говорила искренне.

– Пойду супчик сварганю, – предложила я задумчиво. – А ты можешь рядом посидеть или подремать пока. Не волнуйся, я не воровка.

– Да откуда же мне быть в этом уверенной? Будто я не понимаю, что внизу социальной лестницы люди ничем не гнушаются!

Отмахнулась и не стала возражать, когда она направилась за мной контролировать, как бы я чего лишнего с собой не прихватила. Легкий мистический ужас я быстро стряхнула. Вполне возможно, что объяснение на поверхности – например, переработала Татьяна, стресс накопила, все ее годы усердной учебы и непрерывной пахоты только сейчас и вылезли психическими отклонениями, отсюда и провалы, и вылетающие просьбы о помощи. Притом она безобидна – все неприятное в ней только от ее же характера, потому в психиатрию сдавать человека рано. Но мне-то что делать? Я не специалист. И не железобетонная леди, которая сделает вид, что ничего вопиющего с беднягой не происходит.

Хорошенько подумав, я решительно выдала:

– Знаешь, Танюш, а давай действительно станем подругами, как ты уже три раза предлагала?

– Я не предлагала! У нас же ничего общего!

Вот тут не поспоришь. Мне с крокодилом проще было бы найти общий язык, чем с этой особью. Но я давила:

– Не ори, а жри супчик, приятного аппетита! – я грохнула перед ней тарелкой. – Невкусно, зато по-дружески. Считай лекарством от всех болезней. Я же предлагаю просто попробовать – будем встречаться и болтать о том о сем.

– О чем мне с тобой болтать? – она рассмеялась, но ложку подхватила и голодно уставилась на жирный бульон. – О сравнительном анализе разных переводов Монтескье с оригинала?

Я цокнула языком. Про этого самого мы точно болтать не сможем.

– Нет. Но выходные вместе проведем. Повтыкаем в телек, погуляем в парке. Все не одна будешь.

– Еще чего! А я сразу поняла, что тебе только это и нужно. Самой умишка не хватило подняться, так решила паразитом присосаться к тем, кто смог? И вообще, выметайся из моей квартиры! Чего ты приперлась, подруженька навязчивая?

Я вздохнула и действительно поднялась на ноги. Она вроде уже в порядке, по крайней мере умолять полушепотком перестала. Ест с аппетитом, возможно, после уляжется спать. А у меня еще работа – никуда ее не денешь. Однако перед уходом я заявила:

– В выходные все-таки встретимся. Мне как раз делать нечего, – соврала я. – И телефон свой на бумажке напишу. Ты это, если что, звони в любое время.

Уезжала я от нее с тяжелым сердцем. Но в любом случае не могла придумать, что еще сделать. До чего ж омерзительная натура! Вляпался бы в неприятности хороший человек – ему и помогать было бы душевно проще. А с Татьяной мне почти постоянно приходилось подавлять раздражение и бороться с желанием залепить пощечину – показать, что все ее дипломы и бумажки в моих глазах ничего не стоят в сравнении с обычной вежливостью. Вот бы в беду попадали только хорошие люди, тогда нам, героям, не пришлось бы терзаться.

Вот только когда я уже закончила с уборкой офиса, снова случилось необъяснимое происшествие. Уже очень поздно раздался звонок с незнакомого номера и приглушенный шепот:

– Люба? А если мы в кино в субботу вместе сходим? – я сразу узнала Татьяну по голосу. – И это, слушай… мне почему-то стало легче. Выговорилась, наверное, вот и полегчало.

– Это от супа, – утвердила я. – Лекарство от всех болезней. Пойдем тогда в кино, Танюх, раз приглашаешь.

Собой я могла гордиться. Даже если завтра эта лучшая представительница рода человеческого меня снова быдлом обзовет, то это ее трудности, а я делаю все возможное. Пусть и через силу. Означает это, что вся чернота внутри меня не имеет никакого значения в сравнении с моими текущими решениями. Но все-таки странно… Что там вообще в офисе происходит? Ведь я работала секретарем пять дней и вообще не страдала. Не могу сказать, что там требуется что-то невообразимое, способное пошатнуть человеку разум. Григорий Алексеевич – персона непростая, энергозатратная, напыщенная и антигуманная, почему я от его ухаживаний и открестилась, но ничего такого в нем нет, чтобы его каким-то монстром провозглашать. И как же собрать все тихие позывы интуиции, чтобы они хоть к какому-то выводу привели?

Глава 12

Вот только выходные мы провели не по намеченному плану. Вначале решили посетить кафе, поскольку выбрались намного раньше начала сеанса. И там я осторожно интересовалась самочувствием Татьяны:

– Ты выспалась? Не было больше провалов?

– Да откуда же мне знать? – она ответила сначала резко, а потом сбавила тон: – Но я хорошенько подумала о происходящем. Сейчас расскажу – а ты выслушай, если есть такое желание.

Я развела руками:

– Для того я и здесь. Вещай.

Красавица наклонилась вперед, как если бы опасалась быть услышанной кем-то еще или собиралась выдавать мне коммерческие тайны – мне-то! Я сама в курсе всех коммерческих тайн мармеладной фабрики.

– Люба, – она говорила теперь медленно и выверенно. – Я все еще считаю, что у нас с тобой нет ничего общего. Сама посуди – кто ты и кто я?..

– А, так ты об этом поговорить хотела? – разочаровалась я.

– Нет! – она вскинула ладонь. – Говорю же – послушай и попытайся понять. Мы с тобой из абсолютно разных кругов, твоя работа во мне вызывает только брезгливость – на такое мог пойти лишь человек вообще без чувства самоуважения. Но! – она перебила очередную мою возмущенную реплику. – Но я выросла в состоятельной и интеллигентной семье, меня с детства обучали дипломатии – то есть не озвучивать все свои мысли, с кем бы мне ни пришлось общаться. Но я говорила тебе дикие, антидипломатические слова. Видела, что ты искренне пытаешься помочь, что вообще не обязана была мне помогать, однако говорила их. Не знаю, как объяснить, но для меня это ненормально! Противоречит всему моему воспитанию, понимаешь? Но осознала я это уже после твоего ухода – меня будто от твоей незамутненной простоты отпустило… И вспомнилось, как я училась с простыми ребятами – да, иногда считала их недостаточно статусными, но это никогда не мешало спокойно с ними общаться!

Теперь и я подалась к ней и тоже сбавила тон:

– Да что ты говоришь… Тань, это как будто что-то черное со дна души наверх ползет?

– Именно! – обрадовалась она пониманию. – Лучше и не скажешь.

Уверена, что от этого признания я побледнела. По крайней мере, холодящий ветерок по всему телу точно пробежал. Я для себя нечто подобное формулировала, но услышать от другого – это совсем иное дело. Татьяна будто свою печать на моих показаниях поставила. Вот только временных провалов у меня не было. Интересно, их действительно не было или я просто не помню?

– Со мной случилось нечто подобное, – я решила ответить искренностью. – Нет, не в том смысле, что я людей начала оскорблять… Как-то даже наоборот – возникло желание использовать людей в своих интересах. То есть как будто что-то взялось из настоящей меня, преувеличилось, а потом накрутилось тем, чего я в себе никогда не замечала. Но я с этим быстро справилась, однако… однако нельзя отрицать странность. Как ты его назвала – энергетическим вампиром?

– Кого? – Татьяна выпрямилась.

– Танюх, выкидывай свои дипломы и включай мозг! Григория Алексеевича, конечно!

– А он здесь при чем? Мы сейчас будем голословно обвинять директора в том, что сами не очень-то хорошие люди? Мистику, может, какую приплетем, чтобы уж окончательно попасть в середину фильма ужасов?

Я почесала пальцем висок. В принципе, она со своей иронией права. Не было у меня никаких доказательств, а какие и были – относятся только к мистике с нулевой научной основой. Но собиралось как-то все в кучу именно вокруг персоны нашего начальника.

– Тань, – я очень хорошо обдумала следующее предложение, – нам нужно больше фактов. Заметила, что в его кабинете вообще нет личных вещей? Думаю, что нам с тобой стоит пробраться в его дом – просто осмотреться. Может, тогда и предположения уже не будут голословными?

Она теперь смотрела на меня как на сумасшедшую:

– И что ты собираешься там найти? Людей, убитых собственными характерами?

– Не удивлюсь, если честно. Так что думаешь?

Она сложила руки на груди и покачала головой.

– До чего я докатилась… – произнесла Татьяна обреченно. – Думала, что общаться с уборщицей – это дно. Но оказалось, что я общаюсь с преступницей!

– Ты опять поддаешься этой силе!

– Нет. Это уже разум, а не черные пятна. Люба, ты себя послушай – неужели ты всерьез собралась пробраться в чужой дом?

– Ну не в полицию же с таким заявлением идти!

– Понятное дело! – рассмеялась она. – Никуда идти не надо. Поговорили – полегчало – живем дальше. А то сейчас сами накрутим себя до уголовного срока.

Сложно не согласиться. Но интуиция уже никак не хотела успокоиться и улечься на причитающееся ей место – странно это все, попросту странно! И будто бы меня уже не касается… Но ведь я не тот человек, который проходит мимо, если его чужая беда не касается. Сама Татьяна своим отклонениям большого значения не придает, но я все еще слышала в голове ее тихие мольбы: «Спасите меня». Такое будет повторять человек, которому вообще не нужна помощь?

Сыграло роль и врожденное любопытство – уж больно хотелось разобраться, что к чему. А еще истинно мое – желание наводить порядок везде, где окажусь. Потому я не сдалась сразу, а все еще надеялась ее убедить:

– Тань, послушай теперь историю с моей стороны…

Я последовательно выложила ей все, особый акцент сделала на необъяснимой и мгновенной трансформации нашего босса из беспробудного хама в вежливого директора. И отчего произошло – после пары моих намеков о его выгоде! Да, у него все еще проскальзывают неприятные фразочки, но в целом – совсем другой человек, что каждый в офисе заметил. Не заметила лишь Татьяна, пришедшая уже после магического обращения. Люди меняются, но никто не меняется за пару дней! Упомянула я и о Елизавете Николаевне, которая тоже теперь в резюме может вписывать временной провал.

Татьяна слушала сосредоточенно и, кажется, мне верила. Но до переубеждения было еще очень далеко:

– Я не знаю, как это объяснить, Люба! Но знаю точно, что не хочу заполучить статью за проникновение со взломом! Забудь об этой чуши. Вот только я теперь хорошо подумаю – может, стоит начать искать другую работу? Не то чтобы я к каким-то выводам пришла… но все-таки к каким-то выводам пришла.

Я поняла, что имеется в виду под такой обтекаемой фразой. И хорошо представляла, что мы обе из этого круга сможем вырваться – пусть даже без доказательств и твердых аргументов. Просто вырваться, а потом через десять лет смеяться над собой за максимализм молодости и буйную фантазию. А мне к сомнениям еще и романтический интерес нашего шефа добавился – тоже довольно сомнительный и необъяснимый. Вот и как моей натуре со склонностью к расследованиям просто вырваться и сбежать?

– Я поняла тебя, Тань. Но адрес его достать сможешь? В этом же нет состава преступления. Хотя бы гляну со стороны, когда он на работе.

Она подумала и подтянула салфетку, написала аккуратным почерком адрес.

– Вот. Я ему в квартиру документы как-то вечером завозила, потому и запомнила. И я ничего не знаю! Даже если тебя поймают с поличным и начнут пытать – я ничего не знаю!

– Разумеется, – я уважала ее опасения. Сама бы испугалась, будь во мне страха чуть больше, чем всего остального.

– Когда собираешься осуществлять взлом? – она теперь уставилась в окно и говорила неэмоционально, как о погоде.

– Не взлом, а просто осмотреться! В понедельник – а чего тянуть?

– Я ничего не знаю!

– Тогда зачем спрашиваешь? Ладно, пойдем уже в кинотеатр.

– Я с тобой? – она выпучила глаза. – Ни за что! Невозможно, чтобы меня видели в компании быдло-преступницы без стыда и самоуважения!

– У нас же билеты…

– Все-все, мне пора. Приятно было поболтать, незнакомая девушка.

И она вылетела из кафе пулей. Во как! А по счету кто будет платить? Но это ладно, она билеты на нас обеих покупала, хотя и унесла их при побеге… Я списала очередной всплеск Татьяны на мистическую силу, с которой она опять не смогла справиться.

Делать нечего, мой выходной вернулся мне, теперь остается уехать домой и провести время в ничегонеделании – например, в генеральной уборочке и осмыслении. Зато когда я уже подходила к дому, резко свернула к лавке за кустами, расслышав там знакомые голоса. Рано они сегодня собрались, словно именно меня и ждали.

– О, соседка! – сразу обрадовался один из местных алкоголиков. – Присоединяйся! Заработалась? Ща поправим!

К пластиковому стаканчику я прикладываться не стала, мне хотелось выяснить некоторые детали их недавних посиделок. Но даже вопрос не задала, как трое мужичков сами подняли эту тему:

– Классный у тебя жених, соседка!

– Он мне не жених, – поправила по инерции и переключилась: – А в чем классный?

– Так и с нами посидел, и ящик водяры оставил. Добрейшей души человек!.. Или деньги куры не клюют.

Я понимающе закивала:

– Так он только поэтому классный? Понятно!

– Не совсем, – включился тот, что был помоложе и потрезвее. – О тебе очень заботится – подкаблучника я с сотни метров узнаю!

– Потому что сам такой, – прокомментировал беззаботно тот, что постарше.

Но мне их семейные дела были неважны, потому я пыталась сохранять незаинтересованный вид и убрать из голоса напряжение:

– И в чем же забота проявляется? Я имею в виду моего жениха.

– Так только о тебе и трещит! О чем бы ни заговорили – все на тебя сводит и расспрашивает.

– Информацию собирает? – удивилась я и усмехнулась. – А что вы вообще обо мне знаете? Я ж для вас безымянная соседка и ничего больше. При всем уважении к нашим ежедневным перекличкам.

– Как же? Во сколько приходишь, во сколько уходишь, водишь ли посторонних мужиков, не пропадаешь ли на ночь…

Я на пару секунд застыла. Это что же получается, дорогой Гриша, ты решил здесь шпионскую сеть организовать? Но разве вообще алкоголическое дело – вот так сплетни с лавки собирать? У них уже есть цель в жизни – бухать! Так какого черта ты вдруг решил им еще задач подкинуть? Мне не было понятно, как можно за ящик водки добровольно наняться в разведчики, зато стало кристально ясно, зачем он вообще с ними общаться решил.

– И как часто вы с ним уже виделись? – поинтересовалась я, боясь услышать ответ.

– Да каждый вечерок подъезжает! – Да, не зря боялась.

– Пойду я уже. Спасибо за компанию.

Я медленно передвигала ноги, соображая. Каждый вечерок он здесь появлялся, но ко мне не стучал и не заходил. Да это уже не романтика – это настоящее преследование! Вот желание забраться к нему в квартиру и покопаться в личных вещах – это совсем другое. Не романтика, а расследование. Хм… Если оценивать объективно, то очень похоже, что два маньяка нашли друг друга – и преследуют, преследуют, остановиться не могут, как будто интереснее друг друга ничего в жизни не встречали.

Глава 13

Бедная-бедная моя учеба. В последнее время находится столько более увлекательных дел, чем она. Но я позволяла себе эти послабления, пока оценки не страдали, и в понедельник сбежала с последних лекций, уже не в силах переживать нетерпение.

Плана у меня как такового не было, собиралась ориентироваться по ситуации и хотя бы взглянуть, в каком именно месте живет наш маньячный директор. Дом по адресу, выданному Татьяной, нашелся сразу – и уже на этом этапе несколько удивил: Григорий Алексеевич жил, как оказалось, не в черном замке с упирающимися в высь остриями башен, и даже не в наркопритоне, что его образу неплохо соответствует, а в банальном спальном районе, далеко не самом престижном. Я и в этом рассмотрела несостыковку – насколько понимаю, босс мог выбрать себе наиреспектабельнейшее жилье, а эта многоэтажка – все же обычная покоцанная временем многоэтажка, коих в столице тысячи. Если сравнивать, то даже Татьяна жила роскошнее! Не странно ли? А может, вы просто невнимательно слушали мою историю?

Разумеется, подъезд запирался на кодовый замок, но я дождалась, когда откроют, и бросила невразумительное:

– Мне на восьмой.

Пожилой женщине, очевидно, было глубоко параллельно это признание, она и не взглянула на меня. На восьмом же этаже, выйдя из лифта, я притормозила, соображая, что делать дальше. Вот это его дверь – номер соответствует. Почему бы не постучать к соседям, представиться какой-нибудь заблудяшкой и просто спросить, не живет ли тут такой-то, которого я никак не могу застать, чтобы передать срочные документы? Под срочными документами я подразумевала распечатки методички по бухучету, которыми намеревалась грозно потрясать. Разумеется, они ответят, что живет – но как ответят, с какой интонацией? Когда не представляешь, что ищешь, следует искать что угодно.

И вот на этом этапе я застопорилась. Отчего-то ни на одной двери больше номера не были указаны. Я по очереди стучала в каждую, но ответа так и не дождалась. Жильцы могут быть и на работе… Все? Вообще все? И даже тявкающую собачку никто дома не оставил?

Время шло, а расследование, очевидно, было закончено. Тем не менее я мялась и пыталась придумать что-нибудь еще – мозг-то уже настроился обнаружить интересненькое, мозгу теперь неохота возвращаться ни с чем! Через полчаса сверху спустился мужчина очень спортивной наружности – должно быть, осознанно ходит по лестнице пешком, чтобы не упускать лишнюю возможность для тренировок.

Он уж было прошел мимо, когда я вцепилась в него как в единственную жертву допроса:

– Добрый день! Подскажите, пожалуйста, я правильно по адресу попала? Ищу Григория Алексеевича! По фамилии Миннерзеев. Или он Мармеладов? Не суть. Вы не знаете, живет ли тут такой?

Мужчина остановился и глянул на меня с изумлением:

– Нет, конечно!

– Не живет? – уточнила я с замершим сердцем. Было бы замечательно, если Татьяна привозила документы по этому адресу, а живет директор вообще в другом месте – как раз в наркопритоне.

– Не знаю, конечно! – пояснил тот. – Откуда мне знать, кто здесь живет? Детка, ты в Москве – здесь даже неприлично знать, кто живет по соседству.

Но я не сдавалась:

– Может, видели такого? Выше вас на полголовы, худощавый, темные волосы, в дорогом пиджачке…

– Хорошего дня, понаехавшая, – перебил мужчина и пошел дальше вниз по лестнице, приговаривая уже себе под нос: – Все думают, что столица резиновая, каждой охотнице за дорогим пиджачком места хватит…

Не зря ли я про нашего босса плохо думала? Люди, в принципе, бывают довольно странными и неприветливыми. Сдавшись, я направилась к лифту, когда раздался звонок мобильника. Я улыбнулась, глянув на имя абонента:

– Что, Тань?

– Ничего! – взвилась секретарша и заговорила быстрее: – Ну как, пробралась? Что выяснила? Мне ничего не интересно знать!

– Я на месте, – я вновь оглядела стены подъезда. – А замки вскрывать не умею, как выяснилось. Здание обычное. Какое-то даже неожиданно обычное… Соседей по площадке дома нет…

– Каких еще соседей по площадке? – она прервала мой отчет. – У него квартира на весь этаж! Ты на двери не смотри, внутри перепланировка.

– Во-от оно что, – изумилась я. – Ни хрена ж себе… На весь этаж?! Это ж сколько квадратных километров?

– Не знаю! Но мне и неинтересно! Почему ж ты даже замки вскрывать не научилась, а? Вообще ничего не умеешь в жизни делать! Из нищих хоть грабители получаются – ты даже в этом не преуспела!

– Успокойся, Танюх, со временем что-то разузнаем. Ты, главное, себя береги.

– Постараюсь, – вздохнула она. – И ты, Люб, тоже не нарывайся. Вот бы хоть какую-то мелочь выведать – успокоить себя или уж, наоборот, взвинтить до увольнения. У меня то всплески паранойи, то приступы смеха – мол, надумали мы все. Ладно, удачи, шеф в офисе, так что не беспокойся. Вы ошиблись номером, не звоните мне больше!

И бросила трубку. Забавная она, конечно. Но тоже любопытная, а это радует – приятно быть такой не в единственном числе. А я теперь стояла, почесывая подбородок. Целый этаж – м-да, красиво жить не запретишь, особенно если человек может себе подобное позволить. Смущало другое – мнимая видимость внешней простоты. На такие деньги он мог приобрести особняк в пригороде или уже перепланированные апартаменты гигантских размеров, однако выбрал по какой-то причине снаружи невзрачное жилье. Татьяна, не побывай она внутри, даже мысли бы не допустила о том, что такое вообще может быть. Как не допустила я или кто-то еще из посторонних. Создалось стойкое ощущение пускания пыли в глаза. Что-то наподобие «все не то, чем кажется» или «отстань, налоговая, я в печали»…

Еще раз подошла к двери с номером, потрогала ручку. И вздрогнула, когда она без труда поддалась, открывая дверь. Не заперто? В городе, где даже соседям доверять нельзя, не заперто?!

У меня сердце в горле заколотилось, но я заставила себя шагнуть вперед. Открытая дверь из всей дичи, коей я стала свидетелем, выглядела самой необъяснимой!

Я оказалась внутри дворцового холла, не имеющего ничего общего с дешево выкрашенным подъездом. Но тут как раз логично – внутри хоромы начали соответствовать тому, что я сразу ожидала. В обе стороны простирались коридоры. Успею обойти все, или лучше сосредоточиться на обыске вещей? Пока думала, наткнулась на столовую, объединенную с кухней. Довольно чисто, только кофейная кружка на стеклянном столе больно режет глаз. Но я ударила себя по рукам – пусть стоит. Не придумать лучшего доказательства моей вины, чем неожиданный порядок там, где его не было. До меня запоздало дошло, как сильно я рисковала, ведь в квартире могли оказаться повар, домработница и черт знает кто еще. К счастью, не было никого, но я все равно придумала, как буду в этом случае изображать, что заблудилась: сначала в столице, потом в подъезде, а после в самой этой необъятной квартирке…

Несколько гостиных, кабинетов, дальше вроде бы спальня: арка без какой-либо двери и гигантская постель на низких ножках, на полу раскиданы подушки, как если бы наш директор не всякий раз мог добраться до постели и укладывался там, где силы его оставят. В спальне, наверное, продуктивнее всего осматриваться, но и пробежаться по всему помещению важно – узнать, что здесь еще имеется. Я решила начать со второго, а потом остановиться там, где интуиция снова взбрыкнет, но через несколько шагов снова раздалось треньканье телефона. Наверное, я первая взломщица в истории, не догадавшаяся поставить мобильник на виброрежим.

– Что, Тань? – я говорила вкрадчиво, пытаясь не выдать восторг. Потом все ей расскажу, когда обнаружу настоящий предмет для обсуждения.

– Люба, я на всякий случай звоню, – девушка говорила так, словно прикрывает ладонью рот, но слишком плотно – звук только на щеках и вибрировал. – Поставщик встречу перенес, совещание пришлось отменить, на сегодня дел никаких не осталось.

– Поздравляю.

– Да я не о том! Босс две минуты назад уехал. Возможно, домой. Я так, чтобы ты точно рядом с его подъездом не вертелась. Ты ведь уже уехала оттуда?

– А. Спасибо за предупреждение, Тань.

Испугалась я не сразу – от офиса далековато. Но потом вспомнила, как Григорий Алексеевич ездит, и впала в ужас. То, что для другого человека далековато, для этого – ногой подать! А он уже целых две минуты в пути, то есть прямо сейчас карабкается на своем авто через другие машины, если они осмелились встать перед ним в пробку.

Я бросилась к двери – и там меня ждал очередной сюрприз. Я сразу и не заметила, что с этой стороны поверхность была абсолютно гладкой, даже ручки не предусмотрено. Толкнула, потом вспомнила, как открывается, и попыталась вклинить пальцы в узкую щель. С третьей попытки удачно зацепилась, но дверь не поддалась! Это было настолько абсурдно, что у меня дыхание перехватило. Снова и снова попытки не венчались успехом – теперь дверь была заперта, а внутри нет даже замочной скважины! Я взвыла от паники, затряслась и все еще пыталась переосмыслить этот кошмар: ведь не может быть такого, что дверь любого запускает, но никого не выпускает! Это ж было бы… Это был бы самый лучший способ поймать вора, на самом деле. Странно, что до подобного трюка никто раньше не додумался.

Когда в подъезде раздались звуки, я отшатнулась от двери и рванула в ближайший кабинет. Там негде было спрятаться, но оставалась надежда, что Григорий Алексеевич не осматривает всякий раз все гигантское помещение.

Я не ошиблась – вернулся хозяин. Хлопнула дверь, раздался шорох одежды – тихий, не перемешивающийся с шагами. Мужчина скорее всего разулся возле входа, а теперь направился на кухню – оттуда раздалось шипение воды и стук посуды. Я не дышала – ловила каждый звук. И вся сжалась, когда Григорий Алексеевич с кем-то заговорил:

– Вася, Вася, хороший мальчик, – я слышала в его голосе улыбку. – Ну не путайся под ногами, мне надо сделать пару звонков по работе.

Челюсть мне на место пришлось задвигать рукой. Я не видела никакого Васи! Судя по тону, хозяин квартиры обращался к коту или собаке, но я не застала никакой живности!

Григорий Алексеевич действительно сразу после кому-то позвонил, коротко обсудил оптовые цены на сахар, возможно, выпил чай или кофе. И опять это странное обращение, но уже удаляющимся голосом:

– Вася, ну до чего ты назойливый. Хоть бы говорить умел, был бы какой-то с тебя прок. Пора от тебя избавляться. И чего ты тут вообще прижился? Для таких, как ты, даже ад – просто список аттракционов. Чего за этот свет цепляться, если все вы там будете? Не лезь под ноги, сказал! – Григорий Алексеевич слегка повысил тон. – Если бы я хотел завести себе домашнего питомца, то начал бы с крыс – вот уж к кому у меня вечная любовь. Люди забыли душевные истории, как стайка крыс в старые добрые времена уничтожала чумой города…

Под эти живодерские речи он неспешно удалялся в другую сторону коридора, пока звуки вообще не стихли. Я еще несколько минут стояла, слушая барабанный стук крови по перепонкам. Что же мне теперь делать? Нет, тут найти кого-то – надо еще постараться. Вон, с Васей мы даже не встретились. И что я, до старости здесь скрываться буду, постоянно меняя местоположения, а иногда выползая на кухню для поисков пропитания? Интересная постапокалиптическая жизнь. Но на себе такой крест ставить рано.

Так, ладно, выдохнуть – вдохнуть. Сам же он как-то из квартиры выходит – значит, способ имеется. Не додумалась сразу рядом какие-то кнопки посмотреть – может, тут система, как с домофоном? И отпираться может в каком-нибудь не самом очевидном месте – как раз для поимки таких, как я.

Но пока он где-то там, в отдаленных комнатах, следует предпринять хотя бы попытку удалиться по-английски. Ибо чем больше времени я здесь, тем хуже от волнения соображаю.

Я кралась осторожно, прислушиваясь ко всем звукам, но их не было. Только на кухне мерно жужжала микроволновка, разогревая перекус для нашего общего с ней начальника. Хорошая квартира, большая. Лишь бы Вася не выбежал. Особенно если Вася – злой доберман, а не пушистый котик.

Никаких кнопок на гладких стенах я найти не могла, но не сдавалась – разгадка должна быть простой. Если я только сама трясущимися пальцами и слезящимися глазами себе не буду мешать. Но через минуту позади раздался веселый голос:

– Уборщица? То-то я думаю, с чего вдруг мне твой запах мерещится. А разгадка оказалась проста, как это всегда и бывает.

Я тихо вскрикнула и похолодела, оборачиваясь. Григорий Алексеевич оперся плечом на стену и сложил на груди руки. За это время он переоделся в домашнюю широкую футболку и светлые спортивные штаны. Вся его поза, как и внешний вид, выдавали полную расслабленность.

– О, Григорий Алексеевич! – воскликнула я, прекрасно понимая, что именно сейчас тормозить не имею права. – Я стучала, звонила, а вы, наверное, не услышали!

– Какими судьбами? – он улыбался все с той же иронией.

– А я тут мимо проходила! – нашлась с объяснением. – Вижу машину, нарушающую законы физики. И думаю, а не Григорий ли Алексеевич может быть единственным, у кого ума хватит так гонять? Ну и свернула за вами. Кое-как квартиру нашла – спасибо доброму спортсмену, подсказал. Постучала, а оказалось открыто!

– Понятно, – ответил так, словно совсем меня не слушал, зато всякую ерунду успел придумать. – И зачем ты за мной неслась?

– Так поговорить, конечно! Удачно, думаю, встретились, сразу можно и поговорить!

– О чем?

– О… Вопросы вам задать насущные! Я бы и так их задала, но раз уж встретились – догоню, думаю, сразу и поболтаем…

– Какие вопросы?

Я разозлилась от его коротких и явно саркастичных фраз, когда мне соображать было все труднее и труднее:

– Да что вы так давите?! Дайте хоть секунду придумать ответ! В смысле… вспомнить ответ.

– Ясно, – он оторвался от стены и повернулся к проему в столовую. – Заходи, поедим вместе, раз так удачно случайно встретились. Я очень рад, уборщица. Лазанью любишь?

Пока он шел от меня, я медленно и по возможности бесшумно выпускала воздух из себя. Вроде бы выкрутилась. По крайней мере, лучше выкрутиться в подобной ситуации все равно было невозможно. А под лазанью можно будет еще что-нибудь придумать – те самые насущные вопросы.

Глава 14

– Как у вас здесь просторно! – я изображала вежливого гостя. – Неужели там еще коридор? Куда столько, если вы один живете? А вы один живете? Тогда непонятны эти имперские замашки на завоевание новых колоний… Я хотела сказать, как красиво!

Григорий Алексеевич усадил меня за стол и щедро отполовинил приготовленного блюда. Я ковырялась вилкой, успевая придумывать дальнейший план действий. Но поводов для возмущения у меня хватало – стоило для начала ухватиться за самый вопиющий:

– Я вот о чем с вами поговорить хотела, Григорий Алексеевич! Я, знаете ли, в курсе, как вы наводили справки среди моих поселковых соседей! Что на это скажете?

– А разве я это скрывал? – Он весело вскинул брови.

Какая непрошибаемая простота, но меня этой картой не перекрыть:

– Даже если и не скрывали, сам факт! Вы что же, за мной следите?

– Уборщица, – он произносил это слово мягко, будто вкладывал в него самый романтический подтекст, – я должен извиняться за то, что проявляю к тебе интерес? Желать узнать о тебе больше – это преступление? Тогда твое желание узнать обо мне больше как называется?

Удачно переводит стрелки, хитрый гад… Как если бы я тут была обвиняемой, ввалившейся в его квартиру, а не он сидел на скамье подсудимых! Потому я продолжала голосом прокурора, не сбиваясь с мысли:

– Я уж молчу о том, что вы сами признались в отношении к людям. Для вас они – букашки! Не вы ли сами заявляли, что большинство людей не стоят и пяти минут вашего времени?

– Заявлял. И не вижу связи. Букашки как раз для того и нужны, чтобы создавать фон или быть использованными по мере необходимости.

Вот после этой фразы сразу здорово припомнилось, почему я так запросто обрубила возможность наших отношений. Волна возмущения снова поднималась из живота к горлу:

– Об этом я и говорю! Вы в своем высокомерии даже Татьяну за пояс затыкаете, а такую еще попробуй заткни. У вас с ней характеры очень похожи – поразительное совпадение!

Он ел неспешно, больше поглядывал на меня с иронией. Снова, наверное, ждет момента, когда сможет переключить диалог со своих грешков на мои. Однако ответил без паузы:

– Любой секретарь похож на своего босса, как любая собака похожа на своего хозяина.

Кстати о собаках. Я косилась то в одну сторону, то в другую, но никаких признаков Васи обнаружить не могла. Пугливый какой питомец.

– Неправда, – я отреагировала на предыдущую реплику. – В Ирине Ивановне ничего от вас не было, как и во мне! И не надо говорить, что я не успела… особачиться. Татьяна тоже не так уж долго на вас работает, чтобы делаться вашей точной копией!

Мне от его взгляда не по себе становилось. Интересно, о чем думает? Не о том же, что я сюда с обыском заявилась, а не болтать?

– Возможно, Татьяна просто больше была к этому готова? – предположил он. – Но что насчет тебя, Любовь? Ты к чему готова? Какие прегрешения в тебе так и рвутся наружу?

Я оторопела. Слишком прямолинейно – он как будто озвучил именно то, что нас так сильно беспокоило. Признал за собой вину в этом процессе, поставил свою подпись на показаниях. И на такой вопрос не отшутишься, не притворишься, что слышишь очередную философскую лабуду: мое секундное изумление уже показало, насколько серьезно я восприняла.

И что ответить, когда в двух словах не опишешь? А не является ли мое больное любопытство, вот это самое мое присутствие здесь, тоже следствием «рвущихся прегрешений»? Отчего-то раньше я так на это не смотрела… И что бы сейчас ни выдала в ответ – окажусь уже в роли обвиняемой.

Выбрала переспрашивать – пусть он оправдывается. Для того наклонилась к нему ближе, хотя размеры стола не позволяли выражать мнение угрожающим шепотом:

– Не совсем поняла, на что вы намекаете, Григорий Алексеевич. Вы хотите сказать, что от вашего присутствия в человеке развиваются какие-то неприятные черты характера?

– Что ты, уборщица, это последнее, в чем я стал бы признаваться, – шеф и не думал напрягаться от моего взгляда. – А неприятные черты характера в людях есть всегда. Интересно, кого вы обвиняли, пока я отсутствовал? В смысле, когда я еще не родился, конечно.

Тоже верно. Да и вообще как-то сомнительно всерьез обсуждать подобные взаимосвязи – люди иногда гнусно себя ведут только по одной причине: люди никогда и не были идеальными. Я даже виновато поморщилась за то, что сморозила глупость, но тут Григорий Алексеевич добавил подчеркнуто нейтрально:

– Но определенный эффект отрицать все-таки нельзя. После общения со мной некоторые люди ощущают себя свободнее, ослабляют внутренние пружины. И если вдруг кто-то начинает выслуживаться так, как ни перед кем другим, – значит, он отпустил на волю внутренний порыв служить более сильному. А если кто-то поддается страхам, значит, страх в нем всегда был, просто запертый выработанным умением держать себя в руках.

– Вы сейчас серьезно? – Я нахмурилась. – Вы про какой-то гипноз говорите?

– Никакого гипноза. Возможно, самые чувствительные после общения со мной начинают мне подражать – ведь у меня вообще никаких пружин или границ внутри нет. Хотят высвободить храбрость, а случайно высвобождают страхи, например. Потому что их изначально было больше, чем смелости.

– Возможно, – задумчиво отозвалась я. – Вы мне какую-то психологию толкаете, а я в этом ни бум-бум. – Я смотрела на него так же прямо, как он на меня, мы будто мысли друг друга пытались прочитать и обоим это не до конца удавалось. Однако он сам заговорил о храбрости – уж этого добра во мне столько, что жить опасно. Но она же спровоцировала перейти к другой, более важной теме: – Знаете, Григорий Алексеевич, а мы с Татьяной в последнее время очень сдружились!

– Вы? – он удивился. – У вас же ничего общего.

– Сошлись на почве кофейной рецептуры. И теперь очень по-дружески делимся женскими секретиками. Вы ведь понимаете, нас, женщин, хлебом не корми – дай только какими-нибудь секретиками поделиться…

– Ну да. Притом и хлебом накормить не забудь. Продолжай, Любовь, я заинтригован.

– Так вот… Понимаете, она самым главным секретиком делиться с лучшей подруженькой не хочет. А интересует меня, чисто из женского любопытства, наличие у вас с ней интимных отношений. Может, вы просветите? Всякий раз, когда я исключительно по-дружески интересуюсь, у нее будто память отшибает! Или действительно отшибает?

– А женской дружбы без такой информации никак не получается? – он тихо смеялся.

– Никак, – отрезала я. – Но странно, что она будто не помнит! А вам про такое ляпнуть – плевое дело. Помните, как вы запросто мне про интрижку с Елизаветой Николаевной сказали? И та тоже делиться не хочет! Прямо все такие скромницы, сил нет!

– Елизавета Николаевна тоже твоя подружка?

Я прикрикнула, пока он своей веселостью нас обоих снова в шутливое русло не перевел:

– Здесь вопросы задаю я! Так было или нет? Я хоть Татьяне расскажу, а то она не в курсе!

Он подпер скулу кулаком и, по всей видимости, едва сдерживал смех:

– Уборщица, ты ревнуешь?

– Очень! – ответила таким тоном, чтобы и мысли не допустил о правдивости.

Но Григорий Алексеевич сделал вид, что сарказма не уловил:

– Мне претит традиция моногамии у исконно полигамных животных, но я не могу отрицать объективности точки цивилизационного отсчета для каждого эволюционного этапа…

– Чего? – перебила я грубо, поскольку он явно перешел на какой-то совсем неперевариваемый язык.

И мужчина смилостивился, вернувшись к русскому – ну, почти к русскому:

– Того, что я признаю за тобой это право. То есть если тебе для душевного комфорта хочется заявить на меня эксклюзивные права, я вполне могу пойти на эту уступку. В конце концов, через пару тысяч лет тебе и самой это надоест, а такое время потерпеть мне труда не составит. Я вообще терпеливый.

Я похлопала ресницами – больше для красоты, хотя эти секунды использовала для переваривания полученной информации. Переварила, но не посчитала лишним уточнить:

– Григорий Алексеевич, вы только что мне в верности поклялись, или мне показалось?

– Пока не поклялся, конечно. Но заявил, что готов на подобное – разумеется, сразу после аналогичной клятвы с твоей стороны. Нет ничего глупее, чем подписывать договор только с одной стороны.

И приятно подобное слышать, и жутковато. Видимо, я каким-то образом сумела пленить настоящего психопата. И как раз теперь нахожусь в логове психопата, а меня сюда даже без мешка на голове притащили. Ну и кто из нас нормальнее? Вот до дома доберусь, устрою мытье окон – я на этой неделе их еще не мыла, но только потому, что понедельник – и там подумаю об этом еще разок.

– Ладно, Григорий Алексеевич, мне пора, – я отложила вилку. – Лазанья восхитительна, между прочим. В том же ресторане заказываете? Они превосходно готовят!

– Спасибо. Сам готовил.

– Врете?

– Зачем? У меня же гениальные вкусовые рецепторы, забыла? Потому иногда я готовлю сам, хотя и редко из-за занятости.

– Тогда еще раз примите мой комплимент, – искренне похвалила я, а сама уже вскочила на ноги и оглядывалась на проем. Надеюсь, дверь он мне все-таки откроет? – Но не буду вас больше напрягать, и так прибежала без приглашения.

– Уже? – он улыбался так же легко. – И даже неинтересно посмотреть все комнаты? Проверить, нет ли у меня алтаря с твоим лицом или подсобки, забитой твоими фотографиями?

– А они есть?! – ужаснулась я и действительно очень захотела это проверить.

– Нет, конечно, – Григорий Алексеевич рассмеялся. – Зачем мне алтарь, если ты сама здесь?

– Откуда ж вам было знать, что я здесь окажусь?

– Некоторые события несложно предсказать в рамках романтических ухаживаний: твой характер плюс правильная настройка Татьяны – все сделано, жди, когда ты начнешь пробегать мимо.

– Не поняла намек…

– Говорю, что экскурсию по квартире могу провести. Ты уже бывала в моей спальне?

А вот этот намек я поняла. Сразу оба – и на желание затащить меня в спальню, и на то, что он даже не сомневается в моем вранье. И оттого уйти требовалось еще быстрее.

– Как-нибудь другой раз, Григорий Алексеевич! – я давила из себя приветливую улыбку.

– Когда будет этот другой раз?

– В… четверг! Утром! Подойдет? Но если вы в это время заняты, то, конечно…

– Ты лучше меня знаешь, когда я занят, уборщица. Не зря же начинала за мной шпионить уже с секретарского кресла. Но ради такой интересной встречи я освобожусь.

Он продолжал сидеть за столом, а мне очень требовалась помощь с несуществующим замком. И ведь уже обо всем договорились, чего еще мусолить? А о том, что я сама в четверг очень даже занята, потом как-нибудь сообщу – издалека от логова.

– Прово́дите, Григорий Алексеевич? – я надавила. – Мне бы до четверга от вас уйти, чтобы в четверг уже с новыми силами встретиться!

– Верно. Для свидания со мной нужны силы.

– Это не свидание! – решительно поправила я. – Я в прошлый раз ведь ясно выразилась. Просто у меня к вам миллион вопросов. И я их буду задавать, пока вы отвечаете, – а вот это получилось уже не очень решительно.

– Так задавай сейчас, – он улыбался сладко. – Ведь я здесь и все еще отвечаю. Сегодня поставщик встречу перенес – как раз тогда, когда ты пробегала мимо. Уже не в первый раз замечаю, как судьба мне благоволит. Она вообще обычно на моей стороне, – он почти незаметно скривился, о чем-то вспомнив, – кроме одного раза. Но и тот раз скорее можно списать на мою халатность. Ты пробралась сюда, а я спокоен – какие еще доказательства лояльности тебе нужны? Ты явилась отстаивать честь моих секретарши и бухгалтера, а заодно и свою отстояла. И заметь, я все еще спокоен. Так чего ты постоянно опасаешься, моя Любовь? Ведь этого страха в твоей натуре нет, ты его как будто силой воли призываешь. И зачем? Разве за все наше знакомство я сделал хоть что-то ужасное для тебя?

Машину водил так, что у меня от ужаса волосы внутрь расти начинали. Говорил такое, что я потом по полночи вспоминала и расшифровывала подоплеку. Квартиру вон себе какую отгрохал: внутри персик, снаружи курага… Провалами в памяти людей заражает. Не то чтобы меня это касалось, но опосредованно касается. Из добродушных бухариков сделал шпионов – а вот это уже непосредственно обо мне. О, у меня к нему претензий было больше, чем вопросов! Но ведь он, гад ползучий, все претензии принимает как должное, будто его ими хвалят. И из всего множества подспудных тем я неожиданно для себя выдала:

– А где Вася?

– Рядом с тобой висит. Он вообще любит на этом месте повисеть. С тех пор, как здесь повесился, – ответил Григорий Алексеевич такое, от чего я на месте подскочила.

Огляделась – сочиняет! Никого в столовой, кроме нас, не было! Или Вася – микроскопический хомячок, которого еще и разглядеть надо? Висит?!

– Где?! – у меня вдохи перекрывались выдохами от накатившей жути.

– Я пошутил, уборщица. – Григорий Алексеевич наконец-то со смехом встал. – Нет здесь никакого Васи, сама ведь видишь. Я иногда разговариваю с самим собой – это от одиночества. Чувствуешь, как я веду к тому, что прошу прекратить мое одиночество?

Подобное я успешно пропускала мимо ушей:

– Бывает! Я и сама изредка люблю поговорить с человеком, полностью разделяющим мои убеждения. Но еще ни разу не называла себя «Васей»!

– А какая разница? Мне и «Гриша» не особенно нравится.

Я выдохнула с некоторым облегчением:

– Ну ладно, дело ваше. Это объяснение я хотя бы понять могу. Итак, на выход?

Он прошел мимо с усмешкой и на самом деле направился к двери. Я нетерпеливо топталась за его спиной – рвалась на свободу примерно так же, как когда-то Ирина Ивановна из офиса. И все-таки радовалась. Ничем плохим моя преступная вылазка не обернулась, даже наоборот – приятно поболтали. То-то Танюшка будет удивлена.

Открытие двери я наблюдала с особым любопытством – босс просто приложил ладонь к поверхности и потянул на себя. Надо же, я про такие способы слыхом не слыхивала. В следующий раз сама попробую. То есть я точно нацелилась, что следующий раз будет? Да конечно, будет! Ему следовало устроить что-то немыслимое, чтобы меня сильнее насторожить. А когда любое действие не оборачивается проблемами – психика продолжает намеченную траекторию полета.

Вежливо попрощавшись, я подошла к лифту, нажала кнопку. Григорий Алексеевич, как самый приветливый хозяин, не спешил захлопнуть дверь и с улыбкой смотрел на меня. Я тоже косилась и тоже улыбалась. Мы тут такие оба приветливые и дружелюбные, загляденье!

Я уже заходила в лифт, когда расслышала:

– Дуй за ней, хоть какой-то толк от тебя будет. И маякни мне, если попадет в опасность. С таким бойким характером она рано или поздно вляпается…

Конца фразы я не расслышала и закатила глаза к потолку. Это он по телефону с кем-то или опять с воображаемым собой? Вот только в описании как-то запросто угадывалась именно моя персона. Но за мной никто не пошел – и то славно.

Глава 15

За мной никто не пошел, но легкое оцепенение с плеч так и не стряхивалось. И разумный страх настиг меня много позже, когда я уже отстраненно со стороны представила, что натворила. И как я избежала проблем только по той причине, что за Григорием Алексеевичем вообще не замечено привычных шаблонов поведения: застал дома постороннюю – усадил обедать, будто именно так в любой ситуации и поступают обычные люди. Он с самого начала виделся мне всяким, но только не обычным.

Особенно сильный озноб прошиб после резонных слов Татьяны, которой я вкратце рассказала содержание предыдущей главы по телефону:

– Открыто признает, что общение с ним меняет людей в худшую сторону, и самому себе говорит: «Не путайся под ногами»? От последнего особенно несет биполярочкой. Ничего-то ты, Люба, важного не узнала, а я так на тебя рассчитывала! Но все-таки к выводу привела – сегодня же пишу новое резюме и начинаю искать другую работу. Ну их, эти временные провалы.

– Правильное решение! – похвалила я, хотя сама к тому же все еще не пришла – не иначе, плохое во мне связано как раз с ненормальной храбростью на грани самоуничтожения. – Только до четверга не увольняйся, Тань!

– До четверга и не выйдет. Но почему?

С тяжелым вздохом я закончила рассказ о своей эпопее:

– Да как-то так получилось, что я сама ему встречу назначила – то ли свидание, то ли очередной взаимный допрос, еще не определилась. А мне тоже требуется время собраться с мыслями! Потому ты утром в четверг шефу скажешь, что я звонила и просила меня очень извинить – занята в институте по горло. Перенесем встречу на следующее тысячелетие, я как раз немного освобожусь.

– Сделаю, – уверила она. – И, похоже, что ты оказалась в большей опасности, чем все мы. Так что будь осторожна, Люба! Терпеть тебя не могу, но переживаю.

– Спасибо. Вот именно с осторожностью у меня в последнее время какая-то беда. Еду домой медитировать и приводить мозги в порядок.

– Йога или тибетские дыхательные практики? – Таня заинтересовалась.

– Генеральная уборка! Попробуй – очень помогает.

Вот только я соврала, себя же подбадривая, – уже не помогало ничего, даже самые любимые занятия. Разум все шептал о чем-то неразборчиво, а нутро подкидывало ему еще пищи для размышлений. К примеру, дверь эта – чего она ко мне прицепилась? Открытая снаружи и запертая изнутри. Фокус какой-то, Григорий Алексеевич хотел меня впечатлить ловкостью рук? Я готова была думать о нем сколь угодно плохо, но только не представлялось, что он будет производить на дам впечатление дешевыми фокусами. А самое худшее – я готова была о нем думать сколь угодно плохо, лишь бы не прекращать о нем думать.

Снова отправиться к пьянчугам и устроить им легкомысленный опрос уже со своей стороны? Может, они о Грише узнали нечто, что мне до сих пор неизвестно? Уже затемно я на это решилась. Страха эти безобидные маргиналы вызвать не могли, они в самом худшем случае умеют пьяную песню затянуть – на чем и заканчиваются все их преступные намерения. Но оказалось, что сегодня им решили испортить настроение. Я и к лавочке подойти не успела, как расслышала нервный крик – женщина в халате и накинутом сверху пуховике отчитывала того, что помоложе:

– Совсем совести нет! Да когда ж ты уже пропьешься?! А, так вы тут еще и с бабами время проводите? – она указала грозным подбородком на меня. – Совести нет! А с виду такая приличная девушка!

Я ничуть не разозлилась, хотя последнее непосредственно мне было адресовано. Но женщину эту понять прекрасно могла: окажись я на ее месте, когда муженек любой вечер предпочитает проводить в кругу выпивох, а не с семьей, я бы совсем другими словами выражалась. И уж точно бы не обрадовалась, что муженек тут еще и женскую компанию себе отыскал, а не только безобидный треп о сугубо мужских трудностях. Она не на меня злилась – она на всю свою неудавшуюся семейную жизнь злилась. И лучшее, что я могла бы сейчас сделать, – подойти и заявить, что я просто мимо проходила, а ее супруг если с кем и изменяет, то только с горлышком от бутылки. Пусть хотя бы из-за этого нервы себе не треплет.

И вот в этот момент произошло необъяснимое – буквально на следующем шаге и произошло: у меня нога вперед не двинулась, как если бы ее кто-то держал, ухватив за лодыжку. От неожиданности я едва не упала. Но женщина из того сделала другой вывод:

– Ты уже набралась?! Какая прелесть! Надо будет с Марьиванной переговорить, кому она жилье сдает!

Выглядела женщина разъяренной. Она направляла на меня свое раздражение, расходясь в этом бесцельном порыве, и действительно может сообщить с преувеличением моей хозяйке – здесь все друг с другом знакомы. Меня же беспокоило иное. Попыталась сделать шаг другой ногой и ощутила те же невидимые путы. Уставилась на свои ноги – со стороны это должно было выглядеть, будто я разглядываю башмаки.

Опомнилась, выпрямилась и сказала строго – следовало прекратить этот крик, потому что у меня тут своих проблем, как выяснилось, предостаточно:

– Да не набралась я. Устала на работе. Вот и вышла попросить, чтобы тише себя вели.

Женщина посмотрела почти виновато и вновь закричала на мужа:

– Слыхал? Не только мне жизнь поломал, но и всем, кто поблизости живет! Совсем совести нет! А ты чего пялишься, дядь Жора, сейчас и тебе достанется!

Я же отступила назад – и на этот раз никаких препятствий не почувствовала. Уже в своей комнате шагала туда-сюда и больше ничего странного не наблюдала. Тогда что это было на улице? Мелкий конфликт не в счет, он через полминуты забылся.

Не то чтобы я придумала какое-то исчерпывающее объяснение… Единственное, в чем я была уверена, – мне не показалось. Мои ноги просто не шли ближе к ругающейся женщине, зато были готовы идти куда угодно еще. Быть может, действительно, просто устала? Точно, Татьяна устала до провалов в памяти, Елизавета Николаевна устала до адюльтера в боссовом кабинете, а я устала до непослушных ног? Не слишком ли мы все уставшие, работницы мармеладной фабрики? Вирусная усталость, передающаяся через сплетни?

Как раз на четвертой успешной попытке шагнуть туда и обратно, раздался звонок телефона, который вывел мое изумление в апогей.

– Просто так звоню, уборщица, – говорил мобильник голосом Григория Алексеевича. – У тебя все в порядке?

– А с чего вдруг у меня должно быть что-то не в порядке? – ответила вопросом на вопрос, хотя втайне надеялась в его словах и получить такую нужную разгадку.

– Тогда поворачиваю. Сегодня не увидимся.

– А вы ко мне ехали? Зачем?

– Устроить романтический сюрприз, конечно. Но слышу, что нет смысла. Спокойной ночи, моя Любовь.

– Не ваша, но Любовь, – поправила я.

– Любовь всеобщей не бывает – с тех пор, как умные люди придумали частную собственность и приватизацию. Гениальное изобретение! Кто первым палку вбил, тот и прав. Спокойной ночи. Жду четверга.

Я ответить не успела, поскольку скривилась. Какую еще палку? Куда вбил? В этой фразе сексуальный подтекст или отсылка к архаичным традициям? Спала я в ту ночь очень плохо, а короткие периоды беспамятства наполнялись какими-то странными ассоциативными рядами: то Григорий Алексеевич вбивал палку в меня, то я – в Григория Алексеевича. И очень радовалась, когда он не успевал увернуться.

Следующим утром, когда ехала в институт, черт дернул проверить одну из смутных догадок. Я увидела красный свет на пешеходном переходе и пошла вперед. И уже на втором шаге запнулась, почувствовала, как снова невидимое рвет меня назад за лодыжки. Шаг обратно на тротуар не вызвал никаких затруднений. Светофор переключился на зеленый, но я все стояла и стояла. Опять красный. Опять зеленый. Прохожие обходили меня, не обращая внимания. Росла твердая уверенность, что именно на зеленый я пойду без труда, а на красный – скорее лицом в асфальт воткнусь, чем сделаю один шаг.

Осознание парализовывало, не пугало даже, а наваливалось тяжело сверху. Что за хрень творится? И вчера… женщина была раздражена и представляла собой ничтожную опасность для меня – но все-таки в какой-то степени опасность, хотя бы для настроения. Вряд ли бо́льшую, чем переход не слишком оживленной дороги на красный свет. Не позвонит ли и сейчас Григорий Алексеевич – равнодушно поинтересоваться, все ли у меня в порядке и можно ли ему поворачивать обратно? Он не позвонил, но мысленный паралич от того не проходил. Обращаясь непонятно к кому, шеф тогда ляпнул что-то о «приглядеть за мной» и что-то о моем бойком характере. Интересно, вот это эпизодическое на ногах – это, случайно, не Вася?!

Я вскрикнула, затрясла ногами, стряхивая с них несуществующее. Прохожие начали обходить меня более широким кругом. Но ведь они правы – я выгляжу как шизофреничка! Мармеладная усталость настигла и меня! Лучше уж пара провалов в памяти, чем такое.

Еще несколько раз за учебный день я проверяла свою новую гипотезу, но в институте угрозы еще надо постараться найти. Выдумала одну: отправиться в деканат и заявить, чтобы передвинули сроки сдачи курсовой, поскольку я не успеваю из-за работы. Мне вообще подобное ничем не грозило – замдекана я знала хорошо, на примере многих отстающих студентов: она просто минут десять будет вопить о том, что учеба превыше всего, а если у кого-то имеется нечто превыше учебы, так она будет только рада помочь забрать документы. Уж особенно с бюджетного места, где каждый день надо подтверждать, что ты его достоин. Ничего опасного – кроме недолгого крика. А вот только ножки туда не пошли: влево пошли, вправо пошли, назад пошли, в туалет готовы были пойти, хотя все тело выше ножек в туалет пока не хотело, а в деканат не пошли. Какая-то адская сила бережет меня не только от угроз жизни, но и от примитивных стрессов?

Интересно, а она только мысли мои читает или умеет предвидеть будущее со всеми реальными последствиями? Вот последнее было бы очень кстати – не уметь пойти туда, где ждут неприятности. А мысли читать – это ерунда, я и сама свои мысли читать умею…

Сидя на парковой скамье, я ощущала себя навеки прощающейся с отъехавшей крышей:

– Вася! – звала я свои сапоги. – А руками ты управлять умеешь? Что если мы с тобой сейчас за лотерейными билетами пойдем? Я руку тяну – а ты уж решаешь, берем или не берем. Как тебе бизнес-план?

Сапоги мне и не думали отвечать, что с точки зрения сапог даже разумно. Себя я уже к разумным формам жизни не относила.

– Вася! – я еще не сдавалась. – А если я вдруг решу прыгнуть с крыши, то ты включишься уже на подходе к зданию или на самой крыше? О, придумала! Самая лучшая проверка! У меня сегодня работа в офисе – жуть как интересно глянуть, мы туда идем или не идем? Ведь это угроза! Я мало что понимаю, но где-то там и засела главная угроза!

На работу мы шли и даже не спотыкались. Возможно, потому что Григория Алексеевича в такое время там не было. А без него вся фабрика – просто безобидное здание. Безлюдно гулкое и антимистически очаровательное. Моим ногам под кодовым именем «Вася» подобное только в радость. Я и намывала полы с удовольствием, успевая подучивать лекции.

Звонку уже не особенно удивилась – сразу ожидала, что Григорий Алексеевич не слишком настроен надолго оставлять меня в покое.

– Чем обязана? – я начала с такого тона, чтобы не придумал там себе мою радость.

– Пока ничем, – обнадежил он. – Как дела?

– Я мою пол, и впереди еще сто метров немытого – то есть прекрасно! Если вы меня не будете отвлекать.

– Отвлекать не буду, – в тоне шефа скользила улыбка. – Просто хотел сказать, что с лотерейными билетами не сработает. Вася и при жизни не умел прогнозировать события так далеко. Но он смеется – похоже, ты вообще ему нравишься со своим образом мышления. Удивлен, что наши с ним вкусы совпадают, хотя мы такие разные…

Не знаю, успела ли я отключить вызов до того, как телефон полетел на пол, а глаза поползли наружу. И только через несколько секунд я расслышала свой крик, преисполненный ужаса:

– А-а-а-а-а-а-а-а! – вдохнула, зажмурилась и продолжила: – А-а-а-а-а-а!

Собиралась орать так до тех пор, пока не упаду на недомытый пол замертво. Но ко мне из пролета бежала пожилая уборщица, на ходу откидывая тряпку.

– Люба, Любаш, что случилось? – она трясла меня, пытаясь привести в чувство, и звала еще подмогу: – Катерин! Ты далеко?

Коллеги меня усадили и откуда-то достали кружку сладкого чая, и многократно переспросили, что я такого увидела в пустынном коридоре. Я же неловко пожимала плечами и отговаривалась ерундой. Про крысу ляпнула – мол, юркнуло что-то вдалеке, и если крыса, то я страшно их боюсь. Но даже если мышь – я и их боюсь. Вообще всех боюсь, кто юркает.

Уборщицы переключились теперь на оханье по этому вопросу, отстали от меня. На фабрике производства продуктов питания грызуны недопустимы, надо заявление начальнику отдела передать – пусть обязательно проверит. Я же просто кивала, ведь объяснить свое состояние не могла. Как объяснить нормальным, психически здоровым людям, что сапоги мне все-таки ответили? С номера нашего общего директора.

Глава 16

– Ну что, поехали?

Телефонный звонок раздался после второй пары в четверг. И, честное слово, я секунд тридцать думала, стоит ли вообще принимать вызов или сразу внести номер в черный список. Но манипуляции Григория Алексеевича действовали – он пугал меня до чертиков, но при этом вызывал глубинное любопытство, которое невозможно было унять.

– Куда? – тем не менее, вопрос прозвучал устало и почти обреченно.

– На свидание, – он, судя по тону, веселился. – Татьяна мне только что сообщила, что ты занята.

– И? У вас не получилось связать ее слова с реальным положением вещей?

– Мы совершенно по-разному понимаем реальное положение вещей, моя Любовь. Ну что, поехали?

Я опомнилась:

– Если я куда-то и поеду, то к какому-нибудь экстрасенсу! Я вчера весь вечер убила на просмотр объявлений о разных колдунах! Мне срочно надо побеседовать с кем-то из них!

– Чем же они могут тебе помочь, уборщица?

– Ампутировать Васю! Уже бы летела на операцию, была б возможность определить, кто из них не шарлатан!

– О, ну как раз в этом я спец – на взгляд отличу реального черного колдуна от клоуна с побрякушками. Это будет странное свидание, но если ты так хочешь…

– Нет! – перебила я. – У меня контрольная на следующей паре! Простите, не могу составить вам компанию! Все, мне пора, преподаватель пришел.

– А, этот? – продолжил Григорий Алексеевич, входя в аудиторию сразу за пожилым лектором по высшей математике. После чего убрал телефон в карман, пока я разевала рот.

Постучал преподавателя пальцем в плечо, поймал удивленный взгляд, наклонился и что-то сказал. Профессор слушал сосредоточенно и внимательно. После чего Григорий Алексеевич совершенно беспардонно всучил ему пачку денег, и тот – а вот это уже было совсем немыслимо – кивнул и положил деньги в карман поношенного пиджачка, здорово его оттопырив.

Я не вполне уверена, что все студенты осознали смысл этой сцены – да она просто в голове не укладывалась, потому было проще отыскать какие-то другие объяснения. Но мой дорогой директор не был бы сам собой, если бы не добил ситуацию до неперевариваемой катастрофы:

– Все, уборщица, – он нашел меня глазами. – Пойдем. А то я зря, что ли, дела раскидывал? За контрольную у тебя пятерка, кстати. Поздравляю. Всегда знал, что ты у меня умница.

Теперь одногруппники уставились на меня, словно именно я здесь общественный порядок нарушала и прямо на глазах пары десятков свидетелей занималась взяточничеством. Взяла сумку и заторможенно поднялась. Надо было отсюда выйти – хотя бы для того, чтобы этот человек не закопал меня окончательно еще парочкой подобных выкрутасов.

Я уже в коридоре смогла собраться с мыслями и резко развернулась – хорошо хоть исчадие ада шло следом, а не осталось шокировать людей!

– Григорий Алексеевич, – я почти шипела. – Мне показалось, или вы заплатили за мою контрольную?

– Показалось, – ответил мужчина так, что сразу ясно – не показалось.

– Вы хоть представляете, насколько это оскорбительно? Ведь я готовилась – наверняка я получила бы эту пятерку без нечестных маневров! У вас когда-нибудь отнимали то, что вы и без того имели?!

– Было. Но и тогда я так страшно не верещал, – он не собирался тушеваться от моего возмущенного вида.

Мне же на ум приходило все больше и больше аргументов:

– Но взятка… на глазах у всех! Подождите… Семен Серафимович не берет взятки! О его принципиальности каждый знает. Да и пиджак его в подтверждение – он высшую математику ведет, которую половина студентов принимает за койсанский язык, Семен Серафимович как раз мог бы озолотиться на одних зачетах! Потому не надо мне заливать, что он всегда таким был!

– Не был, – вкрадчиво констатировал Григорий Алексеевич. – Но в моем присутствии люди нередко начинают делать то, чего подсознательно хотели. Старичок всю жизнь держался – но вот он я, лакмусовая бумажка когда-то промелькнувшей мысли. Да, намерение не равно действию. Если бы люди реализовывали все, о чем хоть раз подумали, то мне и делать бы в этом мире ничего не пришлось.

– Какой кошмар, – я схватилась за голову, – на глазах у всех! Человек ничего подобного не делал, а теперь забылся – да так, чтобы это все увидели?! Вы хоть понимаете, что натворили? На старости лет достойному преподавателю репутацию сломали!

– Ничего я ему не ломал. Все произошло нагло и открыто. Любое преступление обесценивается, когда проворачивается с такой наглостью. Уж поверь, они и думать уже забыли, и сейчас соображают, откуда у тебя взялся настолько очаровательный кавалер.

– Не кавалер, а кавалерия! Вооруженный отряд головорезов – вот вы кто.

– Имя мне – легион? – пошутил он.

Но ироническое сравнение с нечистой силой отрезвило меня, вернуло недавний страх и заставило вспомнить о последних событиях. Я спонтанно отступила назад. Если мармеладный босс больше в институте появляться не станет, то проблемы Семена Серафимовича на том и окончены, а вот мои, как вижу, только впереди. Передо мной какое-то непонятное зло в деловом костюмчике, и это зло обладает способностью творить свои злые чудеса… И что делать? Развернуться и нестись во весь опор? А ноги будут слушаться? Те самые ноги, которые не всегда делают то, чего хочу я.

– Я принес для тебя подарок, уборщица, – Григорий Алексеевич не выглядел напряженным и за мной не шагал, создавая ложную видимость, что не давит.

Он вынул из внутреннего кармана какое-то украшение – на длинной симпатичной цепочке небольшая колючая конструкция из проволоки. Сложно придумать что-то безвкуснее.

– Как уродливо, – отметила я.

– Сам делал, – похвастался босс. – Это древний знак моего имени. Кое-как смог воспроизвести, да я и не ремесленник, потому вышло немного криво.

Словом «криво» это проволочное убожество не назовешь. От всей конструкции только цепочку и можно носить без ущерба для имиджа. Я попыталась взглядом выразить свое отношение, однако притом соображала, бежать ли на выход или лучше, наоборот, к лестнице на второй этаж, где водится нервная замдекана. Хоть какая-то злая сила должна быть и на моей стороне.

Но моя беспечная заторможенность позволила Григорию Алексеевичу решить, что я вовсе не против принять такой дар. Он легко и без какой-либо торжественности накинул цепочку мне на голову, поправил кошмарное сплетение проволоки на груди, пальцем вынул прижатую прядь волос, на секунду коснувшись голой шеи. Почти сразу я заметила в мыслях туманную заторможенность, а от прикосновения меня пронзило приятным разрядом, но я не успела его осознать, слушая обволакивающий голос:

– Пока носишь мое имя, Любовь, ты называешься моей прямой последовательницей – а таких людей в этом мире больше не осталось. Нравится быть частью легиона?

Я медленно провела рукой поверх амулета и ответила, повторяя:

– Какое уродство. Выкину при первой же возможности в ближайшую урну.

– Как знаешь, – он пожал плечами и не выглядел расстроенным.

А я выпрямилась, вся недавняя мистическая жуть куда-то испарилась. Чего мне бояться? Его? Разглядывала теперь мужчину открыто и с любопытством. Симпатичный самец, чего уж там, в этом своем костюмчике вообще неплохо смотрится. Прибежал за мной в институт, поскольку иначе я с ним встречаться не захотела – натуральный влюбленный щеночек. Но небезобидный, я не дура, чтобы этого не понимать. Может управлять людьми, делать из них худшие версии, но разве это плохо? Разве мне нужна собака без зубов? Не прибеги он, сейчас бы я сидела и писала контрольную по математике, будто мне в жизни заняться больше нечем. Благодарить нет смысла. Он и так должен радоваться, что я с ним общаюсь.

И ничего такой – глаза только неопределенного цвета всю внешность портят. Ой, да какая мне разница? Он уже готов передо мной стелиться – влюблю в себя окончательно, замуж за него выйду, а потом намекну, чтобы линзы носил. Я, его Любовь, имею право выдвигать свои требования… Хотя нет, первым требованием будет приличная сумма денег на открытие собственной клининговой компании. Пусть мармеладом занимаются те, кто интереснее ничего не придумал.

Я подалась к нему, заглянула снизу в глаза и проговорила медленно, а такого проникновенного голоса раньше за собой не замечала:

– Гриш, так у тебя нет своего самолета?

– Не обзавелся.

– Очень жаль. Я бы в Париж на обед сгоняла. Ну ладно, – я слегка скривила губы, – тогда чем ты будешь меня удивлять?

– Можем сразу отправиться ко мне. Закрепим отношения петтингом, фистингом и глубоким эмоциональным проникновением.

Я оценивающе осмотрела его с ног до головы. Предложение меня полностью устраивало, такую груду сексуального мяса непременно нужно попробовать на вкус. Но соглашаться не спешила – знаю, что за многими мужчинами водится привычка тут же терять интерес к предмету обожания, если предмет быстро сдается. Не продешевить бы.

– Потрахаться всегда успеем, – отмахнулась я. – А пока можно начать с бутиков. Что это за кеды на мне – нищенское убожество! – я приторно улыбнулась ухажеру и добавила в тон сладкой убедительности. – Мне от тебя ничего не надо, кроме как выглядеть красивой – для тебя же.

– Можно и с бутиков начать, – согласился он весело. – Все, лишь бы ты не напрягалась.

Напрягаться я и не думала. Пусть весь мир напрягается от того, что я шагаю по земле. Не вздрогнула и после того, как развернулась, а перед моим взором всплыла полупрозрачная фигура невысокого лысоватого и полноватого мужичка. О, так за мной еще и призраки ухаживают?

– Вася? – сразу поняла я. – И ты здесь?

Григорий Алексеевич пояснил с усмешкой:

– Мой домашний питомец, если можно так выразиться. Как раз из тех, кто не умел свои намерения при себе держать. Наворовался, над родными наиздевался, пока они от него все не отвернулись, и потом повесился – чтобы всем подряд отомстить. Идиотина и не понял до петли, что они только рады будут. А после смерти неожиданно поумнел. Меня как увидел, так каким-то маятником назначил – типа готов служить и хоть что-то хорошее сделать, раз в жизни не успел. Придурок, одним словом. Один в нем плюс, что немой.

– А зачем делать что-то хорошее, когда и так жизнь весело прожил? – не поняла я.

Вася вызывал у меня брезгливое отвращение. Еще и надета на нем была майка-алкоголичка. Если уж собрался после суицида еще здесь торчать, то надо было побеспокоиться о внешнем виде!

Но что-то в Васе меня смутило. Взгляд его… выражение лица. Грустное, слегка удивленное. Он пялился на меня будто с осуждением! На меня, хотя я разгуливаю всего лишь в безобразных кедах, а не с веревкой на шее. Я бы еще от неудачников осуждение терпела!

– Вась, испарись, – потребовала равнодушно. – Бесишь.

Но он послушался только после того, как Гриша с тихим смехом кивнул.

В такие бутики я раньше даже не заходила – меня одни вывески пугали до дрожи. Сейчас же ничего испугать меня было не способно. Я тут с симпатичным кошельком на шопинг вышла – вот пусть он марку и держит. А если заявит, что дорого, – обзову жлобом, обижусь и уйду.

Сменила я не только обувь – весь прикид. Ого, оказывается, я настоящая красотка! И почему раньше шпильки не любила? Ведь они делают ноги зрительно в три раза длиннее, особенно в узких дизайнерских джинсах. В отделе косметики мне уже было скучно, но я подошла к стойке, взяла ярко-красную помаду и перед зеркалом подвела губы. Прекрасно! Что там орет эта продавщица? Не пробник? Так разберитесь между собой, меня зачем дергать?

Поправила волосы – ах, хороша, зараза. Еще нужно в салон красоты как-нибудь заскочить, пока у моего верного пса запал не иссяк. Но, обернувшись к нему, я удивилась отсутствию расслабленной улыбки – Гриша скорее наблюдал за мной пристально, не выражал раздражения, но и про беззаботное счастье забыл. Вероятно, измучился всеми этими примерками: мужчины – они такие, посреди модных фейерверков начинают тосковать.

Я решила смилостивиться – не тянуть же терпение до тех пор, пока оно не порвется:

– Ладненько, Гриш, теперь в ресторан.

Он не возражал, но и не выглядел восторженным. Просто с задумчивой улыбкой подставил мне локоть. Ну а кто ему виноват, что влюбился в бриллиант? Иметь королеву, Гришенька, – удовольствие не из дешевых. А не нравится, так найди себе попроще. Кстати, по поводу «иметь» надо как-то ввернуть – пусть не надеется сегодня же чресла из штанов достать. Мне хватит хитрости его перехитрить.

В ресторане я отправилась в дамскую комнату – мой ухажер сам сделает заказ. У него к тому явный талант, признаю. Но возле мраморной раковины я снова в отражении увидела полупрозрачный силуэт.

– Пшел вон, Вася, – добродушно попросила я. – У меня к тебе нет претензий, но вид трупа портит аппетит.

Вася висел в воздухе – больше смешной, чем страшный – и пялился на меня выпученными глазами, перемешивая во взгляде укоризну и сожаление. Я его посыл не понимала, потому он начал тыкать обгрызенным ногтем мне в грудь, явно намекая на амулет.

– А, да, полная безвкусица, – согласилась я. – Но пусть пока повисит. Урок женской мудрости, Васёк: если хочешь стрясти с мужика все, что он может дать, иногда делай вид, что сама идешь ему навстречу.

Больше я для дискуссий повода не видела, потому вернулась в зал. Призрак, к счастью, вслед за мной не поплыл, но его внимание мне тоже льстило – какая же я все-таки офигенная, никого равнодушным не оставляю! Некоторым женщинам суждено быть настолько потрясающими, что даже мертвых мужиков с ума сводят.

Разговор за столом начала с важного, произнося слова мягко и выверенно:

– Гришенька, сегодня к тебе не получится. У меня смена через два часа.

– Смена? – тот удивился. – На работу сегодня поедешь?

– Конечно, – я не поняла причины его изумления. – Уже бы поехала, если бы не наша чудесная встреча.

– То есть будешь мыть полы? – зачем-то уточнял он.

– С превеликим удовольствием. Я вообще сейчас думаю, зачем ты нанял целый штат безруких старух? Ты, возможно, не замечал, но после них иногда в углах оставалась пыль! Вот бы мне всю их территорию… – я мечтательно задумалась, но потом вспомнила причину, почему до сих пор подобного не требовала: – А, я же еще в институте учусь. Может, проще купить диплом? В какую сумму это обойдется? Но что делать с тем, что мне и знания нужны для воплощения будущей мечты?..

– Мечты?

– Да, но сейчас вдруг пришло в голову, что бизнес-план мой с изъянами. Видел бычок на улице? Может, мне нужно стать мэром? Вот тогда я развернусь. В идеале, ввести бы смертную казнь за желание помусорить! Ты, должно быть, в курсе, какая казнь самая мучительная?

Гриша выглядел совсем иначе, необычно для себя. Он вообще очень мало говорил, но ловил каждое мое слово и внимательного взгляда, кажется, ни разу от меня не оторвал.

– Рад видеть, что хоть что-то в тебе остается неизменным, Чистильщица. Значит, суть твою я уловил верно. Но остальное…

– Что остальное? – не поняла я. И поскольку он не ответил, сама плыла по течению своих мыслей: – А, вспомнила. Ты Татьяне скажешь, что мы встречаемся? Мы же встречаемся? – я с многозначительной улыбкой глянула на его губы. Сама же вдруг захотела потянуться к ним, но остановила порыв – обломится. Хоть и такой притягательный… Эх, не все сразу. Вернулась к брошенной фразе: – Чтобы дурочка больше ни на что не надеялась, а то ее не поймешь – то боится тебя, то совсем не против. Ах да, она же еще пару раз меня оскорбила! Не знаешь, где найти бандита, чтобы зубы ей выбил? Несильно! Все-таки она моя подруга.

Гриша становился все более и более хмурым:

– Мы с тобой теперь встречаемся. Наверное, именно этого я и хотел. Но ответь сначала – я тебе нравлюсь?

Я едва сдержалась от кривой ухмылки. Какие же мужики примитивные – им обязательно нужны подтверждения, чтобы держать либидо в форме. И умные женщины такие подтверждения дают:

– С первого же взгляда! – проникновенно говорила я. – Все твои закидоны я сразу находила мужественными и сексуальными.

– А как же обвинения в безумии? – он наконец-то улыбнулся.

– Весь мир безумен, – парировала я. – Но мне всегда были важнее твой ум и таланты. Гриш, да я всегда была в восторге от тебя! Просто не надеялась на внимание с твоей стороны, вот и включала защитные рефлексы. Любая здравомыслящая девушка мечтает о таком, как ты. И я не исключение.

Он вдруг сменил тему непонятной репликой:

– Это не ты, уборщица. Рефлексы ты включала далеко не из-за восторга, а потому что именно так и думала. Слова не выбирала, не пыталась произвести какое-то впечатление, а всегда оставалась собой. Раздражающе смелой. Сколько наглых эпитетов ты бросила в мой адрес – парализующая прямота, которую может себе позволить только сверхсущество. Причем в первую голову ты бросалась защищать других, иногда саму себя забывая защитить. Такое покровительство позволяют себе только львы и диктаторы. Сегодня же ты выглядишь потрясающе, я раньше и не замечал, как ты красива. Но чем больше я на тебя смотрю, тем меньше ты мне нравишься. Думал, что позволю тебе носить мое имя, и это наконец-то приблизит тебя ко мне. Приблизило. И, как ты правильно сказала, перестало делать тебя исключительной. Лебезишь, врешь, изворачиваешься, как миллионы других. Куда уже падать с такой моралью? Разве что до мэра…

Я досадливо поморщилась, хотя и попыталась это скрыть. Вот зачем он такой умный? Все пытается проанализировать, до всего докопаться. Не лучше ли мне найти какого-нибудь богатого идиота – бонусы те же, а выводов меньше. Богатый идиот может быть не таким симпатичным – плевать. Я так хотела перехитрить Гришу, что случайно саму себя перехитрила. Умные мужики не выносят стерв, то есть со стервозностью следовало быть осторожнее… Хотя нет – следовало его поцеловать, а не останавливать это желание! Тогда он растекался бы романтичной лужей, а не думал о моем характере. Теперь же оставалось выкручиваться, но желательно каким-нибудь нейтральным тоном:

– Преувеличиваешь, дорогой. И тебе ли говорить о морали?

– Не мне, – признал он. – Но вижу, что такая ты не вызываешь во мне восхищения. Лучше уж будь раздражающей, чем такой банальной. Лучше уж будь моей противоположностью, чем паршивой копией.

Он резко протянул руку к моей груди и сжал амулет в кулаке. Рванул на себя, без труда разрывая цепочку. Я вскрикнула от такого нахальства – кто ж подарки обратно забирает? Но возмутиться не успела – слова застыли в горле.

Я медленно переводила взгляд с модной блузки ниже, надолго остановилась на изящных ботильонах. А свои удобненькие кеды я, получается, прямо в примерочной бросила? Вот ведь дурная… Они пять лет служили и еще столько же проработали бы – и в пир, и в мир. А на этих ходулях я в институте ноги буду ломать? Сразу после электрички и метро?! Нет, симпатично, конечно, но форменное безумие. Потом постепенно вспомнила ценник – аж гортань пережало. Уставилась на собеседника, который теперь беззаботно ковырял ложкой десерт.

– Мы… Я не понимаю, зачем все это накупила, но мы можем это вернуть? – поинтересовалась на выдохе.

– Зачем возвращать? – Гриша изображал, что не понимает.

Но меня переполняло возмущение – разумеется, самой собой. Я чем, вообще, думала?!

– Потому что я не могу себе позволить такие покупки! И у меня нет денег, чтобы вам вернуть такую сумму!

– Как забавно, что ты снова перешла на вы – вижу, где ставишь дистанцию. Не нужно возвращать, уборщица, это подарок.

– А мне вообще нужны такие подарки? – я будто саму себя спрашивала. – От вас?! От вас, которого вообще бояться нужно и уж точно не записываться в ваши должницы?

– Вот и раздражение не заставило себя долго ждать. С возвращением, моя Любовь.

– Никакая я не ваша! – я слишком сильно злилась на себя, на свое поведение и нелепые мысли, потому и пыталась сконцентрировать гнев на том, кто рядом сидит. А потом вспомнила еще деталь и завопила вообще с другими эмоциями: – Я видела Васю! О господи, я видела привидение! А-а!!! Я спятила? О… Мне срочно нужно в психиатрию! Григорий Алексеевич, я опасна для окружающих? – подумала и решительно добавила более существенный вопрос: – А вы?!

– Слишком много раздражения. Как в старые добрые времена, – он отвечал без особых эмоций – с усталой улыбкой. – Успокойся, уборщица. Нужно время, чтобы это все осознать. Ешь десерт – он настолько хорош, словно я сам рецепт придумал.

Я подавила желание немедленно сорваться с места и сбежать. Куда бежать? Особенно от своих мыслей. Теперь я уже не могла отрицать всей затопившей меня мистики, о которой я давным-давно догадывалась, которую с такой тщательностью и раскапывала все это время. И она вряд ли останется здесь, когда я убегу. Минут пять соображала и пыталась восстановить дыхание. А потом с трудом заговорила:

– Начнем с главного, Григорий Алексеевич: что произошло с Татьяной? Почему она не помнит некоторые моменты? Она в опасности?

– Это и есть для тебя самое главное – о чем я и говорил, – он все-таки расслабился и стал выглядеть точно таким же, как всегда раньше. – Не кто я есть, не зачем ты мне нужна, не сила моего имени в древнем знаке, а что страшного произошло с кем-то другим. Ничего особенного с ней не произошло и не произойдет. Мне не нужны трупы за спиной.

– Объясните! – потребовала я, пытаясь затолкать страх куда поглубже – сейчас ответы важнее, чем приятно побояться.

– После того как я решил, с твоей подачи, не тянуть эмоции со всех людей, то есть не доводить их до истерики, я начал испытывать голод. Эх, как раньше было удобно – наорал на цехового мастера, весь день сытый ходишь. Я выбрал более рентабельный и менее заметный путь – высасывать часть энергии непосредственно из кого-нибудь. Им все равно – легкая слабость и пробел в памяти, а мне сытно. Согласись, от этого все выиграли.

– Не соглашусь! – я мотнула головой. – Вы же жрете людей! Каннибал!

– Не людей, а их эмоции. Любые. Просто плохие вызвать проще всего. Этим половина населения занимается – и никто их в каннибализме не обвиняет. Неужто никогда не замечала, как некоторые жрут твои отрицательные эмоции, умело их вызывая? Но я больше, чем любой человек, потому и питаюсь буквальнее.

Я не могла справиться с мышцами, они от перенапряжения затекли. Все тело мерзло от нервов.

– Что вы такое? Какой-нибудь древний вампир? – я все-таки задала этот нелепый вопрос, который и в голове разумностью не радовал.

– Слово «вампир» люди придумали намного позже моего рождения, я тогда и рядом не пробегал. Но могу отрастить клыки. Если тебе нравятся мужчины с клыками.

У меня уже появилась уверенность, что он при желании может и рога с хвостом отрастить. Любой человеческий миф физически воплотить. И проверять подобное мне определенно не хотелось.

– Бред какой-то… – Я встала. – Вы несете бред! И меня им заражаете!

Развернулась, чтобы уйти, но он продолжал говорить, словно и не беспокоился о том, что беседа давно вышла из-под контроля:

– Посмотри на меня, моя Любовь. И увидишь бред.

Я не смотрела – как если бы точно знала, что его глаза перестали быть мутно-зелеными. Они насытились бездонным черным. Или красным… да, красный ему очень подошел бы. Мне не хотелось подтверждений, потому я не смотрела. И шагнуть вперед не могла: Вася больше не держал мои ноги, держало любопытство – услышать еще что-нибудь столь же дикое.

– И что будет дальше, уборщица? Позволь, я расскажу свой прогноз. Сегодня ты не поедешь на работу, сошлешься на болезнь или придумаешь другое оправдание. Ведь нужно переварить узнанное. Пройдет день, два, три – и ты переваришь. Успокоишься. И твоя натура потребует действий – или узнать остальные подробности, или искать способы, как спасти моих так называемых жертв. Хотя никакие они не жертвы, если разобраться.

– Вы ошиблись с прогнозом, – отозвалась я сухо. – Через день или три я буду думать о том, как вас изолировать от общества. Не знаю… Создать какой-нибудь орден из единомышленников, который вас остановит!

– Орден, – повторил он с тихим смехом. – Такие сумасшедшие энтузиасты и ломают мои планы. Но тебя я хочу видеть на своей стороне – ты будешь или на ней, или тебя не будет вообще. Чистильщица обладает мощной силой, но несравнимой с моей.

– Угрожаете?

Ответа на этот вопрос я ждать не стала, он как раз и не был нужен, если я собиралась вообще в ближайшие три дня уснуть. Но тем не менее опасность в голове осела. Эх, жаль, что трусости во мне так мало, а смелости в желании навести порядок так много – мой бич, мое проклятие. Но не удивлюсь, если единственный мой значимый козырь. Раз само это существо – а как теперь называть директора, внезапно переставшего быть таким мармеладным? – признает за мной мощь.

Во всех терзаниях я зацикливалась на одной и той же мысли – он сам мне открылся. Я много чего подозревала, но вряд ли сформулировала бы так однозначно. Копалась бы дальше, не унималась, следила, пробиралась бы к нему в квартиру, осматривала бы кабинет, однако на поиск тех же ответов ушли бы годы. Так зачем? В чем причина его искренности по отношению именно ко мне? Неужто я тоже какое-нибудь существо, которое вполне может носить звучное имя «Чистильщица»? Но меня нельзя назвать Злом! Без кошмарного амулета я самая обычная уборщица, всегда старающаяся поступать правильно! И буду поступать правильно, пока хватит моих сил. А Григорий Алексеевич – Зло? Или тоже нечто, которое могло выбрать любую дорогу, но случайно выбрало именно эту? Где заканчивается намерение и начинается действие?

Глава 17

– Это наш орден, а это наша штаб-квартира. Да, нас пока мало, но с чего-то надо начинать уничтожение форменного зла с симпатичным целовальником!

Единственный слушатель, Татьяна, все еще брезгливо оглядывала мое жилье:

– Такая себе штаб-квартира…

– Какой орден, такая и квартира! – решительно отрезала я. – Начнем с того, что ты не имеешь права увольняться с фабрики. Это твой долг перед человечеством – оставаться грудью на амбразуре.

Грудь у адептки моего скромного прихода была впечатляющей и умело подчеркнутой. Ее она и осмотрела, вздыхая и раздражая тем, что в первую очередь думает о собственных интересах, а не о миссии ордена:

– Он же из меня энергию сосет, что бы это ни означало!

Сомневающихся нужно не ругать, а подбадривать. Особенно когда у них сомнений больше, чем уверенности в общей цели. Этим я и занималась:

– И пусть сосет. Во всех смыслах! Танюш, тебе нужно держаться. Витаминки какие попей, спи побольше, отправь псу под хвост утренние пробежки. Насколько я поняла, серьезных последствий для здоровья не будет, босс слишком спокойно в этом признался. Хотя… мы так и не знаем, от чего именно умер предыдущий директор…

– Утешает. В смысле, если бы мы точно это знали, то я была бы к истерике чуть ближе, чем сейчас.

Похоже, что милые подбадривания не помогают, на некоторых людей следует надавить:

– Не ной! Я тут вообще в самом центре огня оказалась – и ничего, не ною! И я бы тоже предпочла иметь в союзницах кого-то более приятного. Может, Елизавету Николаевну пригласим?

– Ага, – Таня скептически скривилась. – А она санитаров пригласит. На собраниях будет гораздо больше народу, зато штаб-квартира переедет в Кащенко.

– Тоже верно, – признала я аргумент. – Тогда пока обойдемся своими силами, рисковать не будем. А убедить можно лишь того, кто сам уже о чем-то догадался. Именно поэтому и нельзя тебе увольняться! Где мы еще разыщем последователей, если не на мармеладной фабрике?

– Ну ладно, Люба, допустим, – она снова посмотрела на меня выжидающе. – И что же мы будем делать? Ради чего конкретно я собираюсь продолжать подставляться?

Это сложный вопрос, и он в повестке был указан в самом конце нашего собрания. Но Татьяна не зря своим образованием хвалится – у нее с логикой все отлично. Потому пришлось отвечать хоть что-то:

– Пока не знаю, Тань. И не гляди так, как будто я все должна знать! Шагаем пока по началу плана, а дальше разберемся по ситуации!

– А о каком плане идет речь? – она не была перепугана настолько, чтобы не улыбаться недоверчиво.

– Так я же все объяснила. Я принимаю на себя огонь, то есть хожу с этим монструозом на свидания и пытаюсь узнать больше. В идеале – все его слабые места. Ты остаешься на рабочем месте – ищешь наших потенциальных сторонников, вербуешь их. Возможно, при росте количества адептов среди нас появится кто-то с планом?

– Шикарная стратегия! – неискренне похвалила союзница. – Мы, больше всех остальных посвященные в ситуацию, представления не имеем, что делать, потому будем искать того, кто нас образумит? Ну, нам явно требуется Елизавета Николаевна – единственная, кто честно скажет, что мы свихнулись.

– Не иронизируй, Тань! Хотя бы силовую поддержку нарастим, если нас станет больше… – я осеклась посередине фразы, неожиданно вспомнив важное и оттого подскочив на ноги. – А ведь у нас есть еще один сторонник! Как из головы вылетело? Вась, Вася, ты здесь?

Татьяна равнодушно поправила волосы и прокомментировала в настенный ковер:

– Если ты раньше меня пугала, то сейчас больше смешишь.

Но я шагала туда и обратно, соображая сама и объясняя компаньонке:

– Да, Вася служит Григорию Алексеевичу! Скорее всего, только потому, что тот может его видеть и явно является каким-то сверхсуществом. А я Васю не вижу! В смысле, видела, но только с амулетом… И если я правильно поняла, он хочет после смерти сделать что-то хорошее – хотя бы отчасти искупить старые грехи! Именно так наш враг номер один и выразился! Вась, ты меня слышишь? – я спрашивала то у ног, то у воздуха вокруг. – Ты ведь и сам должен был понять, где добро! – для пущей убедительности я перешла на пафосный тон: – Мы, воины света, уборщица и эта гадюка, забыли о распрях и объединились – дабы спасти себя и других людей! Ты должен присоединиться к нам, потому что… Есть тому важная причина! Нет, не та, о которой ты подумал… – пафос иссяк, потому я сбавила громкость: – В смысле, не только потому, что без тебя мы обречены на провал. Сделай это ради самого себя же! Если ты ищешь свет, то он в этой стороне, а не в той!

Вася, разумеется, и не думал отвечать. Зато я в глазах Татьяны выглядела все глупее. Да, коммуникация с мистическими силами очень затруднена, но вряд ли можно победить мистическую силу без потусторонних союзников.

– Придумала! – снова вскинулась я, загораясь новой надеждой. – Если он здесь, то все еще должен беречь меня от неприятностей. Тань, я сейчас подойду к тебе, а ты меня ударь – со всего размаха, наотмашь по лицу!

– С удовольствием! – без паузы ответила моя новая лучшая подруга.

Ее решимость и отсутствие раздумий вряд ли говорили в пользу прочности нашего союза, ну да ладно, сейчас было важнее другое. Космы мы друг другу выдерем после того, как победим вселенское зло. Я попыталась сделать шаг вперед и тут же споткнулась, удерживаемая невидимыми путами:

– Видишь? – восторжествовала я. – Вася здесь!

– Я вижу только, как плохо ты изображаешь клоуна. Что нужно прочитать в этой пантомиме?

– Да это не пантомима!

– Тогда нежелание схлопотать по физиономии? Понимаю! Стой там, Люба, а то я всегда готова.

Да что не так с ней? Неужели нельзя отличить, когда человек физически не может вынести ногу вперед, а когда изображает, будто замер в воздухе? Единственное мое верное доказательство контраргументировала, выскочка гардвардская…

– Тогда кинь в меня учебником, – я обреченно перебирала варианты. – Вон, рядом с тобой на тумбе несколько.

Татьяна снова думала недолго. В этом варианте я не была уверена. Наверное, Вася меня оттолкнет – и, есть надежда, я упаду как-нибудь неестественно, что ее хотя бы отчасти убедит. Но испугаться я не успела, а результат получился намного лучше, чем я ожидала!

Учебник метнулся в меня, я сама спонтанно вскинула руки, то ли прикрывая лицо, то ли готовясь полететь в любую сторону, но предмет не достиг цели – ударился обо что-то в воздухе и свалился на пол. Судя по всему, именно такое спасение Вася посчитал лучшим, за что ему огромное спасибо. Ведь Татьяна сразу же заорала истошно, подтверждая, что уж это она определенно заметила. Я тоже кричала – правда, с восторгом:

– Видела, да?! Теперь веришь? Давай, продери быстренько голосовые связки и помогай убеждать – Вася нам нужен намного больше Елизаветы Николаевны!

Через минуту побелевшей Татьяне удалось немного успокоиться. Она теперь и на диван с ногами забралась, и себя обняла, и оглядывалась вокруг, как недавно делала я. Я для себя отметила прекрасный факт: бедняга перепугалась до чертиков, но не сорвалась и не убежала, не вынесла входную дверь, зажимая уши и закрывая глаза. А ведь именно так и поступили бы многие на ее месте и потом делали вид, что ничего такого не рассмотрели. В Татьяне, помимо всех ее недостатков, содержалось то, что я ценила в людях превыше всего – умение держать глаза открытыми, когда больше всего на свете хочется зажмуриться.

– Ва-а-ася… – жалобно простонала она. Я уж было подумала, что девушка вняла моей просьбе, но, оказалось, она все еще тянула звук своей истерии, а заодно и аналитический аппарат на место возвращала. – Ва-а-ася существует… Ва-а-ася же все остальное подтверждает… – она подняла голову, уставилась на меня и снова закричала: – Вася же теперь все своему хозяину доложит! И нам кранты! Был орден – нет ордена. Какая Таня, какая Люба? Те две дуры, которые зачем-то объявили войну неизвестной хрени, которая еще до вампиров появилась?

– Вампиров не существует, – успокоила я. – Я почти уверена.

– Да заткнись ты, орденоносец! Ты же нам смертный приговор подписала, пусть земля нам будет пухом!

– Подожди, – я опешила. – Я ведь тебе все события пересказала. Не делай сейчас вид, что ты не была предупреждена…

– Так ведь интересно было! А оно интересно, когда до конца не веришь! Я хочу провал в памяти – срочно! Вася, передай своему господину, что я ничего не помню – вот как отрезало! О, а как я здесь очутилась?

Ни Вася, ни кто-либо еще в такую халтуру бы не поверили. Потому и я сложила руки на груди, ожидая конца дешевой сцены. В паузе попыталась вернуть ее к здравому смыслу:

– Во-первых, Тань, у нас все равно нет выбора. Не можем же мы сделать вид, что нам все равно, когда по миру ходит какая-то злобная сущность и портит людям жизнь.

– Мне все равно!

Я ее упрямо не расслышала:

– Во-вторых, уже поздно метаться. Очнись и признай – только вместе мы сила!

Ей удалось почти так же, как недавно, высокомерно ухмыльнуться:

– Мы с тобой сила?

– Я Васю имела в виду! – и снова торжественно обратилась к воздуху, чувствуя всю тяжесть мира на своих плечах: – Василий, ты видишь нашу решимость положить головы в борьбе за правое дело! Никто из нас не сдается – секундный приступ слабости не в счет. В конце концов, девочкам можно. Ты с нами или против нас? Ты за добро или хочешь попасть в черный список нашего ордена?

Татьяна начала тихо и истерично смеяться. Наверное, не посчитала мои угрозы внушительными. Зато сама и предложила хороший вариант сквозь смех:

– Стукни, что ли, Вася! Нам нужен ответ! Один стук – ты уже летишь к своему господину с докладом. Два стука – ты сейчас тоже умираешь от смеха!

Вообще-то, мысль дельная, мне пришлось ее только подправить:

– Два раза означает, что ты с нами! Так ты с нами, Василий?

Мы замолчали и перестали дышать, Татьяна тоже посерьезнела и вытянулась, ловя любые шорохи. Она какая угодно, но только не глупая – ей тоже понятно, что от ответа призрака наше будущее зависит очень сильно. В том смысле, что если стукнет один раз, то никакого будущего у нас не будет.

Гробовая тишина затянулась, но никто из нас ее не нарушал и через несколько минут. И вдруг где-то вдалеке что-то хлопнуло – мы с Таней вцепились друг в друга и замерли, глядя на окно, за которым и находился предполагаемый источник звука. Второй хлопок – и мы взвизгнули от радости.

Но за ним раздался третий. Неуместный и ненужный, заставивший нас теперь уставиться друг на друга. Татьяна судорожно зашептала:

– То ли у Васи беда с математикой, то ли это вообще не он стучит.

И я ответила ей проникновенно, точно так же выпучив глаза:

– Понятия не имею. В поселке полно стукачей.

Мы осознали себя в странной позе, отшатнулись друг от друга и вновь упали по своим местам. Теперь и говорить было не о чем. Может, у Васи просто не получилось? Он рукастый полтергейст, но с первого раза могло и не выйти. Снова попросить о том же? Я повернулась к такой же притихшей Тане, чтобы посоветоваться, и увидела, как она с размаха кидает в меня другой учебник – там их целая стопка для любителей пошвыряться.

Совсем увернуться я не успела, потому книга углом прошлась по моей скуле, больно оцарапав. Я схватилась за щеку и завопила:

– Ты что творишь?!

Татьяна ответила мне бесконечно спокойно:

– Проверяю гипотезу. Васи здесь больше нет. Отгадай, куда он отправился.

– А иначе проверить не могла?

– Могла, но не хотела. Это ж ты меня под смертный приговор подвела, потому не ной. Успеем еще поныть.

Я снова рухнула в кресло, признавая всю ее правоту:

– Я надеялась, что все будет иначе, Тань… Помню его взгляд, когда я в амулете ходила. Васе не нравилось то, какой я стала, не нравилась чернота во мне. Он укорял за это! Потому и была надежда… Но… А теперь что остается, кроме как ныть?

– Завещание писать, – предложила она. – Родителям позвонить, приятелям. Можно извиниться перед теми, кого когда-то обидела. Много не успеем, зато не окажемся в том же положении, что Вася.

– Как оптимистично! Мне нечего завещать, а людей я не обижала – по крайней мере, осознанно!

– Есть и другой путь, – Татьяна смотрела на меня пристально. – Брать сотовый и звонить дорогому, всеми уважаемому Григорию Алексеевичу. Признаваться, что мы одумались и отныне вечные слуги зла, если ему надо. Он к тебе, похоже, испытывает настоящую симпатию, потому хотя бы выслушает. Укокошим петуха или сделаем еще что-нибудь, что потребует для доказательства лояльности. Все лучше, чем самим укокошиться во цвете лет.

Я взвесила доводы и мотнула головой:

– Нет, у меня еще завещание не написано! Начну с него. Только вот учебники от тебя подальше уберу.

Я никогда раньше всерьез не задумывалась о бессмертии души, но происшествия, коим я была свидетелем, подтверждали, что по ту сторону черты имеется еще целый мир непознанного. И вдруг там на самом деле будет важно, с чистыми мыслями ты покинула этот свет или от трусости подписалась служить злу? Вон, Вася, при жизни нехороший человек, покоя себе найти не смог.

Мы так и сидели – я не писала завещания, а Татьяна не звонила родителям. Сидели, смотрели в темнеющую пустоту и придумывали про себя самые ужасающие варианты развития событий. Уже было слишком поздно, но время куда-то улетало мимо нас, незамечаемое.

– Люба, – Таня нарушила тишину приглушенным голосом, хотя я и от него вздрогнула. – Извини, если чем обидела.

– Да ничего, – великодушно и также тихо ответила я.

– Я тут подумала, что ты сейчас мой самый близкий человек. Потому извини.

– И ты меня, – ответила, потому что точно не знала, как на такое отвечать. – Кстати, а ты почему домой не собираешься?

– Боюсь, – Татьяна призналась честно. – А у тебя тут уютно. Романтика шалаша и апофеоз антитщеславия.

– Оставайся, – я поняла ее намек. – Пойду ужин нам придумаю. Не переживай – ты меня не сильно стеснишь.

– Да я и не переживаю, – ответила Татьяна, ступая за мной на маленькую кухню. – Просто надеюсь, что Григорий Алексеевич слишком тебя ценит, раз так усердно искал с тобой общий язык. И если ты начнешь быть миленькой, то рядом с тобой самое безопасное место.

Я оглянулась на нее через плечо, предупреждая с накатившей злостью:

– Оставайся только до завтра! Еще не хватало, чтобы меня выселили со съемного жилья – было бы ради кого рисковать!

– Так это жилье еще и съемное?! – ужаснулась она. – У кого-то хватило наглости сдавать эту убогую хижину, а у кого-то – глупости за нее платить?

Ох, мне с таким приятным человеком и до утра будет сложно дотянуть. А когда Григорий Алексеевич явится нас уничтожать, я с превеликим удовольствием ее вперед выдвину. Зато супчик гостья пожирала с аппетитом, словно фуа-гра. И как раз на моменте, когда я раздумывала, предложить ли ей добавку, из комнаты раздался стук – одиночный, если уж быть точной.

Мы обе его расслышали и мгновенно забыли о еде. Вновь захотелось кинуться друг другу в объятья и так немного постоять для повышения бодрости. Но сдержались, а тело почти сразу прошиб озноб. Несколько секунд у меня ушло на осознание – холод идет не изнутри тела, не от нервной дрожи, просто в комнате распахнулось окно. Стоит ли упоминать, что пластиковое окно само по себе не распахивается? Но сквозняк с зимней улицы не оставлял сомнений.

Решив показать пример смелости, я шагнула в комнату первой. Татьяна сразу же приклеилась к моей спине – и я ее понимала: когда боязно, лучше изобразить, что поддерживаешь товарища и жаться к нему ближе. Я быстро включила свет. Еще быстрее подошла к окну и закрыла его. Лишь после того Таня вскрикнула. Вскрикнула и я, когда проследила за направлением ее дрожащего пальца.

На тумбе, поверх немного истощенной стопки учебников лежала доска. Спиритическая доска из комедийных или страшных американских фильмов. Понятное дело, что раньше ее там не было и быть не могло – мы же не в комедийном фильме.

До меня смысл дошел быстрее, потому я радостно задышала. Но и Татьяна отличалась сообразительностью, потому, продолжая указывать пальцем, заговорила с заметным облегчением:

– То есть два раза стукнуть Вася не мог, а притащить сюда это сумел? Нам точно нужен союзник с такой логикой?

Не точно. Но не в нашем положении кривить физиономии.

Глава 18

Никто из нас и не думал вспоминать о завтрашних будильниках, которые отправят меня на учебу, а Татьяну – на работу. Нашлись трудности посложнее, чем недостаток сна. Интернет помог нам освоить принцип работы с доской, хотя в первые минуты нас разбирал нервный смех – визгливое и неосознанное хихиканье, означающее полное отсутствие веселья и погружение психики в стресс. Это и мешало сосредоточиться, и помогало не свихнуться.

– Вась, это ты? – истерично хохотала Татьяна.

– Василий, ты с нами? – не отставала и я. – Мы можем тебе доверять? В смысле, у нас все равно нет выбора!

– Вот-вот, с этого и надо было начинать, – Таня переключилась на меня. – Откуда нам вообще знать, что он не будет работать на два фронта?

– Потому что без него нашего фронта вообще не существует! – озлобилась на нее я.

Прекращая нашу перепалку, дощечка с круглым вырезом сдвинулась. Я от неожиданности оторвала от нее пальцы – то же сделала и Татьяна. Но предмет не остановился – полетел сначала по широкому кругу, выискивая нужные буквы.

Я зажала рот рукой – нервному смеху больше не место – и сосредоточилась на указываемых буквах. Начало пропустила, но и без того догадалась о значении первого слова, а озвучила понимание Таня – сдавленным голосом:

– Сами знаем, что идиотки… Да не заканчивай ты слово «безмозглые», не трать призрачную манну на очевидности. Вась, что делать-то теперь? После тех глупостей, что Люба успела натворить.

Указатель ненадолго замер, но потом задвигался снова. Фраза была длинной, и все это время мы не дышали, боясь пропустить хоть букву. Вася оказался вполне сообразительным – он нырял в середину доски, когда заканчивалось слово. И плевал на грамматику.

– Древнее зло, – повторила я, чтобы и Татьяна подтвердила, – которого не было в мире тысячу лет…

– Тысячу лет! – эхом повторила Татьяна, глядя уже на меня большущими глазами. – Представляешь зло тысячелетней выдержки? Это же кошмар!

– Кошмар… но в другом, – не согласилась я. – То есть человечество столько бед наворотило без этого самого зла? Сами справлялись? Так что же начнется, если к нашей милой эволюции еще и зла немножко добавить?

Мы синхронно снова уставились на доску, услышав шорох.

«Конец света, – медленно выводил Василий, – если я правильно понял. Не сейчас. Он осматривается и ищет сильных последователей. Но у него в кармане вечность, потому терпение может себе позволить».

– Апокалипсис? – скривилась я. – Какой банальный сценарий – в каждом втором сериале такой же. Но ты, Вася, зачем ему служишь, если знаешь о плане? Или служил? – последнее прозвучало с надеждой.

Следующая фраза была самой длинной и самой важной.

«Потому что пока я служу ему, я не лечу дальше. Раз существует древнее зло, то вполне может существовать и ад. А мне туда не хочется. Если мы остановим конец света, то это мне зачтется. Не такой уж гнидой я был, чтобы спасение мира грехи не перекрыло. Если же конец света случится, то рядом с таким хозяином останусь и я. Все лучше, чем альтернатива. Потому вы правы, дамы, я буду работать на два фронта. И что-то выиграю в любом случае».

Татьяна охнула, а я пока не спешила с выводами. В конце концов, он вряд ли побежит рассказывать о наших планах прямо сейчас – и потому что никаких конкретных планов нет, и потому, что первый вариант ему должен видеться более выгодным. Но полетит и обо всем сообщит, если увидит, что мы обречены. Хитрожопый потенциальный предатель, если разобраться. Примерно эту точку зрения я и озвучила:

– Василий, а ты сам-то догадываешься, что при такой подстраховке тебе не зачтется даже спасение мира?

«Много ты понимаешь в адской канцелярии, уборщица», – был мне ответ.

Аргументированно, и не возразишь. В конце концов, даже Григорий Алексеевич признавал, что намерение не равно действию – может, если мы остановим апокалипсис, то будет без разницы, кто в самом процессе боялся, а кто заодно и вражеской стороне тапки приносил?

– Хорошо, – я окончательно успокоилась и настроилась на решительные меры. – И как нам это предотвратить? Мы можем его уничтожить?

«Вряд ли. Похоже, это бессмертная сущность».

– Ну, здорово, – Татьяна сокрушенно качала головой. – Я на предыдущем вопросе не успела вставить, что не хочу никого убивать. А теперь обидно, что не смогла бы, даже если бы захотела. Товарищи! У вас не возникает легкого чувства, что мы уже проиграли?

Отвечать ей начал Василий, потому я не перебивала:

«Где-то же он тысячу лет находился. Можно отправить его туда же».

– Как отправить? – заинтересовалась я.

«Тебе лучше знать. На этом месте я подмигиваю».

– Чего?

«А кто здесь главная любимица главной сволочи? Придумай что-нибудь, вся надежда на тебя».

Опять на меня. А у меня ни единой разумной мысли, кроме тех, которые еще сутки назад появились – постепенно собирать как можно больше информации. Василий, мягко говоря, ничуть ситуацию не улучшил. Разумеется, я не стала ругаться об этом вслух. Еще не хватало обидеть двустороннего шпиона некультурным отношением.

Спать мы все-таки улеглись, хотя вряд ли смогли до утра уснуть. Тяжелый груз, неподъемный. Но не такой, который можно скинуть и забыть. И на моей стороне притом призрачный гаденыш, который просто смотрит, кто окажется ближе к победе, и высокомерная стервозина, готовая продать любую идею за карьерный рост или чувство безопасности. И в организационном комитете я – обычная простушка с клиническим сдвигом на чистоте, однако обладающая огромным количеством отрицательных черт, которые не так уж сложно из меня вытащить. Если бы я наблюдала за этими ска́чками со стороны, то ни секунды бы не задумывалась, на какую лошадь ставить.

Зато к утру я придумала замечательную речь, которая хотя бы мысленно звучала внушительно:

– Итак, Татьяна, ты едешь в офис и продолжаешь работать. Изображаешь такую прекрасную секретаршу, которая ни на секунду не усомнилась в своей преданности шефу! Ты, Вася, отчитываешься перед господином, но молчишь о нашем собрании. И не смейте колебаться! Я, Чистильщица, найду способ прижать врага человечества: раскопаю информацию, освою латинский язык, отыщу все способы, но дело сделаю. А потом повернусь к тем, кто колебался. Я вам не адская канцелярия – у меня разговор будет короткий с любым, кто пытался воткнуть мне в спину нож!

Татьяна равнодушно пожала плечами:

– Хорошая угроза, Любаш, но Григория Алексеевича я боюсь больше.

Вася, вероятно, был молча с ней солидарен. И тогда я закончила откровенным блефом:

– Это пока. Он не просто так меня выделил, не думаешь? Что-то есть в моем характере такое, чего нет у других. А может, я тоже сверхсущество? Посланная сюда для баланса!

Она сначала скептически осматривала меня, но после неожиданно согласилась:

– Вообще-то, может быть. Все его ухаживания ничем больше объяснить нельзя – ты невзрачная, как мышь, необразованная… как мышь!

– Повторяешься! А еще тебе после моего первого визита стало легче! – напомнила я. – Вдруг моя суперспособность заключается в том, что я людей в порядок привожу после его влияния?

– Не исключаю, – она вздохнула. – Хотя тот же эффект оказала бы любая дружеская поддержка. Но ладно, пока будем считать, что ты права.

Ну пусть пока считает так.

На последней лекции я решала, куда нужно отправиться в первую очередь: к репетитору латинского языка, в библиотеку для чтения древних манускриптов, которые мне никто не даст, или в какую-нибудь религиозную организацию – лучше неофициальную, чтобы меня случайно на костре не сожгли между делом. Ведь есть всякие секты – целая толпа обезумевших фанатиков. Коли мне требуется собрать армию зомбированных солдат, не задающих вопросов, то имеются почти готовые варианты. Там лишь бы с руководством договориться – какой куш они поимеют от нашей победы… Сильно сомневаюсь, что организаторами таких сект являются энтузиасты, которым хватит довода о спасении человечества.

Выбирая из трех довольно адекватных вариантов, я сразу после звонка сорвалась на мармеладную фабрику – выбрала самый неадекватный путь. Тем и горжусь, на самом деле. Отвага и полное отсутствие предсказуемости – это все, что я могу назвать оружием. Пусть мне информацию предоставляет тот, кто ею в большей степени обладает. Ну и хотелось убедиться, что Татьяна в данный момент не рыдает на широкой груди в дорогом пиджаке, выдавая все подробности моих намерений.

Она, к счастью, не рыдала. Но выглядела встревоженной:

– Люба, ты зачем здесь?

– Хочу сварганить моему бойфренду кофе и позвать на свидание, – успокоила я. – А ты как поживаешь? Давно не виделись!

– Плохо поживаю, – призналась Татьяна шепотом. – Но пока держусь.

– Молоток! Так он у себя?

– Занят с отчетностью. Подожди немного, я сообщу о твоем приходе.

– Еще чего! Невеста не сообщает о визитах – невеста врывается и убеждается, что в рабочее время ей не изменяют!

– Вон оно что… – Татьяна принимала любое мое решение и проникновению в логово зла не препятствовала.

Я распахнула дверь и смутно обрадовалась приветливому взгляду:

– Уборщица? Я думал, что ты будешь переваривать дольше.

– А я быстрая, Григорий Алексеевич. По крайней мере, до меня успело дойти, что последнее свидание не удалось. Повторим?

– С удовольствием. Если ты перестанешь называть меня «Алексеевичем».

– С удовольствием, – я дотошно придерживалась его же тона. – Если ты перестанешь звать меня уборщицей.

– Кажется, мы это уже проходили, – он улыбнулся шире.

– Кажется, не все из нас настолько быстрые, чтобы схватывать на лету, – парировала я.

– Твои адаптивные способности потрясают! – непонятно за что похвалил меня монстр. – Так когда свидание? Я хочу зарезервировать столик.

– Никаких столиков! – я вскинула руку. – И никаких амулетов. Давай уже начнем по-человечески, а не как все эти богатенькие пижоны.

– Я и есть богатенький пижон, не забыла?

– О, а я-то было решила, что ты намного больше, – я тоже растянула губы в улыбке. – Сегодня и начнем. Заканчивай с делами, а я тебе пока бодрящего месива наколдую. Лучше жри его, чем людей.

– Как вежливо!

Я на развороте замерла и снова обернулась к нему с улыбкой:

– Гриша, я мало что понимаю в ситуации, кроме одного – ты от меня ждешь далеко не вежливости.

– Чего же я жду?

– Вот это и выясним, когда по-человечески начнем.

– Какой ужас – ты мною командуешь! – деланно возмутился он. – Осторожнее, Любовь, я абсолютно точно не отношусь к мужчинам с положительным характером.

– Помню-помню. Самец, которых мир еще не знал. Мурашки по спине от предвкушения.

Мой запал на этой фразе и иссяк, хотя продержалась я отлично. Но это ж сколько потребуется силы воли и энергии для постоянного поддержания той же демонстрации беззаботности? Однако в прорубь не ныряют с сомнениями. И не ныряют медленно и аккуратно, рассчитывая собственные силы. Помимо того, на мне лежала ответственность – если я союзникам не покажу, как ныряют в прорубь, то смогу ли от них требовать того же?

Беспокоясь о глобальном, я упустила из виду мирское: вышло так, что я сама мужчину на свидание позвала, причем обрубив его вариант времяпрепровождения. А значит, и программу мероприятий я вынуждена составлять сама. Как забавно устроено мироздание: вроде мир спасаешь, а должен думать о каких-то банальностях. Но иначе не получится, ведь для хорошего допроса нужна подходящая обстановка и, как минимум, два полицейских: хороший и плохой. Из меня вышло бы только полтора хороших полицейских.

– Татьяна, до конца дня меня не будет, – раздался голос директора в приемной, пока я возле окна придумывала стратегию. Он развернулся и закончил мне в спину с явной улыбкой: – Надеюсь, что не будет. Любовь, я готов.

– К чему? – переспросила по инерции, подсознательно ожидая от него услышать дельную подсказку о плане свидания.

– Сказал бы, что к Любви, но прозвучит двусмысленно. Обожаю двусмысленные формулировки!

– Кто бы удивлялся. Ладно, поехали. Только не на твоей машине!

– То есть мы никуда не спешим? – он, похоже, немного расстроился.

– То есть я не спешу в ад, – поправила я, случайно перефразировав опасения Василия. – Ты бывал в метро?

В метро мужчина, похоже, бывал неоднократно – по крайней мере, не растерялся и лишь слегка кривился от скоплений человечинки. Решив, что это может служить неплохим началом допроса, я с того и начала:

– Тебе, похоже, здесь не нравится?

– Отнюдь, – он занял свободное место в вагоне. Я присела рядом. – Раньше даже специально спускался сюда для подзарядки. Но предпочитаю часы пик – пихнешь кого-нибудь локтем сзади и аккуратно отступаешь. В идеальном случае обеспечены крики на несколько минут вперед.

– А, понятно, паразит.

– Твои комплименты все еще приятно радуют, Любовь.

Но я говорила беззлобно – пыталась разобраться:

– Да я в том смысле, что ты эмоциональный паразит, это мы уже и так выяснили. Мне вот интересно, Гриш, а как часто я сама бывала жертвой?

– К сожалению, нечасто. Ты легко раздражаешься, но и легко гасишь раздражение. Выплескиваешь его самым быстрым путем и живешь дальше. Реши я сесть только на эту диету, то давно умер бы с голоду.

– Удивительно, – я задумчиво качала головой. – А с моей стороны видится, что я в твоем присутствии постоянно злюсь.

– Зачем ты об этом спросила? Хотела спасать других, жертвуя собой?

Я даже вздрогнула – насколько точно он уловил мою недавнюю мысль. И признала:

– Рассматривала этот вариант на самый крайний случай. Не то чтобы я считала себя какой-то отмороженной героиней, но что-то такое во мне есть – желание все исправить, любой ценой.

– Видимо, самое главное, что ты хочешь исправить, – меня?

Он обескураживающе искренне и открыто улыбался. К счастью, рядом с нами не сидели пассажиры, а то такой диалог мог бы их заинтересовать.

И я беззастенчиво улыбнулась и кивнула, подключая к разговору немного флирта:

– А у меня получится?

– Нет, – он ответил спокойно и однозначно. – Можно изображать из себя кого угодно и как угодно долго, если это приносит прибыль. Но природу не изменишь.

Я наклонилась к нему почти вплотную, чтобы следующую фразу точно никто вокруг не смог уловить:

– Кто ты, Гриш? Ведь есть какое-то название этой твоей природы?

Он демонстративно – вот прямо с конкретной наглостью – перевел взгляд на мой рот, задержался на нем, подчеркнул беспробудную самоуверенность, а потом неспешно поднял взгляд снова на глаза. И сказал так, будто только что не пытался меня сбить с толку, а последний вопрос нагло проигнорировал:

– Кстати, куда мы едем? Или покатаемся пару часов по подземелью, и потом сразу ко мне?

– Зачем к тебе? – мне удалось хорошо показать самый непонимающий вид.

Но самцов, которых мир еще не знал, смутить невозможно. Он и ответил без малейшей паузы:

– Предаваться греху… – подождал, пока я возмущенно распахну глаза, и закончил: – Греху словоблудия, конечно. У тебя ведь найдется тысяча вопросов? И разве ученые не наблюдают за естественным поведением хищников в ареале обитания?

– Вот про грех рукоблудия я слыхала, а про словоблудие – впервые. Только что придумал?

– В этом весь я – каждый день придумываю новые грехи.

Он ловко маневрировал между моими вопросами – вроде бы иногда отвечал, но отвечал так, что воспринималось только обменом ироническими уколами. Следовательно, спрашивать надо как-то прямее – тогда есть надежда на более прямые реакции:

– Гриш, а ты ответишь на тысячу моих вопросов?

– Безусловно, – обрадовал он и тотчас расстроил: – Но только после того, как я тебя раздену и научу для начала сотне грехов.

– А порядок этих действий никак нельзя поменять? – спросила с надеждой.

– Никак, – он легко улыбался, как если бы действительно ловил удовольствие от поездки в грязном вагоне и разговора с обычной мною. – Я должен быть уверен, что ты нуждаешься во мне больше, чем я в тебе. Иначе я не смогу тебе доверять.

– Интересный расклад. Доступ к секретной информации только через постель? А может, я прожженная сука, которая на все пойдет, лишь бы свое получить?

– Рад буду в этом убедиться, – он снова скосил взгляд на губы. – Но и в себе уверен. Нет такой прожженной суки, которую нельзя усмирить сотней грехов. Ты уже после двадцатого забудешь, что там хотела свое получить.

Я отвернулась от него и уставилась на свои руки.

– Знаешь, я раньше думала, что самоуверенные мачо – это сексуально. А теперь вижу, что это больше пугает, чем заводит. Наверное, нужна какая-то мера и в этом деле?

– Чувство меры – это тоже не про меня, – он, кажется, даже вздохнул. – Итак, куда мы направляемся? Как обычно ты предпочитаешь проводить свои свидания? Ну, кроме как найти место погрязнее и навести в там порядок.

Свиданий за плечами у меня было не так уж и много, и все из них можно назвать простецкими – кафе, кино, прогулка в парке. В парке сейчас весь героизм отморозишь, в кафе мы в некотором смысле уже бывали, а кино – слишком банально, но можно оставить на закуску.

– На каток! – выбрала я. – Умеешь кататься на коньках?

– Умею, конечно. Ни разу не пробовал.

– Ты сам-то слышишь, что подряд даешь взаимоисключающие ответы? – усмехнулась я.

– А мне кажется, что ты до сих пор не осознала, с кем встречаешься. Мы ведь встречаемся? Ты сама об этом говорила.

– Под долбаным амулетом! – вспомнила я. – Не считается! Как не считается все, что я тогда говорила!

– В целом, согласен, – признал он. – Кроме одного – мы все-таки встречаемся. Ты не против?

– Против!

– Проори это еще громче, а то не все вокруг поняли, что мы едем на свидание, которое ты сама же и организовала.

– Против, – повторила я едва слышным шепотом. – Ты ведь сам понимаешь причину этого свидания – мне просто интересно узнать о тебе все!

– Ты только что назвала основной признак настоящей влюбленности, – парировал он, ничуть не напрягаясь. И упрямо повторил: – И меня твоя влюбленность полностью устраивает. Потому мы встречаемся.

Вскинула руку и, одумавшись, просто махнула. Спор становится нелепым, когда ни одна из сторон от него не может отказаться.

К счастью, мы попали на каток до того, как он наводнится вечерней толпой. Но людей все равно было достаточно. И там я увидела своими глазами, что он имел в виду.

Едва встав на лед, Гриша неумело покатился в сторону и едва не упал. Но поймал равновесие, выпрямился, наклонил голову и начал пристально смотреть на других людей – кто-то из них бесконечно падал, а кто-то вполне профессионально нарезал круги. Я заинтересованно наблюдала и отмечала, что он будто взглядом считывает информацию, резко переключается с одной фигуры на другую, дольше задерживается на тех, кто вытворяет сложные пируэты.

Не прошло и минуты, как Гриша двинул правую ногу вперед и вполне уверенно заскользил по поверхности. Короткий круг, резкий, словно многократно отработанный, поворот ко мне и вывод:

– Не могу придумать занятие бессмысленнее, Любовь. Зачем мы здесь? Тебе нравятся такие развлечения?

– Нравятся, – признала я. – Хотя у меня так хорошо не получится – я всего лишь много лет детскую секцию по фигурному катанию посещала.

Он уже делал второй небольшой круг – спиной, заворачивая траекторию ко мне:

– Тогда давай руку, Люба, я тебя научу, как это делается.

– Обойдусь.

Понятное дело, что мне не требовалась поддержка, на льду я чувствовала себя довольно уверенно. Так зачем я его сюда притащила? Может быть, собиралась уязвить превосходством хоть в чем-то. А может, хотела посмотреть, как он адаптируется к непривычной ситуации. Гриша адаптировался буквально за секунды – и я уже не сомневалась, что он не лгал об отсутствии опыта.

Я резала длинные шаги, ускоряясь и расслабляясь. На поворотах посматривала на своего спутника – он, как бы между делом, повторил за кем-то сложный аксель, скривился и остановился на одном месте. Ему было скучно и неинтересно. Это вам не мир завоевывать, Григорий Алексеевич, тут ловишь кайф от самих движений и результата усилий. Чтобы такой прыжок совершить, люди тренируются годами! И восторг от первого успеха не передать словами. Да что уж там – люди счастливы даже от самых первых получившихся шагов без падений!

Остро затормозила на очередном повороте и вцепилась в бортик – не отдохнуть, а осознать новое потрясение. Повернулась, нашла глазами знакомую фигуру на другом конце стадиона. Если все это правда, если все, что я вижу и узнала, – чистая правда… то ему, Злу Древнему и Могущественному, скучно. Постоянно! Человек получает свою дозу счастья всегда через преодоление! А если все преодоление занимает считанные секунды? Надо научиться кататься на коньках или чему-то еще – покажите, как это делается, и вот, я уже могу. Требуется изобрести рецепт лучшего в мире мармелада – дайте список доступных ингредиентов и пять минут. Стать лучшим поваром – окей, уйдет целых шесть минут. Прыгнуть с парашютом – отличный вариант, в каком месте надо начинать бояться? Заработать миллионы для собственных развлечений – что ж, в какую сторону смотреть, особенно когда бизнес-стратегии уже разработаны другими? Да это ведь тоска зеленая! Суперспособность, которая не требует от человека никаких серьезных усилий ни в чем, заодно и лишает его причитающегося восторга от результатов. С ума сойти от такого расклада. Я бы на его месте тоже решила устроить какой-нибудь массовый катаклизм, лишь бы хоть что-то новенькое произошло и потребовало от меня изощренности, терпения и старания! Вызов самому себе, поперек суперспособности улаживать все остальные заботы.

В этот момент я, должно быть, впервые почувствовала, что способна его понять. Не до конца, разумеется, вряд ли вообще человеческий мозг уразумеет ход мыслей бессмертной и ничем не обремененной сущности. Однако легкое сочувствие к его положению определенно ощутила. Концы света от хорошей жизни не устраивают!

А вот амулет, который он изготовил для меня, вероятно, был не так прост: Гриша упомянул, что не ремесленник и вышло кривее, чем он планировал. И это уже было интересно – оценить, что получится, увидеть реальный эффект. За меня он уцепился тоже как-то непонятно – наверное, как раз по той причине, что я ему хоть какие-то вызовы кидаю и справляюсь с его дурным воздействием на людей. Хотя этот ответ точно не исчерпывающий… С женщинами у него та же беда, что со всем остальным: молодой, привлекательный, умный, богатый мужчина должен еще ой как извернуться, чтобы у него с женщинами не клеилось. Ему бы лицо перекошенное или заикаться при разговоре – хоть какой-то очевидный изъян иметь, чтобы все не происходило слишком просто… О боже… Это же я, именно я убрала один из самых заметных его изъянов! Раньше он хамил всем подряд, отталкивал от себя, а значит, не получал все сразу по щелчку пальцев – надо было выдумывать другие схемы, угрозы, прикрываться юмором или искать секретаря, который все матерные формулировки переводил на русский язык, а когда-то и терять полезные связи, выискивать новые. Но после моего вмешательства у него не осталось даже такой радости!

Я теперь решительно скользила к нему, не заботясь о том, насколько красиво выглядят мои движения со стороны. Не красота во мне важна, как это ни обидно признавать, а какие-то личные сдвиги, делающие меня вызывающей. От слова «вызов» – хоть какие-то трудности. Совсем не удивлюсь, что он уже в курсе о моем маленьком ордене и решил ничего не предпринимать. Сам интуитивно чувствует, что сильный противник намного интереснее слабого. Так я ему противник или последователь?

– Все-таки давай руку, Гриш. Прокатимся вместе, раз мы встречаемся и так хорошо смотримся на льду. А за это время придумай ответ на мой вопрос – какое дело тебе не по силам?

– О, ты начала с самого сложного, – он недоуменно хмурился. – Готова кататься до послезавтра, пока я найду ответ?

– Выдохнусь, – спрогнозировала я. – Подозреваю, это будет связано с какими-нибудь добрыми делами? Просто предполагаю, что зло тебе творить проще.

– Верно предполагаешь. К чему ты клонишь, Любовь?

– Например, к благотворительному фонду, – я высказала первое, что на ум пришло.

Его улыбка искривилась скепсисом:

– Мне-то это зачем?

– Самая чистая схема не платить налоги! Зачем платить деньги государству, если можно их направить на ту цель, которую выберешь сам?

– Помогать нищим и убогим? Как будто мне есть разница, сегодня они сдохнут или завтра.

– Нет, делать то, что тебе сложнее всего дается! Можешь это же выражение лица оставить – попробуй с ним сойти за благотворителя. И никакой анонимности! Страна должна знать своих героев, плюс сто к репутации. И в каком-нибудь центре помощи онкобольным поверх чека можешь высказать, как ты относишься к онкобольным. Сразу захочется добавить еще два чека сверху, чтобы тебя отпустили непобитым. Весело, задорно и непредсказуемо! Это тебе не новую мармеладную линию запускать, для которой профит заранее угадать можно. Как тебе план на ближайшие несколько месяцев?

– Не уверен в его рентабельности. В чем моя выгода?

– Тогда давай руку, Гриш, я готова кататься до послезавтра, пока ты сообразишь, сколько выгод я уже нарисовала.

Мы много кругов выписали – и это было весело. По крайней мере, для меня. Грише вряд ли было так же радостно, несчастное он существо. Любопытно понять уже на этом этапе: нужно ли спасать зло, если хочешь спасти мир от зла?

Глава 19

Недолго мне позволили рулить, мягко говоря.

– Как здесь оказалась твоя машина?!

Я выкрикнула это нервно, как только поняла, куда Гриша меня направляет: на парковке нас ожидало это чудо современной техники, только удачным стечением обстоятельств не помятое во множестве аварий.

– Странный вопрос, Любовь, – у него откуда-то и брелок от сигнализации в кармане обнаружился. – Позвонил и приказал перегнать. Деньги и Мобильная Связь творят чудеса, если им правильно поклоняться. Настало время оживить вечер. Не тушуйся, ведь ты безрассудно смелая.

Я, наоборот, застыла на месте, сомневаясь:

– Я безрассудно смелая, но не настолько. И, кажется, ты о чудотворцах говоришь, как об одушевленных существах. Интернет бы еще упомянул для полного комплекта.

– Я о нем и не забывал. Но рад, что ты неосознанно подтверждаешь ход моих мыслей. Так что, покатаемся?

Мой мозг все никак не мог перестроиться – он по привычке оперировал знакомыми шаблонами и подкидывал кадры, как мы уже «катались». Но ведь теперь я знаю много больше! Гриша водит машину как сумасшедший не только потому, что сам по себе сумасшедший: это и способ получить хоть какой-то драйв, и реальное умение реагировать на какой угодно скорости, и сама возможность оплатить любые штрафы. Однако на других людей ему плевать – и сложно объяснить, что пострадать могут не только пассажиры его авто… Притом меня немного разозлило, как он запросто впендюрил свой пункт в мое свидание! Но я не показала раздражения. Хоть это осознала: любые отрицательные эмоции показывать нет смысла, если не собираешься устроить древней сущности моральный перекус. А вот говорить на его языке вполне реально:

– И что мне за это будет? Ну, кроме риска множественных переломов.

– Пока едем – я буду отвечать на вопросы. За дорогой ведь надо следить, некогда серьезно обдумывать ход разговора.

– Тогда почему мы до сих пор стоим? – поторопила я.

Непредусмотрительно с моей стороны – решить, что такое испытание со временем воспринимается легче. Это мы пока еще по заторенным улицам маневрировали, я ощущала расслабленность, но стоило лишь выехать за город, как я и сама забыла, какие вопросы надо было срочно задавать:

– Что ты делаешь? – кричала я, как будто чувствуя свистящий ветер в ушах, который обязательно должен вызываться так быстро мелькающими огнями. – Играешь в какую-то игру? «Добраться до Питера за шестьдесят секунд»?!

– «До Ростова за сто двадцать», – отшутился он. – Мы в другую сторону едем. Ты даже этого не уловила?

– Уловила! Но земля-то круглая! Скоро уже там Атлантический океан?

– Так ты глаза открой и сама смотри, – он смеялся над моим страхом. И оттого почему-то было стыдно сильно бояться. – И вообще, попытайся расслабиться и поймать это ощущение полета. В мои времена таких средств передвижения не было.

Я мгновенно переключилась на поднятую тему и даже кричать расхотелось. В его времена – это примерно тысячу лет назад? Разум трещит от одного представления. Неужели он существовал уже тогда, когда между мелкими деревнями ездили на скрипучих повозках с одной лошадиной силой? Спрашивала я очень аккуратно – чтобы не выдать Васю. Получилось бы подло, если тот еще не успел выдать меня.

– Гриша, я правильно понимаю, что ты только включаешься в нашу цивилизацию? Иначе машины тебя уже не удивляли бы. В этом случае, чем ты занимался в промежутке между своей цивилизацией и моей?

– Отдыхал. Устроил себе небольшой отпуск, – он улыбался и на меня не смотрел.

– Где? – я интересовалась вкрадчиво.

– Не слишком далеко отсюда. Тысячу лет назад то место не было заселено – глупцы посчитали, что так и останется, потому и придумали отправить меня в отпуск посреди лесной чащи.

– Кто? – я и сама слышала, как коротко и емко звучат мои вопросы, но сердце колотилось от того, что он развернуто отвечает.

– Сумасшедшие фанатики, смутно похожие на тебя. Настолько отмороженные, что были готовы принести в жертву себя самих, лишь бы я отправился в отпуск. Я ценю в людях притупленное чувство самосохранения, потому даже не в обиде. Психопаты заслужили мое уважение, но попадись мне сейчас кто-то из их потомков – вырезал бы всю родовую линию, в честь старых заслуг. Больные кретины должны служить мне, а не каким-то там идеалам.

Как я их понимаю! Поаплодировать хочется тем храбрецам и низко поклониться. В наши времена таких героев почти и не осталось – вот я вроде бы решилась, а коленки постоянно дрожат. И было забавно слышать, как Гриша переключается от похвалы к ругани. Мне вот интересно, а он сам не заметил в своих словах возможную подсказку? Вероятно, мне не с его истории надо начинать осваивать этот неподъемный вопрос, а со своей? Вдруг я как раз один из тех самых потомков – это бы объяснило, почему коленки дрожат, а остановить решимость не можешь. Фанатичный кретинизм вполне может передаваться по наследству. Но если ему самому такая идея в голову не пришла, то я ее подкидывать не собираюсь. Лучше продолжать короткие вопросы:

– Как?

– Что как? – я, видимо, слишком долго размышляла – четырнадцать поселков успели пронестись мимо.

– Как в отпуск отправили? – мой тон был предельно нейтральным.

И, наверное, я переборщила в желании получить столь же откровенные ответы – Гриша расхохотался. И сквозь смех все-таки пояснил:

– Тебе нужен полный список заклинаний и амулетов?

– Не помешало бы…

– Любопытно, зачем?

Да нам обоим ясно зачем! Точно перегнула – чуть ли не открытым текстом признаюсь, и предателя Васи не требуется. Вернуть бы диалог ближе к иронии:

– Мало ли, – я беззаботно пожала плечами. – Мы же встречаемся, но можем и расстаться. Лучше заранее знать способы, как избавиться от бывшего в случае чего.

Он продолжал смеяться. Мне же оставалось досадливо скрипеть зубами. Плохой Любаша шпион, плохой! Такой безмозглый Штирлиц уже в первой серии прокололся бы!

Но показалось, что я все еще могу вклинить какую-то логику в свой допрос:

– Это вопрос доверия, Гриш! Помнишь, ты говорил о доверии? Да, у тебя нет никаких оснований доверять мне, но откуда у меня возьмутся основания доверять тебе? Я-то обычный человек, а что ты такое – я так до конца и не поняла. Сильно сомневаюсь, что на такой базе строится полноценное партнерство.

– Полноценное партнерство? – он никак не мог унять веселье. – Ты и в этом все перепутала. Я рожден повелевать. Все остальные рождены или служить мне, или быть моими ресурсами.

– То есть используешь всех?

– Именно, – он не стал отрицать. – Разница в степени использования и отношении. Мои последователи вряд ли остаются в обиде.

– О-о, мешками золота в них швыряешься?

– Разве что в самых примитивных. Умные всегда хотят большего – власти, возможностей, бессмертия.

Я невольно округлила глаза и склонила голову к окну, чтобы он не заметил мой шок. То есть бессмертие – не метафора? Оно настолько материально, что им можно награждать за заслуги? И мне предложат, если я от своих принципов откажусь?

– Подожди! – ожила я. – Где же логика? Если у тебя были бессмертные последователи, то куда они делись?

– Строго говоря, их и была-то всего парочка, – к счастью, он умерил хохот и намеревался, похоже, отвечать как можно честнее. – Это не такой приз, который можно спокойно тиражировать. Я не дарю бессмертие – я делюсь им. И каждый такой подарок означает, что сам я становлюсь уязвимее. Не имею представления, на которой из подобных сделок я сам сделаюсь смертным. Тьма, породившая сущности, подобные мне, куда-то испарилась – не истратилась ли она на детей?

– Допустим. Но где те два последователя?

– Мне-то откуда знать? А, вспомнил, одного я сам уничтожил, когда он мне надоел. А второй… да черт его знает. Уверен, фанатики из ордена сообразили, что с ним делать. Как минимум, отделили голову от туловища и спрятали в разных местах. Только меня нельзя уничтожить окончательно – я не умираю вместе с телом, потому в моем случае придется исхитриться с ловушками. Ты все запоминаешь, Любовь? Не пора ли еще записывать?

Он насмехался, подчеркивая, что без труда угадывает мои намерения. Но какие тут намерения? Зло ослабнет, если поделится своим даром со многими – сотней-тысячей-миллионом? – он и сам не знает. И тогда его можно убить. Ага, оставив притом целую армию его учеников. И хрен разберет, что хуже. Но мысль пошла дальше, я едва успевала ее взахлеб озвучить:

– А если что-то случится с миром? Не знаю… катастрофа какая-то мирового масштаба, которая уничтожит всех и каждого!

– Ты на что намекаешь? – поинтересовался он с улыбкой, будто сам на что-то намекал.

Нет, я не в курсе про конец света! Мне неоткуда быть в курсе!

– Да на что угодно! – уверенно врала я. – Про экологию слышал? Глобальное потепление, чтоб ему пусто было. Или про ядерное оружие? Человечество, как видишь, без тебя на месте не стояло – мы и без посторонней помощи нашли уже кучу способов себя уничтожить. Но я о другом – если ничего вокруг не останется, а ты бессмертен, то что же произойдет? Если тебе уже сейчас немного скучновато, то каково тебе будет в окружении десятка или сотни выживших последователей? Даже поиздеваться не над кем, тоску развеять!

И вдруг он посерьезнел – вот так неожиданно, словно я случайно затронула какую-то важную тему. И проговорил медленно, вдумчиво:

– Я, наверное, недостаточно исчерпывающе объяснил. Я – порождение Тьмы. Но Свет и Тьма – порождения Мира. Собственно, это единственное, что он успел сделать сам. То есть если не будет Мира, то не останется никаких вторичных сущностей. Он – необходимое условие существования своих продуктов.

Я окончательно запуталась. Выходит, под «концом света» я понимала совсем не то же, что понимал он. Но ведь и необязательно разрушать мир целиком! Можно тут устроить ад – развлекайся, сколько влезет. И это в представлении выглядело даже страшнее, чем полное уничтожение всего сущего. Зависит от склонности Зла к пыткам и фантазии в истязаниях. Но я сижу здесь – живая и невредимая, подозрительная и уже доказавшая, что подозрения небезосновательны. Ему настолько нужны последователи, чтобы проявлять бесконечное терпение к каждому потенциальному?

– Я устала, Гриша. Поворачивай.

– Закончились вопросы?

– Нет, они только начинаются. А на языке вертятся только какие-то мелочи. Например, сколько людей ты убил?

– Да кто ж их считал?

Я шумно выдохнула.

– Ладно. Сколько людей ты убил после возвращения… из отпуска?

– Только этого Гришу – мне требовалось тело, в котором без труда можно двигаться куда угодно.

– Бедный Гриша, – отметила я. – Он просто оказался на твоем пути. Одного? И все? Что-то с трудом верится! А как же бывший директор фабрики?

– А, тот сам помер. Я разозлился, и тогда еще не мог себя хорошо контролировать, сердце старикана не выдержало красных глаз. Можно назвать несчастным случаем.

– Я бы назвала это преступной халатностью. Но пусть так. И все? Почему же ты не режешь всех подряд или хотя бы не маньячишь по ночам? Или маньячишь?

Он ответил после коротких раздумий:

– Потому что я умен. Зачем я буду обозначать свое присутствие раньше времени? Новые боги мира сильны. Деньги выглядят сильнейшим из них, но остальные тоже нужно брать в расчет. Можно купить нескольких людей, можно их запугать, но купить Интернет – денег не хватит. А современные средства связи и наблюдения за людьми вполне способны меня выдать. Стоит только СМИ растиражировать собственное расследование – и меня принесут в жертву. Только лишь затем, чтобы незатыкающемуся Интернету показать, что система правосудия работает. И это вынудило бы меня переходить к плану «Б» намного раньше срока. А там и фанатики со всего света активируются – им же только повод дай.

– Утешает, что хоть что-то тебя сдерживает. Жаль, что это не мораль. Здоровья и долгих лет жизни фанатикам! Сами не знают, как держат в рамках потенциальные угрозы.

– Ничего они не знают, – Гриша вновь засмеялся. – В этом-то и суть, которую ты не можешь уловить. Зло бессмертно. Одну из сторон зла можно победить только таким же злом. Сдвинутые на поиске справедливости идиоты от морали еще дальше, чем я. Разница лишь в том, что меня хоть что-то сдерживает, хотя бы чувство самосохранения, а их не сдерживает ничего – врежь только в больной мозг красиво звучащую идею. Борьба против меня – это по определению борьба зла со злом.

Эту философию я и обдумывала по пути домой, и, мягко говоря, не представляла, что ей противопоставить. Жаль, что историю плохо знаю, но и моих скудных воспоминаний хватало, чтобы признавать: победители в истории никогда не были добряками. Я тихо выдала:

– Поняла, о чем ты. Зло бессмертно не потому, что бессмертен ты, а потому что оно останется – независимо от того, кто победит.

– Вот. Теперь верно, моя Любовь.

Я не стала поправлять обращение, настолько значимым мне казался остальной разговор:

– Тогда где добро? Оно ведь тоже есть!

– Есть, но неагрессивно и не способно всерьез осуждать, потому в любой войне проигрывает. Подушка безопасности для Мира – он не мог создать черное, не создав белое. И это белое не позволяет ему рухнуть, когда веселые ребята заигрываются. Эдакая беззубая, по-тибетски спокойная и для всех удобная белая подушка. Она даже зло не раздражает.

Я потерла виски – голова пухла от размышлений. Уж лучше бы мне быть образованной Татьяной, чтобы такие вещи сразу постичь. Хотя что-то подсказывало: эрудиция в этом осмыслении играет мало роли, ощутить надо, прочувствовать – вот той самой душой, в которой, как и во всем мире, есть черное и белое.

А я… я-то на самом деле не такой уж и хороший человек. Я смелая, могу быть наглой в своем любопытстве, покажу зубы, если ситуация требует агрессии, надаю по шапке всем обидчикам, если хватит сил, осуждаю Татьяну за характер и Василия за сделанный выбор. Во мне достаточно плохого, и именно оно сделало меня не слишком удобной и перенесло в самый центр событий. Было бы еще больше плохого – отыскалось бы и оружие для войны. Так и в какую сторону двигаться: к беззубому доброму спокойствию или наращиванию потенциала насилия, которым можно даже Григория прищучить?

Глава 20

Дилемма оказалась неразрешимой. В ней в принципе не предполагалось верного ответа. Что превращает уборщицу в мыслителя? Правильно, генеральная уборка и погружение в себя. Но и привычные действия подсказки не давали, поскольку подсказка мирозданием почему-то не была предусмотрена.

Итак, я узнала многое и представления не имела, что с этим знанием делать. Зло существует – оно и абстрактно, и вполне конкретно, когда воплощено в презентабельную физическую оболочку. Добро тоже существует, но толку от него в настоящей битве нет. «Кто без греха, пусть первым бросит камень» – Добро не бросает камень, и отнюдь не потому, что до сих пор было без греха. Просто Добро, единожды бросившее камень, начинает называться иначе. Вся эта война – бесконечная временная петля, которая может лишь закручиваться иначе, но никогда не разорвется.

Я не могла определиться, с какой из двух сторон к этой петле подступиться, потому откатилась мысленно назад – к сбору информации. Кто знает, какие детали мне помогут сделать выбор.

На следующий день отправилась в библиотеку, и на оформление читательского билета у меня ушло больше времени, чем на все остальное. А электронный каталог быстро привел в чувство – тоже мне, бесценное хранилище книг! Здесь изданий старше ста лет не найдешь, есть и более старые, которые можно увидеть в ксерокопиях. Однако список энтузиазма не вызвал – чем мне помогут трактаты двухвековой давности? Корни проблемы надо искать намного раньше! Вот только свидетели той самой проблемы или погибли в неравной схватке, или вообще грамоте не были обучены, а даже если и оставили какие-то записи, то явно не в московском архиве. Это надо куда-то в Ватикан ехать или искать специалиста в области раннего христианства – а они запросто ищутся лишь в фантазиях, а никак не в реальной жизни. У меня же был только интернет – или, как его обозначал Гриша, новый бог Интернет. Всесильная и всеобъемлющая сущность, не спорю, вот только главная его черта – умение безупречно запутывать любого ищущего. Можно отыскать миллион ссылок, вот только никто не подскажет, какие из них приведут к фактам, а какие – к фейкам.

Безрезультатность усилий всегда снижает решительность, но я старалась радоваться тому, что хоть чем-то занята. Если уж суждено мне когда-то превратиться в Чистильщицу – обратную сторону Хаоса, то точно не после сидения со сложенными руками.

Василий не всегда присутствовал рядом. Мы наконец-то урегулировали вопрос с перестукиванием: если он витал поблизости, то на мой призыв отвечал двумя ударами указателя на спиритической доске. Надеюсь, что это происходило всегда, и Вася не ловил удовольствие от подглядывания за мной, когда я этого не знала.

Чем больше я узнавала его историю – тем скептичнее относилась к нашему союзу. Мерзейшая натура. Он вызывал у меня большее отторжение, чем его господин. Ничего толкового для моей стратегии Вася не знал, зато любил поболтать о своей жизни – и хвастался тем, как заполучил квартиру махинацией и вышвырнул оттуда старика, а потом учил, как уходить от алиментов, если детьми обзавелся, но платить за кормежку спиногрызов неохота. И о том, как выселил мать после инсульта на дачу. Вася не был убийцей, зато таким говнюком, что даже я невольно начала радоваться, что он все-таки повесился – сделал всему миру одолжение. В конце концов я ударила рукой по доске и прижала курсор, заявив:

– Хватит, Василий, твоих исповедей. Вижу, как тебе хочется выговориться, но я пас. Дело в том, что я все еще не могу понять, кем мне становиться – Добром и Злом. Но если выберу первое, то не должна осуждать. А тебя не осуждать никаких душевных сил не хватит! Потому помоги всему нашему ордену – заткнись.

Вася то ли услышал мою просьбу, то ли обиделся, но надолго замолчал. При всем негативе я понимала, что без этого союзника вообще ничего не добьюсь, а заодно опасалась, что он окончательно решит остаться на стороне Гриши. Потому следующим вечером снова начала втягивать его в разговор:

– Вась, тебе отмолить грехи выгоднее, чем любому из моих знакомых. Потому давай уже переходить к делу. Мне нужны первоисточники! Какие-то сведения о том, что происходило тысячу лет назад. Может, ты хотя бы библиотеку подскажешь?

Указатель после долгой паузы все-таки начал двигаться.

«Квартира».

– Квартира? – не поняла я. – Ты имеешь в виду квартиру Григория? Там есть нужные книги?

«Не книги. Но он искал сведения о том, что происходило после его заточения. Ему это тоже интересно».

– Тогда мне интереснее в сто раз! – обрадовалась я. – Значит, нужно снова идти в логово зверя! Подстрахуешь? Хотя… и Татьяна подстрахует – позвонит, если он уедет из офиса. А от тебя требуется один ответ – как мне выбраться из квартиры? Не хотелось бы попасться так же, как попалась в первый раз!

Он ответил:

«Все, в ком есть зло, могут спокойно выйти. Ты просто не пыталась».

Эту подсказку я совсем не поняла, но наверняка получится каким-то образом повторить трюк, который видела в исполнении владельца жилья. Интересно, а сам этот запирающий механизм не является ли проверкой и разрешителем главной дилеммы? Теперь мне было важно попасть в квартиру и из другого любопытства – хватит ли во мне зла, чтобы сработала какая-то черная магия? А то думаю тут, соображаю, плохая я на самом деле или хорошая, когда можно просто поинтересоваться о том же у заколдованной двери.

Татьяна новый пункт плана приняла смиренно. У нее, похоже, вообще никаких ориентиров не осталось, кроме желания, чтобы ее все оставили в покое. Но я была уверена – она предупредит об опасности в случае чего. Я же была намерена об опасности не думать вовсе: не смогу выбраться из квартиры – ничего страшного; важной информации не найду – буду думать, где искать еще; разозлю Древнее Зло до такой степени, что оно меня мгновенно уничтожит, – что ж, зато после смерти не буду витать вокруг с веревкой на шее и беспокоиться, каким образом замолить грехи; Древнее зло снова рассмеется над моими потугами – прекрасно, мне все равно нравится, когда Гриша смеется.

После лекций поехала по знакомому адресу. Вася и в этом помог – заранее подсказал код от подъезда. Значит, он все же на моей стороне и толк от нашей «дружбы» имеется! А дверь опять легко открылась снаружи – хоть какой-то толк имеется и от закидонов Григория. Во всем есть толк, кроме меня, бестолково хватающейся за все возможности и не понимающей, в какую сторону расти.

Также я знала, где искать – кабинет по правому коридору через восемь комнат. Нужное обнаружилось сразу, прямо на столе в папках: ксерокопии старых книг на неизвестном мне языке – их я сфотографировала телефоном, дабы потом прогнать через интернет-переводчик, но, полагаю, записки, написанные рукой Григория и вложенные в те же папки, нужными переводами и являлись. Делая снимки, я по некоторым пробежалась глазами – и иногда не могла сдержать содрогания. Уже минут через двадцать мое расследование было закончено. Лучше было бы пробежаться еще и по другим комнатам или, напротив, уносить отсюда ноги. Однако вместо этого я набрала Татьяну – стоило с кем-то разделить накопившуюся холодную дрожь:

– Танюш, он в офисе?

– Да, не переживай! – ответила союзница и явно сама при том переживала. – Нашла что-то важное?

– Толком и не знаю. По самому ритуалу изгнания ни одного слова. Да и сильно сомневаюсь, что наш босс будет где-то держать инструкцию, как создать против него оружие. Зато здесь много отсылок из более поздних трудов. Читала Эймерика, Торквемаду или все эти «библии от инквизиции»? Я только про «Молот ведьм» где-то слышала.

– Не читала и тебе не советую! – напряглась Татьяна. – Если хочешь потом спокойно спать. Ты к чему ведешь, Люба?

Ответ я выдала задумчиво:

– Кажется, это не я веду, а меня ведут… Тут такие уж слишком однозначные намеки, на что способны люди при борьбе с выдуманным злом. Не удивлюсь, если, прочитав все, обнаружу связь между монашеским орденом, заточившим Григория в ловушку, и последующими зверствами, растянувшимися на столетия. Сложно объяснить людям, что Зла не существует, если они сами или их предки видели его собственными глазами.

– Я перестала тебя понимать тридцать секунд назад, – охладила мой пыл Татьяна. – Ты туда зачем пробиралась – философствовать? Было б ради чего рисковать!

– Да нет, – я направилась из кабинета в коридор. – Никакой философии. Просто странно. Как если бы мне подкинули подтверждения его слов и аккуратно сложили в папочки с переводами. Интересно, а самому Грише вообще нужны переводы с латинского, а?

– Ты параноик, Люба! Хоть что-то в тебе есть положительное, – похвалила Таня. – А теперь дуй оттуда. Вечером приезжай ко мне – вместе в безопасности покумекаем.

– Договорились.

Вот только до входной двери я добраться не успела – услышала со стороны кухни какие-то звуки. Поначалу страшно испугалась, но потом расслышала лучше и сделала пару шагов в сторону, чтобы разглядеть через проем. В столовой женщина намывала окна изнутри – домработница, пришедшая уже после меня. Ведь Гриша как-то говорил, что у него в квартире убирается нанятый работник, а графики смен мы с ним не согласовывали. Женщина меня не видела – усердно натирала стекло и напевала себе под нос. Я как пришла незаметно – так же незаметно могла и уйти.

Но Татьяна меня перехвалила – мало во мне паранойи. Точно меньше необходимого критического уровня. Или я все-таки Гришу не научилась бояться до такой степени, чтобы опасаться себя выдать. Эта женщина здесь работает, убирает жилье! Она уж точно в курсе, если в квартире хранится нечто весьма странное – более странное, чем распечатки страниц из старых книг с подробным описанием пыток невинных, обвиненных в ереси. Безусловно, я очень рискую – она запросто выдаст меня владельцу. А что он? Да поржет в очередной раз, что я явилась без приглашения!

Вот только шаг к проему мне сделать не удалось.

– Вася! – я зашипела на ноги. – Ты чего? Опасно?

Призрак привычно молчал, но ноги мои удерживал крепко, сложно неправильно понять.

– Чем же опасно? – я пока не хотела поворачивать. – Две уборщицы смогут найти общий язык. Скажу, что забежала привет своему жениху передать, или еще что.

Но Вася держал и будто бы даже пытался меня к двери развернуть. В чем дело-то? Я несколько минут наблюдала за работой женщины – если она и маньячка-психопатка, то очень тщательно это скрывает. Вон у нее сверху даже развод на стекле остался, а она даже не заметила! То есть она меньше маньячка, чем я сама!

Я в принципе не могла понять, какую угрозу рассмотрел Вася, но громко позвала:

– Извините! День добрый!

Женщина вздрогнула и резко обернулась, хватаясь за грудь. Но тут же расслабилась и заулыбалась:

– О господи, испугали. Вы ведь Люба? Проходите, делайте что нужно.

Я опешила, но путы на ногах исчезли. Испарился куда-то Васёк – вот так запросто опасность и миновала?

– Вы меня знаете? – изумленно уточнила я. – А что мне нужно?

Она улыбалась очень приветливо – и хоть убейте, но под такими улыбками злого умысла или черной души не разглядеть.

– Так Григорий Алексеевич предупредил, что вы зайдете – это чтобы я не пугалась и полицию не кинулась вызывать, – она рассмеялась. – Извините, дел много. Я в этой квартире вынуждена делить пространство на зоны, за один день все почистить не успеваю! Вы ведь документы какие-то пришли почитать?

До меня доходило очень медленно, хотя примерно те же сомнения чуть раньше и одолели. Но теперь последняя деталь будто встала на место. Гриша мог предположить, что я снова сюда явлюсь, но уж точно не знал, в какое именно время и где положить для меня бумажки! Предатель сливает инфу в обе стороны, вообще ничего святого нет!

Я кое-как удержалась, чтобы не предложить ей свою помощь – разве можно придумать что-то лучше, чем уборка такой огромной территории?

– Не буду вас отвлекать, – я выдавила из себя улыбку. – Кстати, а как вы в квартиру попадаете и из нее выходите?

– Так Григорий Алексеевич мне ключ выдал, – ответила она с легким удивлением и даже обидой. – Он мне доверяет! Я уже два года здесь работаю и ни разу в жизни чужого не брала, чтобы вы знали.

Понятно, ключ. То есть замочная скважина имеется, но только для тех, кому приснопамятный Григорий Алексеевич доверяет. А остальным приходится какой-то чертовой магией справляться.

– Приятной вам работы, – попрощалась я и пошла к двери.

– Люба, вы не одна? – женщина выкрикнула из столовой. – С кем вы разговариваете?

– Сама с собой, – буркнула я.

Хотя говорила я, конечно же, с Васей. Не то чтобы говорила – материла на чем свет стоит. Хотя очень сомневалась, что мерзавец все еще здесь. Козлина ноги мои держал не из-за опасности, а как раз из-за того, что доброжелательная женщина может ляпнуть лишнего. Больше мне здесь делать было нечего. Если я что-то и обнаружу в этих апартаментах, то только вещи, которые тщательно для меня и выкладывались, как на выставке.

В двери не было замка! Ну вообще крындец. Вернуться и попросить ее открыть мне дверь своим ключом? А как объяснить, где мой? Или мне Григорий Алексеевич не доверяет? Или ее ключ в моих руках не будет работать, поскольку для меня здесь не предусмотрено простого выхода?

Я растопырила пальцы и вжала ладонь в поверхность, потянула на себя. Дверь не поддалась, но это как раз было логично. Нелогично, что я вообще на это рассчитывала. Затем припомнила о необходимом содержании в душе зла и сосредоточилась на неприятных мыслях. Я плохая, плохая! Хороший человек забирается в чужое жилье без спроса? А вот те слова, которые я только что Василию адресовала, не высушили бы хорошему человеку язык?

Двери было откровенно плевать на то, что я плохая. Я попыталась выдумать какие-то ужасы, которые готова творить ради победы добра над злом, – не помогло. Наверное, нереалистично представляла, а для натурального представления во мне просто не находилось нужной жестокости. Вообще-то, это хороший знак: я, не прошедшая проверку, должна радоваться! Но радоваться буду после того, как выберусь. Надо внутри себя еще что-то откопать, почернее… Так, ну вот нашла бы я способ стереть Гришу с лица земли – стерла бы? И ни разу бы о том не пожалела? Это была бы победа, правильный поступок, но вряд ли такой однозначный… Зло производит мармеладки, а людей обижает нынче только на словах, люди же пытают других людей в рамках охоты на ведьм или вон, как некоторые Васьки, так живут, что все близкие после их смерти вздыхают с облегчением. Сука ты, Вася, убила бы, если бы сам не убился. На этой мысли дверь начала вибрировать, но всего на несколько секунд – стоило мне только обрадоваться, что Васю на самом деле убивать не придется, как поверхность тут же снова замерла. Так, ладно. Тогда начнем мысленно расчленять котят…

И вот только теперь до меня дошло, в чем была суть задумки. Эта дверь – не индикатор черных душ, или не только индикатор! Она провоцирует сомневающихся – таких, как я – добровольно вытаскивать из себя то, что привыкли подавлять. Притом надуманные фантазии не работают, только настоящая злоба или жестокость. Ну пройду я через эту дверь один раз, пройду еще несколько. Через какое время я перестану быть той, которая не может открыть эту чертову дверь без усилий? И другая я уже вряд ли станет выбирать, на чьей стороне воевать. Мне, как собаке, подкинули не бумажки, меня поймали в ту самую петлю, из которой чистенькой не выбраться. Призрачный предатель и хладнокровный манипулятор обвели дурочку вокруг пальца.

Но манипуляция работает лишь до тех пор, пока о ней не догадываешься. Я решительно поспешила обратно в столовую, сожалея о том, что не спросила имени женщины:

– Извините! – снова позвала я. – А вы не видели тут такую странную штуку из проволоки на длинной цепочке? Уродство, которое сложно словами описать.

Домработница нахмурилась, соображая:

– Где-то видела… Посмотрите в спальне налево. Кажется, там на полочке. Не подскажете, что это такое? А то я все диву давалась.

– И правильно, что давались диву, а не примеряли на себя, – ответила я, не заботясь, как это звучит.

Амулет нашла быстро, кошмарное сплетение сложно не заметить. Вернулась к двери и уверенно накинула цепочку себе на шею. Есть разница, дорогой Гриша, в том, сама ли я в себе злость разыскиваю, или она подкинута мне извне твоим именем. Всю эту черноту я сниму с себя вместе с волшебной штуковиной, а в себе ничего не оставлю.

Изменения почувствовала сразу – они проявились в расслабляющей волне. Как-то сразу стало проще дышать и принимать решения. Я даже на мыслях долго не останавливалась, а распахнула дверь моментально, с увеличивающейся улыбкой шагая в подъезд. Так, куда мне сейчас? В офис, конечно. Милого жениха охмурять, а то мне для прекрасного будущего инвестиций не хватает…

Единственное, что я не учла заранее: снимать амулет не захочется точно так же, как его надевать. Зато идя по аллее к остановке, разглядела Васю. Он будто боялся ко мне приблизиться.

– Ну привет, мразь! – поздоровалась я. – Кажется, тебе вообще нельзя доверять. Иди-ка сюда – может, теперь я смогу разорвать тебя на куски?

Призрак испарился. Наверное, я в этом состоянии действительно могла доставить ему неприятности, или у него таки имелась какая-то совесть.

– И катись, ублюдок! – крикнула в сторону, где его уже не было. – Обещаю, что сначала разорву на куски твоего хозяина, а потом и тебя. И я смогу! Теперь чувствую, что я вообще все смогу. Чего уставилась, мымра старая? – я перевела взгляд на обеспокоенную бабулю неподалеку. – Самой не противно с этой палкой ковылять, когда проще было сдохнуть лет десять назад?

Немного отрезвил меня звонок Татьяны:

– Люба, ты вышла? Все в порядке?

– Более чем. Знаешь, я тут подумала, почему и твою шкуру должна спасать? От тебя ведь пользы ноль.

– Как же ноль, Люба? – оторопела она. – Я тебе звоню от беспокойства, адептов новых присматриваю – ни одного достаточно полоумного не присмотрела, но самое главное – являюсь кормушкой для Зла, чтобы ты могла информацию собирать!

– Бе-едненькая, – проблеяла я издевательски. – Еще поплачь там, обиженка. Всю жизнь в масле каталась, а в кои-то веки и от нее участия потребовали. Сука ты неблагодарная, хоть и гарвардская. Хотя сейчас стало непонятно – а на кой хрен нам вообще Гришаню уничтожать? Симпатичный богатый грешник, каждая разумная баба о таком мечтает. И ты мечтаешь, не спорь. С большим трудом ноги сдвинутыми держишь – и только потому, что ему на фиг не сдалась. А вот я сдалась, потому что потребуется десяток выскочек твоего уровня, чтобы в стоимость моего пальца сложились.

– Люба, это ты? – после паузы она задала вопрос. – А если ты не Люба, то почему говоришь Любиным голосом?

– Я, я, – заверила брезгливо. – Что, не особенно нравится правду слышать, обиженка?

Вообще-то, мне было бы приятно, разревись она сейчас, потому и не скидывала вызов. И пока представляла, как с удовольствием потрошу котят – кстати, а почему я их ни разу не потрошила? Они ведь смешно визжат. Прицепились эти котята, взялись в мыслях откуда-то. Хотя и разбавляют ожидание, пока Таня там расплачется.

Но она не расплакалась – задышала часто, вздохнула, а потом заговорила, с каждой фразой наращивая темп и громкость:

– Это я-то обиженка? Ты ничего там не попутала, дорогая? – ее агрессия мне тоже пришлась по душе. С такой подружкой скандалить приятнее, она сразу зубы наружу вытаскивает. – Да я с первого класса как проклятая! Пока ты во дворе с подружками собачье дерьмо пинала, я то к репетитору, то на курсы. Все ждала, когда папа похвалит. Но меня не хвалили – только ставили новые планки! И я их брала! В отличие от всяких уборщиц!

– Как я и сказала – закомплексованная обиженка. Бедную девочку папа с мамой не любили, вот она и живет по их указке, чтобы похвалили, – констатировала я хладнокровно.

И Татьяна вдруг ответила спокойно:

– Любили. По-своему и сильно. Но любовь далеко не всегда бывает полезной. Не всегда, Люба. Знала бы ты, как я иногда завидую – тебе и всем, кому не надо каждый день брать новые планки…

Наконец-то, расклеилась и слезу пустила, а то строила из себя бронебойную машину. Но ее признание приятно удивило – особенно после того, что она обычно говорит. Вот и вся обратная сторона стервозности – детские обиды и жалобы на жизнь. На этом я вызов и отключила, пусть ей еще неприятнее станет от моего равнодушия. Однако что-то кольнуло – не в душе, а в памяти. В другой момент я после такой истории напомнила бы этой неприятной девице, что заеду к ней, сварю опять нам обеим куриный супчик и просто посижу рядом. Не потому что мне ее жаль, просто иногда нужно с кем-то посидеть рядом и сказать, что все в жизни преходяще – особенно после лечебного супа. Мне такой мама готовила, когда я простывала. И ведь действительно, моя родительница надеялась, что я стану бухгалтером и обеспечу себе достойное будущее, но не запрещала притом успевать жить. Это я везучая или мама тупая? Сейчас бы я тоже в Гарварде диплом зарабатывала, а потом ныла первой встречной, как мне жизнь поломали лишней любовью.

Я вцепилась пальцами в амулет. Он делает из меня другое существо, забывающее обо всем хорошем. Но я, носящая имя Зла, не хочу быть ведомой. С другой стороны, зато как все просто! Закрыла глаза, с силой зажмурилась. Где ты, настоящая Люба, которую мама с папой не пытались сделать ни своей, ни чьей-либо еще марионеткой? Тебе, Любе, нравится носить чужое имя?

Воля в руке не собиралась, пришлось приложить немыслимые усилия. Но я с трудом справилась – схватила амулет, сжала в кулаке до отрезвляющей боли, когда острые концы вонзились в ладонь, и медленно сняла. Как только вещица оказалась на вытянутой руке, колдовство сразу отпустило. Но я еще несколько минут разглядывала и собирала воедино все, что узнала. Во-первых, Василий предал меня и будет предавать дальше, я даже изолироваться от его слежки не могу. Во-вторых, Гриша подкинул мне примеры, как зло, победившее Зло, еще столетиями не может успокоиться. В-третьих, испытание дверью подтвердило, что плохого во мне недостаточно, но его можно выработать многократными тренировками. В-четвертых, я сумела снять амулет, хотя очень не хотелось этого делать – лишнее подтверждение предыдущего пункта. И последнее, самое важное: Гриша хотел помочь мне определиться со стороной, поскольку ему в моем лице интересен или верный последователь, или хотя бы сильный соперник, с которым будет забавно воевать. Но все его маневры привели к прямо противоположному выводу – я не стану той, кто ради любой цели потрошит врагов и испытывает от этого удовольствие. Любой, кто высчитывает уровень допустимой жестокости, перестает служить Добру. Уж лучше проиграть, чем стать очередным звеном в неуязвимой цепи.

Я вновь вынула телефон из кармана.

– Гриша, мы можем сегодня встретиться?

– Соскучилась?

– Нет. Хочу увидеться и обговорить правила нейтралитета.

– Нейтралитета? – он рассмеялся. – Неужели ты нашла возможность ставить мне условия? Чтобы я пошел на сделки, нужно настоящее оружие.

– Полная капитуляция – вот мое оружие. Я не буду против тебя воевать, и служить тебе не буду.

– Тогда что? Меня бросишь и пойдешь пешком в Тибет? – он насмехался над моей решимостью.

– Зачем же? Просто буду пытаться спасать всех, пока меня хватит. Татьяну, Василия, Елизавету Николаевну, тебя. Я ведь интересная – играй со мной.

– Не понял, к чему ты ведешь, моя Любовь, – он все-таки перестал смеяться.

– Для начала прекрати их жрать, пока есть я.

– Приносишь себя на алтарь? Звучит заманчиво. Но быки не идут на алтарь добровольно, это как-то противоречит всему смыслу жертвоприношений.

– А я нашла путь, который вообще никак не мешает моей совести, не делает меня хуже и не вынуждает использовать других людей, которым и без наших войнушек досталось. И я не буду с тобой воевать – запомни это.

Он задумчиво хмыкнул:

– Ладно, моя Любовь. Тогда вернись в мой дом, ты ведь вряд ли далеко ушла. Я буду ближе к вечеру. Попробуем играть по твоим правилам, это что-то новенькое.

Глава 21

Думала, что лучше погуляю по улице до вечера, а потом плюнула на желание сохранять видимость полной незаинтересованности и вернулась в квартиру Григория. Домработница, которая представилась слишком простецки – «теть Аней», силилась отобрать у меня тряпку и щетку, но потом сдалась. Не в ее возрасте воевать с молодыми и задорными за право получить главные жизненные призы.

Гриша вернулся к шести – и сразу с контейнерами из ресторана. Должно быть, придумал себе, что у нас романтическое свидание. Однако меня не отвлекал, а наоборот, иронизировал с теть Аней:

– Вот такая она у меня. Ничего с этим поделать не могу. Как думаете, это лечится? – он указал подбородком в мою сторону, пока я заканчивала натирать до блеска панели.

– Что вы, Григорий Алексеевич! – смущалась женщина, которая уже давно посчитала, что уборка закончена. – Это же такая редкость в наши времена – отыскать прекрасную хозяюшку. Люба, наверное, хочет произвести на вас хорошее впечатление – вот и старается!

Я глаза вверх закатила, но руку с тряпкой остановить не могла – пусть сначала панель заблестит, а уж потом я буду возмущаться оскорбительными предположениями. Однако Гриша сам парировал в самом лучшем ключе:

– Эх, если бы. Она рождена для того, чтобы уничтожать хаос. Я рожден, чтобы хаос сеять. И в наших отношениях пока не было ни единого момента, в котором она мечтала бы мне понравиться.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, Григорий Алексеевич!

И я подпела – дабы не забывались, что я здесь и все слышу:

– Мне кажется, вы преуменьшаете, Григорий Алексеевич!

Он пребывал в прекрасном расположении духа и тихо посмеивался:

– Заканчивай уже, моя Любовь. У меня на тебя большие планы, которые ты сама же недавно предложила.

– Еще десять минут…

Гриша перебил задумчиво:

– Во мне не было недостатков, присущих людям. Например, я не знаком с ревностью – глупейшим ограничителем, который торчит иголками в мозгах некоторых индивидов. Но теперь я начинаю с ней знакомиться.

– К швабре меня ревнуешь? – подколола я.

– Ко всему, что ты находишь более интересным, чем я. Этот мир стоило бы разрушить только затем, чтобы кроме меня у тебя не осталось забав.

– Как интересно звучит!

Я похвалила фальшиво, но сама покосилась на теть Аню, которая все еще мялась в проходе. Она и в разговоры вмешиваться не хотела, и явно не понимала даже части настоящего смысла, но и не знала, как уйти, пока я вроде бы ее работу выполняю, выполняю, никак оторваться не могу. Наверное, ощущала себя уязвленной – как если бы в ее профессионализме кто-то сомневался. Гриша проследил за моим взглядом, усмехнулся и выпроводил домработницу восвояси так, как сделал бы это до моих лекций о воспитании:

– А вам не кажется, что вы мне личную жизнь строить мешаете? Может, уже до вторника?

Теть Аня очнулась:

– Да, конечно, до вторника…

– И чтоб во вторник вы закончили до моего прихода. Лучший работник – это тот, чью работу я вижу, а самого его – нет.

– О, разумеется! Я, пожалуй, пойду. До свидания, Григорий Алексеевич!

– Раздери меня тьма, ну почему я все еще это вижу и слышу? В некоторых надо томагавками кидать, чтобы им быстрее шлось!

Не знаю, обиделась ли она. Или тоже, как сотрудники мармеладной фабрики, только внутри ему мучительной смерти желает, а вечерами просматривает поступления на счет и успокаивается. Я тут недавно всех спасать собиралась, но факт в том, что иногда люди обязаны и сами хоть немножечко спасаться.

Я же, заканчивая, отметила другое:

– Ты снова хамишь людям.

Но Гриша, развалившийся на стуле и водрузивший ноги на стеклянную столешницу, даже морщиться от моего упрека не собирался:

– Все потому, что я голоден, Любовь. Мне тут была обещана домашняя диета – я жду.

Убрала принадлежности под мойку, сполоснула руки, тяжело вздохнула, но заставила себя повернуться к нему и подойти.

– Ты прав. Давай побыстрее – перетерплю и освобожусь на сегодня. Лишь бы ты больше не трогал Татьяну или кого-то еще.

– Куда мы спешим? – он изображал удивление. – Сначала ужин… Нет. Сначала душ, потом ужин.

– Душ? – я решила, что он насмехается.

– Понятное дело. Я не ем людей вперемешку с моющими средствами. Если уж изображаешь жертву, так делай это качественно.

– Ладно! – я невольно начала злиться. – Но ужинать с тобой не буду! Ты, наверное, плохо слышишь – я не буду твоим врагом, но и другом не буду. Так что не изображай беззаботные отношения!

– Будешь, – мягко надавил он. – А если ты помрешь в процессе от слабости, мне потом еще и от трупа избавляться? Какой недолгий нейтралитет ты запланировала.

– Ладно! – повторила я, направляясь к арке проема. – Где тут у тебя ближайший душ? А, не надо, сама найду. Кстати, убери ноги со стола – я здесь недавно все вымыла!

Остановил меня его смех:

– О-о, как же я долго ждал этой фразы. Рад, что наконец-то сбылось. Но еще никогда бык не шел на мой алтарь месяцами.

Я развернулась и погрозила ему пальцем.

– Не смей называть меня предсказуемой!

– Что ты, дорогая! – он продолжал хохотать. – Я просто тихонько за себя радуюсь – вот все вокруг изменилось, а я нет, все еще умею прогнозировать события. Значит, остался порох, как говорится. Давай скорее, непредсказуемая моя, ужин стынет. Да и мир сам себя не спасет, как видишь, повсюду требуется твое участие.

Я подавила очередную вспышку злости – нечего открывать трапезу до того, как усядемся за стол. А чтобы спорить с Гришей, требуется сначала упасть до его уровня. Зато в душе намывалась как можно дольше. Пусть подождет!

Вот только когда вылезла из душевой кабины, обнаружила, что моей одежды на вешалке нет. Содрогнулась, ведь дверь я изнутри точно заперла! Но что ему замки, когда вокруг витает черная магия, а сам он – ее концентрация? Вместо моей футболки и джинсов я нацепила его штаны и рубашку – не уверена, что они находились здесь раньше, а не были принесены после. Вполне возможно, что таким образом он решил полностью изолировать себя от запаха не самой чистой одежды. Ну ничего, переживу. Хотя уже в мысли заползают сомнения, стоит ли распрекрасная Татьяна таких усилий.

Ужинали мы молча. Поглядывали только друг на друга: я с растущим страхом, он – с иронией. И я отчего-то хорошо представляла его эмоции: Зло уже ест мой ужас, ему ожидание нравится столь же сильно, как сам процесс. Вполне возможно, он не соврал насчет голода, но какое же удовольствие – наблюдать, как я борюсь с собой, сдаюсь ему, но делаю вид, что сдаюсь себе.

– У меня будет временной провал? – я разбавила тишину.

– А ты хочешь, чтобы был? – он выводил из себя тем, что отвечал вопросом на вопрос.

Значит, и мне можно поступать также:

– Твои жертвы хотели, чтобы он был?

– Жертвы… – повторил Григорий с усмешкой. – В чем же жертва, дорогая Любовь, если человек не помнит, что именно произошло? Это мой подарок им. Или, скорее, моя подстраховка от настороженности.

– Понятно. Во всем есть свой мотив. Процесс настолько ужасен, что людям лучше о нем забыть?

– Не терпится узнать? Тогда заканчивай быстрее со своим ужином – приступим к моему.

– Ой, я лучше еще добавочки положу. Можно? – я не дожидалась его разрешения, подтягивая другой контейнер. – А как все будет? Ты будешь орать на меня до тех пор, пока я не начну биться в истерике?

– Ни за что. Это самый примитивный перекус, на котором я жил много времени. Ты просто откроешь рот и позволишь мне вытянуть из тебя все, что вытягивается.

Я поежилась и хорошенько припомнила позу Елизаветы Николаевны – да, именно что-то подобное и происходило. Что же он там вытягивает, и как ощущает себя человек после, даже если ничего не может вспомнить? Если мне позволят выбирать, то я всеми руками и ногами за провал в памяти. Ну их, подобные кадры в уме держать.

Ждать дальше было бессмысленно, хоть очень хотелось. Но нервы все время тянутся и уже несколько минут назад начали звенеть. Подожду еще немного – и запросто начну биться в истерике лишь от фразы «Ну, поехали».

– Начнем? – он задал тот же вопрос, лишь слегка промазав мимо моих предположений.

– Начнем.

Я резко встала, с грохотом отодвинув стул. Решилась. И все равно зачем-то искала пути отступления:

– Вася здесь?

– Нет. Тебе нужны свидетели? Позвать? Можем сюда всех сотрудников фабрики пригнать – пусть смотрят, если тебя подобное возбуждает.

Гриша тоже поднялся на ноги и медленно обходил стол, предвкушая скорую расправу над загипнотизированным кроликом. Я покачала головой и спонтанно отступила.

– А амулет? Я тут подумала, что с амулетом мне будет проще – с ним все проще.

– Амулет? – Зло улыбалось хищно. – К сожалению, я его уничтожил. Мне не понравился эффект. Не для интерьера же такую красоту оставлять.

Врет зачем-то. Я прищурилась, но себя не выдала. То есть Григорий не знает, как я вышла из квартиры. Потом вернулась и положила проволочную штуковину на прежнее место, но он намеренно вводит меня в заблуждение – не хочет упрощать мне задачу?

Перехватил за талию, притянул чуть к себе, а потом неожиданно сильно рванул вверх и усадил на столешницу. Тут же приблизился. Как-то излишне интимно, если на мой вкус.

– Подожди секунду! – я приставила ладонь к его груди. Все, это точно последнее промедление, я вот прямо после него как возьму себя в руки, как зажмурюсь и больше не буду паниковать! – Я кое-что скажу напоследок! Точнее, повторю, чтобы нам обоим это было ясно. Я не хочу становиться плохой, но оставаться совсем в стороне не по мне. И я выбрала делать что-то для других. В этом и есть правда, с такой мыслью и умереть не страшно! Слышишь ты, монстр древний, я делаю это для других!

Мой последний крик заставил его усмехнуться:

– У древнего монстра неплохой слух, чтобы ты знала. А, ты это себе кричишь, чтобы не забыть? Хорошо, понял, не мешаю. Все, конец монологу? Не сжимай так колени, я собираюсь быть нежным. Блин, а пинаться зачем?

– Непроизвольная реакция организма на раздражение из окружающей среды! – послушно объяснила я.

– А вот Татьяна не пинается, чтоб тебе стыдно было.

Скрытую угрозу я уловила – не будет он соблюдать обещание, если я не соблюдаю. Потому сжала кулаки, плотно закрыла глаза, а рот, наоборот, открыла. Пусть творит свои мерзкие дела, лишь бы побыстрее.

Но Григорий не спешил, аккуратно придвинулся ко мне, положил руки мне на спину и с нажимом повел вверх, вынуждая меня еще приблизиться. Наклонился зачем-то сначала к шее, я лишь по вибрациям догадалась, что он бесшумно смеется. Носом провел по скуле и замер возле губ.

– Подумай о чем-нибудь очень плохом и медленно выдохни, – попросил едва слышно.

Вот оно что… Ему нужны отрицательные эмоции, могла бы и сразу догадаться. Но вредность характера – это тоже безусловный рефлекс. Потому страдающие котята из головы вылетели, будто их там никогда и не бывало, а взамен в мыслях возникало самое приятное: улыбка мамы, насупленный вид отца, когда я в столицу собиралась, пятерка на экзамене, Татьяна, которая очень неловко, но искренне обо мне заботится, вкус мармелада и новое чистящее средство, рекламу которого я недавно видела. Последнее вообще прибавило моему выдоху неуместного восторга.

Но Григорий продолжал смеяться:

– Кажется, у тебя не очень получается, моя Любовь.

– Просто у меня внутри слишком мало плохого, – я пожала плечами и снова открыла рот – жри, гад тысячелетний, жри новое чистящее средство! Вот бы оно оказалось действительно таким универсальным, как в рекламе чешут!

Я глубоко вдыхала и неспешно выпускала воздух, раз так приказано. Но на втором он коснулся моих губ, а приоткрытый рот не подразумевал границы. Да и руки напряглись, теснее впечатывая меня в мужское тело. Не сразу я среагировала, поскольку не ожидала. Но через пару секунд смогла дернуться и завопить вверх:

– Это еще что за насилие?! Ты с Татьяной так же себя вел?

– С Татьяной иначе. Зато глянь-ка – сразу нужное мне появилось. Продолжаем. А ты злись – очень вкусно злишься.

И он снова поцеловал, на этот раз я приложила усилия, чтобы не отталкивать. Наоборот, выпустила силу из мышц и позволила себе расслабиться. Раз уж я к таким ласкам не была готова, то в них самые острые эмоции и содержатся. Вот только Зло рождено с умениями разбираться во всех грехах – понятия не имею, чего он точно добивался, но в самом этом поцелуе хватало умения, чтобы ярость моя куда-то начала пропадать. А это проблема! Тут ведь очень спорный момент назревает, дорогой Гришаня: мы или продолжаем целоваться так же, или каким-то образом вспоминаем, на что именно надо было злиться…

Изменение моего настроения он не уловил – по крайней мере, останавливаться как будто не собирался. А я кто такая, чтобы останавливать того, кто целует так замечательно? А ласка становилась глубже, напряженнее, в ней уже концентрировался нарастающий грех – или он у меня в животе концентрировался? И руки не хотели останавливать его ладонь, уже заползающую под широкую рубашку.

Я так бы хотела нас обоих остудить, но у меня отняли это право – мужчина сам оторвался от моих губ, но не отодвинулся и продолжал ловить мои теперь сдавленные выдохи.

– Люба, мы можем продолжить здесь или в спальне.

Если уж давать самый честный ответ, то он будет таков: сначала здесь, а потом в спальне – два раза. И какого черта мы все еще в одежде? Но вредность характера неискоренима, потому я свой хриплый голос узнала, а вот смысл уловила не сразу:

– Мы не можем продолжать. Это еще не все?

– Все, если ты хочешь, – он с улыбкой отдалялся от меня. Куда, черт сексуальный? Вернись на место!

Судорожно поправила рубашку, хотя она и не открыла взгляду ничего лишнего – он все, что нужно, на ощупь изучал. Подтянулась, тряхнула головой, выбрасывая наваждение.

– Тогда я требую провала в памяти!

– Зачем? – Григорий будто удивился. – Такие кошмары помешают спокойно спать?

Помешают, но не кошмары. И казалось, что это-то он как раз превосходно понимает, потому и я на этот раз попросила, уняв гордость:

– Сделай провал. Ведь всем предыдущим жертвам делал.

– Чтобы они не придумывали объяснения необъяснимому. Но ты уже в курсе, с кем связалась. На кой хрен удалять несколько минут – чтобы ты и в следующий раз так же меня боялась? Или мне тебе последние два месяца стереть?

– А так можно было? – обрадовалась я. – Стирай! И потом сразу уволь, когда я на работу явлюсь – уволь меня, Гриша, иначе мою натуру не уймешь! Я, конечно, воин света, но это от безысходности – лучше б вообще ничего не знала.

– Какое интересное решение твоей проблемы. Но я-то все буду помнить, потому просто подведу историю к той же точке. Она неизбежна, хоть десять раз попытаемся повторить.

Он смотрел на меня веселыми глазами, и я не сразу сообразила, что не так… А когда сообразила, не смогла испугаться. Просто красный ему очень идет, именно этот оттенок – кровавая радужка, распускающаяся от расширенного зрачка неровной звездой. Иллюзия или сама спала, или он ее снял, желая посвятить меня в еще один пункт о себе. Я попыталась припомнить, какой цвет видела раньше, – и никак не могла. То был не его цвет, им же придуманный для конспирации. Намного легче вообразить на месте красного желтый…

– А можешь желтый? – возглас опередил мысль.

– Это не совсем от меня зависит, – он будто наслаждался моим любопытством и слегка склонил голову. – Увидишь желтый – значит, я задумал что-то хитрое. Черный – я спокоен. Красный – беги.

– Ничего себе, это так странно… Стоп! Но сейчас как раз красный!

– А я что сказал? Беги.

– Куда?

– Или в спальню, или от меня, полагаю.

Я быстро спрыгнула со стола и заозиралась, пытаясь представить, где в этом лабиринте найдется моя собственная одежда.

– Я тут вспомнила, что мне домой давно пора. В смысле, к Татьяне! Подвозить не надо – спасибо, что не успел предложить!

– К Татьяне для отчета? Ваш маленький орден все еще существует? Вы бы хоть фонарики прикупили, воины света, – подтвердил он, что в курсе вообще всех деталей моего бытия.

Я бежала по коридору, заглядывая в комнаты. Во второй увидела свои вещи на краю стола. Но это мне не мешало громко ругаться:

– Вася, ты конченый гад, понял? Предатель и ничтожество!

– Его здесь нет, не надрывайся так, – ответил Гриша из столовой так же громко. – Я его отправил погулять.

– Тогда передай ему, что он гад и ничтожество!

– Ага. Обязательно. Как он мог – вот так верно служить мне? Идиот, наверное.

– Придурок!

– Это ты сейчас о ком?

На провокационный вопрос я отвечать не стала – уже переоделась и отправилась к двери. Но перед ней замерла, вспомнив о трудности.

– Гриш, открой, пожалуйста.

– При одном условии – завтра мы снова встретимся здесь. Я согласен на сделку, если не буду сидеть на голодном пайке.

И, не дожидаясь моего кивка, распахнул дверь. Я вылетела в подъезд и помчалась по лестнице, не хотелось ждать лифта под смеющимся взглядом.

Вообще-то, ничего прямо ужасного не произошло, и незачем притворяться. Чудище наелось – и ладненько, с меня не убыло. Странно оно только наедалось, но это не мое дело. А я что? Просто человек со своими слабостями – и последняя, кто будет осуждать себя за слабости.

Все эти выводы были верными, вот только Татьяне я почему-то подробности рассказывать не захотела. Быть может, мне совсем немного было стыдно за собственные противоречивые эмоции. Или еще стыднее за то, что такой нейтралитет уже не вызывает мороза по коже. И не то чтобы у меня были причины для переживаний или самоосуждения, но вся моя жертва в подобном свете перестала выглядеть тем, что я себе представляла.

Глава 22

И ничего такого, что на следующий день я летела на встречу с Гришей в приподнятом настроении. А на каком камне выбито, что быки не должны ловить кайф на жертвенном алтаре? К счастью, хозяин был дома и в одиночестве, потому можно сразу приступать.

Но ему, как обычно, хотелось поговорить. Или поужинать вместе – возможно, эту важную мысль я сразу и упустила: даже Древнее Чмо может устать от собственного одиночества. Вот я и попыталась изобразить, будто никакого напряжения между нами и в помине нет:

– Как дела на работе, Гриш?

– Примеряешь на себя роль молодой жены, Люба? – он вновь усмехался.

– И правда, с чего я вдруг? Наверное, просто твоя работа совсем немного связана с местом моего трудоустройства? Потому повторю вопрос – как у нас обоих дела? Все идет по рентабельному плану?

– Идет, – ответил он, но с неожиданной серьезностью. – Но тебе ли переживать? Вряд ли ты потеряла бы работу, даже если бы фабрика неожиданно вылетела из моих рук. Добавить еще немного пустых слов или фунчозы?

Я устало вздохнула и пояснила назидательным тоном:

– Гриша, праздная болтовня делает человеческое общение более… человеческим. Я спрошу о твоих делах, ты спросишь о моих. Так мы качественно притворимся, что интересны друг другу не только как еда и голодный.

– Понял, – он смиренно принял аргумент. – Рабочий день прошел неплохо. Хотя какие-то трудности возникли. Не думаю, что это стоит наших с тобой тревог. Я оставил Татьяну в офисе – позвонит, если что.

– О, так ты решил перестать питаться Татьяной, зато загонять ее до смерти? Как мило!

– Мило – это то, что ты считаешь себя вправе меня отчитывать, моя Любовь, – он опять говорил расслабленно. – Выбрала себе миссию, так изволь переть по ней, не отвлекаясь на детали. Кстати о миссии, ну и как тебе на стороне Добра живется?

– Превосходно! – честно ответила я. – Ночью я спала как младенец. Такое нередко случается с людьми, у которых совесть чиста. Вот бы и тебе попробовать! У тебя никакого аналога совести не предусмотрено?

Гриша рассмеялся и уже в который раз ответил вопросом, переводя разговор в непонятное философское русло:

– Это так глупо со стороны людей – пытаться выбрать одно или другое, если самой природой в них заложены обе стороны. Ну почему ты никак не можешь понять, что добро и зло – одинаково кастрированны, если их абсолютизировать. И то и другое – тупики для развития.

– Как интересно об этом слушать именно от тебя, – я повернула к более интересной теме. – Сам-то выбрал одну сторону и живешь себе в тупике.

– Так я и не человек. Мне можно.

– Удобная позиция, ничего не скажешь. Так когда мы приступим к делу?

Он, разумеется, сразу уловил, какое дело я имею в виду – оттого-то и глаза, до сих пор черные, начали краснеть. И улыбка приобретала озорной оттенок.

– Прямо сейчас, если ты так спешишь.

А чего мне не спешить-то? Раньше начнем целоваться, как говорится, раньше закончим. Или не закончим – как пойдет.

Григорий встал и, в точности как вчера, начал медленно приближаться, обходя стол. Я сразу разволновалась, но пыталась этого не выдать – пусть жрет мои эмоции из первоисточника, а не с такого расстояния. Однако через два его шага из коридора раздалась мелодия – звонок сотового телефона.

Гриша замер, посмотрел туда, но не поспешил к мобильнику, а задумчиво нахмурился.

– Татьяна звонит? – предположила я.

И вдруг он рухнул на пол – просто свалился вниз мешком. Я вскрикнула и подлетела к нему. Хлопнула от души по щеке – и себя потешить, и в чувство привести. Но он не двигался и вообще не подавал никаких признаков жизни. Через полминуты я всерьез испугалась.

Какая-то новая игра? Изощренный манипулятор, возможно, уже уловил мои эмоции в его адрес и теперь решил надавить страхом? Дескать, что я почувствую, если его вдруг не станет? Не будет ли мне жаль?

Мне было не жаль, а страшно. Хотя бы от полного непонимания происходящего. Тело не было холодным, но каким-то совершенно безжизненным. Я снова хлопала его по щекам, звала по имени и пальцами открывала веки, заглядывая в глаза. С нарастающим ужасом видела совсем не красные радужки, а самые обычные, человеческие. И что подобное может означать?

Теперь и я бросилась в прихожую, чтобы отыскать недавно звонивший телефон, но он мог находиться в любом кармане нескольких висящих там курток и пиджаков. Потому я вынула свой и сначала решила проверить первую гипотезу.

– Тань, ты в офисе?

– Да, Люба. У нас тут, кажется, назревает катастрофа, – она говорила приглушенно и нервно. – Под катастрофой я понимаю совсем не конец света, а намного серьезнее.

– О чем ты говоришь?

– Так о наследничках! Сегодня позвонили, а теперь сами явились! Орут теперь в холле, ума не приложу, что я должна в этой ситуации делать.

– Чьих наследничках?! – я злилась от того, что эта образованная и логичная девушка решила именно сегодня выражаться косноязычно.

– Так Николая Николаевича, основателя фабрики. Уж не знаю, где их носило в последние два года, но они вроде бы в суд подают на незаконное присвоение права собственности… Григорий Алексеевич с тобой? Я до него дозвониться не могу! Он требовал, чтобы я сразу сообщила, если приедут – хотел на них своими глазами глянуть. Но они сейчас уйдут, потому что охрана дальше не пропускает!

Я обернулась на бездыханное тело, коротко вдохнула и очень напряженно проговорила – эти слова в мыслях еще не улеглись и уж точно не были готовы к произнесению вслух:

– Кажется, он умер… Тань, я ничего не понимаю, но, кажется, мы случайно победили…

– Умер?! – она так быстро обрадовалась, что меня тем смутила. – Я тогда резюме писать начну, пока компьютер не выключила! Ура! А ты бы бежала оттуда, чтобы тебя с трупом не связали.

С трупом… Само это слово пробило резким морозом.

– Гриша! – звала я отчаянно, уже не приближаясь. – Что с тобой? Вася! Ты здесь, предатель чертов?! Стукни чем-нибудь, если здесь! Да не злюсь я – обещаю! Стукни, придурок ненадежный, и я тебе ни разу не припомню, какая ты гнида! Нужен любой совет! Что в такой ситуации делает Добро: вызывает скорую или стирает свои отпечатки пальцев?!

Я замолчала, боясь пропустить такой желанный стук, но тишина была нерушимой. И она с каждой секундой раздавливала все сильнее. Но легкий шорох заставил меня снова уставиться на тело. А оно, как ни в чем не бывало, распахнуло глаза и легко село, заставив меня вскрикнуть.

– Извини, Люба, я ненадолго отлучился. Дела. На чем мы закончили?

– А-а?! – проголосила я, не в силах справиться с шоком.

– Дела, говорю. – Гриша поднялся на ноги и поправил одежду небрежным жестом. – Хотел увидеть лица своих новых врагов, а на машине бы не успел.

– А-а?! – мои реакции становились до тошноты однотипными. – Наследнички?

– Ты уже в курсе? – удивился он. – Повсюду шпионы, работающие на тебя, властная повелительница.

Ирония меня сейчас задеть не могла. Очень бережно приходя в себя, я постепенно приближалась к мужчине и пыталась разглядеть на его лице изменения. То есть это существо может запросто выскользнуть из тела и слетать по делам? Ха. Я ЭТО хотела побеждать? Да если даже с телом оригинального Гриши устроить какой-то смертельный инцидент, то существо даже не напряжется – просто займет другое тело и убьет очередного невинного. Слетать туда-обратно, в лица врагов запомнить – нет вопросов. Ух ты, какая же я молодец, что не объявила себя его врагом!

Я снова села за стол, чем несколько обескуражила Гришу – он-то вообще никакого стресса не испытал.

– А разве не настало время моего перекуса?

– Не настало, Гриш. Теперь еще больше захотелось праздно поболтать. Так какие у тебя проблемы на работе? Сейчас вижу, что ответ намного важнее, чем сначала казалось.

Он без пререканий занял место напротив и рассматривал меня веселым взглядом. Вот только слова его во мне никакой радости не прибавляли:

– Я был уверен, что после смерти Николая Николаевича все великолепно уладил. В смысле, я и уладил великолепно, но его двое сыновей ни с того ни с сего решили, что хотят со мной побороться.

– И чем это грозит? – вопрос был очень существенным, потому я говорила сдержанно, стараясь абстрагироваться от эмоций.

– Да ничем серьезным. Скорее всего, они собираются поднять тему о его невменяемости, хотя у старика просто было слабое сердце. Но им самим интересно, с чего вдруг вменяемый человек переписывает фонды на постороннего, которого едва знает.

Я с трудом перевела взгляд на его черные глаза. Вот мы, кажется, к сути и подбираемся.

– А у меня тот же вопрос, Гриша. С чего вдруг он так поступил? И как он удачно для тебя скончался сразу после. Картинка без угроз, шантажа или насилия никак не складывается. Лично я сомнения наследников Николая Николаевича разделяю.

Гриша смеялся над моим хмурым видом, но, к счастью, выбрал продолжать быть откровенным:

– Я здесь судья, моя Любовь. И я постановляю – невиновен! Ну, почти. Хорошо, расскажу тезисно. Первый этап моего восхождения был забавным, интересным, но коротким. Я начинал с бульдозериста. Освоился и сразу уволился, перебрался в столицу. Здесь испробовал несколько сфер. Как раз выбирал между криминалом и бизнесом – найди семь отличий, когда увидел вакансию технолога на мармеладной фабрике. Пришел, через месяц всем объяснил, что они в сравнении со мной яйца выеденного не стоят. Подставил всех спецов, которые могли бы перекрыть мне путь наверх. Через два месяца стал всеми руками и ногами директора. Собрал компромат на его детей, убедил, что они скорее ему глотку перегрызут, чем потянут его дело. Дождался, пока созреет и оформит передачу права собственности, а потом разозлился, когда Николай Николаевич не понял, кто теперь главный. Он моей вспышки ярости не пережил – и вот, я в шоколаде. В мармеладе, в смысле. Юридически все идеально, не волнуйся.

– Я волнуюсь совсем не о том, – покачала головой. – Я про наследников думаю. Ведь они правы! Ты получил фабрику манипуляциями!

– А когда меня волновала чья-то правота? – отозвался Гриша.

– И что с ними теперь будет? Ты убьешь их? – я боялась услышать ответ.

– Вряд ли до этого дойдет. Мы живем в прекрасное время, моя Любовь, когда прав тот, у кого юрист лучше. К чему ты клонишь?

Я знала, что прозвучит совершенно нелепо, но произнесла решительно:

– К тому, что ты должен им уступить – отдать то, что им и принадлежит.

Взрыв хохота я ожидала, и все равно вздрогнула. Но поспешила объяснить:

– Я не пытаюсь тебя переделать, Гриша!

– Пытаешься!

– Может, совсем немного… Но сейчас речь не об этом! Разве ты все еще не понял свою главную проблему?

– А у меня есть проблемы? – сквозь смех поинтересовался он. – Кроме того, что я все еще голоден, а ты пытаешься качать чужие права? Так это не проблема, моя Любовь, я терпелив!

– Нет же! – Я приподнялась со стула, чтобы смотреть ему в глаза и иметь шанс докричаться. – Твоя проблема – скука! Ты пока не хочешь высовываться – опять же спасибо фанатикам, но притом вынужден делать совсем примитивные для себя дела! И выход есть! – обрадовала я, хотя он почему-то радовался совсем другому. – Ты должен бросать себе вызовы – каждый день. Делать то, чего не делал раньше, выбирать такие пути, которые сопряжены хоть с какими-то трудностями!

Гриша перестал смеяться и уставился на меня. Вероятно, это означало, что хоть часть слов достигла цели, потому я продолжила еще увереннее:

– Гриша, я говорю абсолютно серьезно. Ты же сам назвал период от бульдозериста до директора забавным, но коротким. А дальше тебе было так же интересно? Только представь, что ты снова окажешься возле нуля – без всего, без денег заплатить даже за коммуналку, и тебе придется опять проходить этот путь.

– Ты ведешь к тому, что правильнее было сразу выбрать криминал?

Ой-ё, с таким ходом мыслей мы далеко не уедем.

– Я веду к тому, что пока ты занят интересными делами – тебе некогда думать о конце света! Твое существование и без него сделается интересным!

– Идиотская логика, Люба. Поднимать с нуля бизнес и дарить первому, кто захочет? Да так ни один разумный человек не поступает, даже прикола ради.

– А ты не человек! – напомнила я. – Ты сверхсущество в однобоком тупике. И тебе ли беспокоиться о том, что прослывешь гениальным дебилом? Зато только представь, как летишь на работу и понятия не имеешь, разоришься ли сегодня!

Он хмыкнул с непонятной задумчивостью:

– Что-то в этом есть. Какая-то кретинская болезнь – делать нерентабельное рентабельным, а потом выкидывать…

Я очень вдохновилась тем, что он хотя бы осмысливает:

– Вот-вот! Притом возьми не мармелад, а то, в чем ты ни хрена не смыслишь! Еще лучше выбрать сферу, в которой до тебя вообще сверхприбылей не было. Это казино, Гриша! Ты можешь превратить свое унылое существование в перманентное казино.

– Кажется, общение со мной плохо сказывается на твоих мозгах, моя Любовь. Это мое существование унылое? Да каждый хотел бы оказаться на моем месте и получить мою власть!

Я обессиленно упала обратно на стул, а ответила спокойно – без тени сомнения:

– Не каждый, ты очень ошибаешься. Лично меня жалость одолела, когда я впервые представила себя на твоем месте: победы без радости, грехи без ощущения счастья, вечное одиночество, потому что рядом никто не выдержит, и плюс к тому еще бессмертие – то есть эта тоска никогда не закончится. Даже для самых ужасных преступников отбывка когда-то заканчивается, но не для тебя. Ой, твои глаза опять краснеют. Голод?

– Злость! – выкрикнул он с непривычным раздражением. – Ты что несешь, уборщица?

– Свои идеи несу, – я на всякий случай немного испугалась. – А что не так?

– Все не так! Так я, по-твоему, бесконечный срок мотаю, а не наслаждаюсь существованием? Так со стороны выглядит? Тогда я сделаю тебе страшный подарок – поделюсь бессмертием. Посмотрим, как ты потом заголосишь!

– Вот уж не надо, – я вскинула руки. – Давай лучше поешь, да побегу я подальше. А то разговорилась тут.

Как раз кушать оно и собиралось, раз угрожающе направлялось в мою сторону. Я не отступала, как-то даже наоборот – хотелось поторопить. Но невольно отметила:

– Ух, какой у тебя взгляд стал! Кажется, я такая умница, что смогла разозлить Зло?

– Не то слово! – рыкнул Гриша и перехватил меня, отрывая от пола и прижимая к себе. – Как ты относишься к жертве через оргазмы?

– Положительно отношусь! – я уже случайно прижималась губами к его подбородку. Но тут же поспешила исправиться: – Вернее, отрицательно отношусь, от страха слова перепутала. Я буду пинаться и кусаться. Или так даже интереснее?

Надеюсь, что в его ушах это прозвучало без взвинченной надежды. Но Григорий усмехнулся, потащил меня куда-то, бурча:

– Да и черт с тобой. Иначе еще убью случайно, умницу такую, утром жалеть буду.

Он прижал меня к стене возле входной двери и нашел губы. Долго и мучительно то ли наедался, то ли наслаждался – я не уверена, ведь сама точно не наедалась. Потом внезапно выпустил из объятий, распахнул дверь и буквально выставил в подъезд. Захлопнул дверь перед моим носом – я смогла возмущенно простонать уже в нее. Но через секунду снова открыл – и всунул в руки куртку и обувь. Беспардонно и с подчеркнутым раздражением.

Скажу честно, обида пробрала до глубины души. А где мое обещанное? Зря, что ли, столько жути нагонял? И из-за чего так взбесился, интересно? Мое разочарование объяснилось просто: когда я с ним, когда принимаю удар на себя, он физически не может кому-то вредить. Как же я буду спасать невинных, если меня за порог выставляют, да еще и с таким видом, словно именно я здесь древний беспощадный монстр?

Но в себя я пришла быстро и отправилась домой. На самом деле, надо хорошенько подумать о том, что буду делать, если Григорий все-таки расправится с наследниками Николая Николаевича. Неужели смогу забыть и сделать вид, что меня подобное не волнует? Волнует – и еще как. Особенно волнует на фоне появившегося между нами притяжения, уж со своей стороны я не могла его отрицать. Вот только никакие эмоции не будут стоять выше элементарной человеческой порядочности – я начала испытывать приятные чувства только по той причине, что Гриша, даже на самый притязательный вкус, оставался со мной милым: легким в общении, оригинальным и внимательным, а червоточинки в его характере только добавляли безобидной остроты. Возможно, до меня просто очень медленно доходит, и я все еще не вполне осознаю, что связалась с отрицательным героем.

Глава 23

Я готовилась к семинару, но постоянно отвлекалась на мысли. Не реагировала на тихие стуки указателя на спиритической доске: два раза стукнет – минуту ждет реакции, потом снова, как будто завтра Вася будет выступать в институте с докладом. Но и я, кажется, прекрасно выступить не сумею… По-хорошему, предупредить бы сыновей Николая Николаевича. Объяснить, что в самом лучшем случае они лишь потратятся на юристов и суды, но обречены проиграть. А в худшем случае… Как объяснить посторонним разумным людям, что произойдет в худшем случае, если они связались с врагом без морали, совести, зато с неограниченными возможностями? Ему две человеческие жизни списать – это как мне лишний кабинет в офисе помыть. Да, кстати об офисе – мы так неожиданно сегодня с Гришей расстались, что я забыла предупредить о завтрашней смене и что не смогу явиться к нему – не потому, что условия сделки не соблюдаю, а из-за других обязательств. Перезвонить? Или все-таки дать возможность остыть после моей приятной компании?

– Да слышу я, слышу! – раздраженно выкрикнула в сторону тумбы. – Вася, ты окончательно обнаглел! Да, я сегодня орала, что за все тебя прощу, но вряд ли ты был там и слышал.

Призрак в ответ снова дважды ударил по доске. Я нехотя подошла ближе, включила лампу. Добро не должно носить в себе обиды, как делаю я, но у любого человека есть свои недостатки, потому я и начала с главного:

– Извиниться не забудь, Васек! Все-таки сложно простить того, кто о прощении не просит! Нет, я сразу догадывалась, что ты мерзкий тип, но все же рассчитывала на какую-то верность – пусть не ради меня, а ради общего дела.

Курсор задвигался, но писал Василий явно не слово «Извини». Однако нечто более серьезное, заставившее меня сразу сосредоточиться:

«Он здесь. Уже полчаса собирается тучей над твоим домом. Думаю, очень зол».

– Что? – я задрала глаза к потолку. – Тучей? Я всякий раз пытаюсь осмыслить его сущность – и мне разума не хватает! Он за мной наблюдает?!

«Нет, – ответил Вася после недолгой паузы. – Скорее всего, решает, обрушиться ли сверху, чтобы от всего здания мокрого места не осталось, или позволить тебе раздражать его дальше».

Я нервно сглотнула. А чего я такого сказала? Уж точно ничего более оскорбительного, чем плела раньше! Так это мне извиняться надо? Но за что конкретно? Вася решил продолжить, раз я определиться не могу:

«Ты большая молодец, Люба. Смогла сконцентрировать все его внимание на себе. Даже если не спасешь мир, то сделаешь все, что от тебя зависит. А это уже намного больше, чем делают многие».

Я нервно усмехнулась. Похвала не легла в благодатную почву, а как-то наоборот – породила желание подойти к окну и рассмотреть размеры черной тучи над домом. Вот уж радость я себе устроила, ничего не скажешь. Легко представилось, как в квартире Григория сейчас лежит бездыханное тело, а сам он не может определиться, до какой степени разрушения я его взбесила. Но это представление подтолкнуло меня к действию. Я схватила телефон и позвонила. Притом указывала на потолок, шепотом переспрашивая:

– Он здесь?

На первый вызов Гриша не ответил, но я набрала во второй раз. И только после этого Василий задвигал курсором:

«Улетел».

И почти сразу мой вызов приняли:

– Чего?! – рявкнул Гриша в трубку.

– Ничего, чтобы так кричать, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие. – Забыла предупредить, что завтра у меня смена.

– Я помню! Ты из-за такой ерунды отвлекаешь меня от дел?

– О, ты был занят чем-то важным, Гриша? Чем же?

– Искал в интернете благотворительный фонд! Выбираю, кто из убогих рассмешит меня больше – они и получат мой взнос за хорошее настроение! – соврал он издевательски.

Но я сделала вид, что яда в тоне не уловила:

– А-а, хорошее дело. Для тебя же. Надеюсь, будет интересно.

– А мне и без того интересно жить!

Я вначале скривилась в пустоту, чтобы в ответе недоверия не прозвучало:

– Я так и подумала. Спокойной ночи, Гриша.

– Спокойной… – отозвался он вдруг тише. – Спокойной, Люба. Увидимся завтра, если соскучишься.

Он уже был готов отключить звонок, но я зачем-то решила закончить на самой честной теме:

– Соскучусь, наверное, – заверила, пытаясь не начать волноваться. – Должна сказать, что давно не считаю наши встречи чем-то отстойным. Если вообще когда-то так считала. Мне интересно с тобой не меньше, чем тебе интересно со мной.

– Признание? – ну вот, и в его голосе наконец-то появилась привычная бархатная мягкость.

– Возможно, – ответила неопределенно, поскольку и для самой себя пока на этот вопрос однозначно не отвечала. – Просто хочу сказать, что не пытаюсь переделать тебя под то, что хочу видеть. Но не могу справиться с желанием увидеть в тебе то, что мне понравилось бы видеть.

– Очень грубая манипуляция, моя Любовь, – он и улыбаться начал. – Ты не победишь манипулятора манипуляциями.

– Выходит непроизвольно. Ведь я обычный человек со своими слабостями.

Я нажала на кнопку отключения первой.

Вроде бы немного успокоила. И сделала тот же вывод, который неоднократно приходил в голову: Гришу обескураживает простодушная искренность. Он отшучивается, юлит, но непроизвольно начинает улыбаться. А пока Зло улыбается – Добро может спать спокойно.

Снова медленно подошла к доске, раз Васе опять зачем-то понадобилось меня хвалить:

«Ты молодец».

– Хватит уже! – я вспомнила о раздражении. – Тебе теперь вообще веры нет, а вся твоя помощь – палка о двух концах! Беги, докладывай своему господину обо всем, что тут происходит! Не забудь добавить, что у меня завтра доклад, а я так переживаю, что об учебе думать не могу – интереснее-то данных обо мне сегодня не собрал!

Вася снова начал писать, но я перебила, поскольку до конца не высказалась:

– Место тебе в аду, Вася. Я это не от своего отношения говорю, а объективно! И все, что ты делаешь, – только оттягиваешь этот момент, ведь добавляешь себе новых и новых пятен, а не пытаешься исправиться!

«Мне нельзя туда».

Я все-таки уловила буквы, на которые он указывал.

– Нет, ты туда не хочешь. А это разные вещи!

«Нет. Мне туда нельзя, пока я не сделаю главное. Потому и ищу любые возможности. Я помогаю тебе, но очень боюсь, что Зло отправит меня в ад, потому помогаю и ему. А прежде мне нужно извиниться».

– Передо мной? – я успокоилась, поскольку дождалась того, с чего и должен был начаться сегодняшний разговор.

«Нет, перед мамой, – удивил Вася. – Я был сволочью».

– Вовремя осознал! – усмехнулась я. – И продолжаешь ею быть, поздравляю!

Но он будто моих реплик не слышал, а писал все быстрее и быстрее – я теперь замолчала, поскольку хотела уловить смысл, невзирая на пропущенные буквы.

«Я был сволочью, Люба. И готов пойти куда угодно. Но сначала мне очень нужно извиниться перед ней. Меня эта больная старуха постоянно раздражала. Соседка позвонила, когда мать откинула копыта. А до меня не сразу дошло. В какую-то секунду я понял, что не стало больше человека, который меня любил. Единственного за всю мою жизнь, кто меня любил, несмотря на то, что я был сволочью. Что в мире не осталось никого, кому не наплевать – буду я или нет. Тебе не понять, ты многим нужна. Но можешь себе представить мир, в котором ты вообще одна? Это хуже конца света».

Я со сдавленным горлом уточнила:

– И тогда ты повесился?

На этот вопрос Вася не ответил, да он и был риторическим. Я действительно подобного представить полностью не могла – если меня завтра не станет, то это огорчит многих людей, все они будут чувствовать, что в мире теперь чего-то не хватает. Но существовать в роли абсолютно пустого места для всех – это, наверное, невыносимое ощущение. Настолько, что проще в петлю залезть. Но еще хуже – уже после осознать, что это не конец.

– А ведь Гриша примерно в том же положении, – я провела легкие аналогии. – Может, он поэтому за меня так и уцепился – почувствовал мой интерес, ведь я тоже за него уцепилась с самого начала, и он захотел развить привязанность… вынырнуть из этой пустоты…

Василию психические проблемы Гриши были не так интересны:

«Я хочу только один шанс извиниться. А потом можно и в ад. Но для этого шанса я должен сделать что-то очень важное».

– Понимаю, – я устало поднялась и вновь отправилась к тетради – доклад все-таки следует закончить. – Лишь бы ты сам это понимал, Вась. При твоем подходе такого шанса не будет. Определись окончательно, на чьей ты стороне. Или хотя бы помни о том, что я-то имею шанс передать твои слова твоей бедной матери, если до конца своих дней буду поступать правильно.

Обернулась на шорох и не улыбнулась торжествующе от написанного:

«Я на твоей стороне. Всегда был».

– Издеваешься, что ли? Ты меня предаешь при каждой возможности!

«Просто поправляю твою стратегию. Если бы ты выступила против Зла – оно бы тебя растоптало. Сейчас же ты приблизилась к нему настолько, как никто до тебя. Спасибо мне».

Я вслух благодарить не стала. Однако во время учебы и еще полночи обдумывала его слова. Стратег чертов, возомнил о себе тоже! Но ведь верно: я пока жива и здорова, я все еще имею возможность хоть на что-то повлиять, и Зло мне это позволяет. Висельник-идиот, возможно, намного лучше разобрался в Грише, чем успела я.

Единственное, до чего я смогла додуматься: лучше не скрывать свои эмоции. Чем больше их – искренних и натуральных – тем ближе я подбираюсь к цели. Проблема в том, что цель до сих пор оставалась размытой.

Зато на следующий день, когда Григорий объявился в неубранном офисном коридоре, не стала притворяться и скрывать хорошее настроение:

– Ты здесь? Рада знать, что ты сам организовал встречу! Поделиться тряпками?

– Я бы с удовольствием, – отреагировал Гриша на мою приветливость широкой улыбкой. – Но отнимать у тебя грязную территорию – все равно что отнять у Татьяны помаду.

– Тоже правильно. Я тогда сейчас закончу, а потом начнем целоваться!

– Целоваться? – он смеялся в стороне. – Я-то называл это питанием!

Я подошла к нему ближе и уверенно чмокнула в губы.

– Называй как хочешь, разрешаю! Кстати, пока я работаю – рассказывай. Как дела на производстве?

Он не слишком горел желанием делиться со мной вещами, которые не считал достойными обсуждения. Но был вынужден – потому что я такая. Потому что у него на всем белом свете нет никого, кому подобные ответы хоть сколь-нибудь интересны. Оказалось, что дела идут превосходно. Наследники Николая Николаевича вроде бы все-таки решили подавать иск, но эта игра с заранее известным результатом займет уйму времени. А еще оказалось, что Татьяна посвежела, перестав быть регулярной подпиткой, – об этом я уже от самой Татьяны знала. Но сам разговор меня заинтересовал:

– Гриш, а почему я не чувствую истощения? Или еще слишком рано?

– Понятия не имею. – Он отходил на грязные участки, давая мне возможность все хорошенько промыть. – Но могу сделать предположение. Я питаюсь отрицательными эмоциями. Если их в человеке много, то они представляют собой часть его природы. И тогда он неизбежно начнет ощущать, что от него что-то отнимают. В тебе весь негатив – не главная часть твоего характера, потому тебе вроде как все равно.

– Подожди… – я замерла и уставилась на него. – А не потому ли Татьяна стала намного приятнее? Какими-то детскими переживаниями начала делиться, за меня беспокоится. Я-то решила, что от общения со мной, но на самом деле – от общения с тобой? Ты весь темный излишек съедаешь? Подожди! – воскликнула от нового осознания. – А не потому ли она тебе сразу так понравилась?

– Ты меня еще каким-нибудь благодетелем назначь, – он рассмеялся тихо. – Заодно повтори, как ее моей жертвой обзывала.

Да, в этом контексте слово «жертва» не совсем применимо… Но я вспомнила и о другом:

– Но общение с тобой пробуждает в людях черное! То есть ты сам порождаешь и сам же съедаешь? Циркуляция зла в пределах одного человека?

– Можно и так выразиться, – Гриша равнодушно пожал плечами. – И теперь, когда Татьяна посвежела, сможет снова только впитывать, а не избавляться. Чувствую, скоро твоя подруга сделается хуже, чем была до знакомства с тобой.

– Так это я виновата?! Хотела как лучше, а получилось как всегда?

– Благими намерениями, моя Любовь, – он наблюдал за мной веселым взглядом. – Вот это и происходит, когда вмешиваются в сложившуюся экосистему сделками, от которых я не могу отказаться.

Я вернулась к уборке, соображая. М-да, как же сложно быть доброй, не причиняя никому зла. Но Татьяна ведь функционировала уже на грани обмороков – и она имела право быть самой обычной высокомерной сукой. Каждый человек имеет такое право, это его выбор. Потому к так называемой «экосистеме» возврата не будет – и потому, что мне самой наша сделка нравится, и потому, что есть другие выходы. Например, Татьяне нужно все-таки уволиться. И вообще, следует создавать вокруг Григория постоянную текучку кадров, чтобы общение с ним ни одного человека не поменяло до неузнаваемости. Пробурчала себе под нос:

– Бизнес-карусель, которую я вчера предлагала, выглядит все более замечательной идеей. Легче тебя постоянно из офиса в офис перемещать, чем всех сотрудников вокруг…

– Заканчивай уже! – Я не поняла, к чему это относилось, но Гриша пояснил: – Коридор уже идеально чистый, а мне не терпится приступить к поцелуям.

– К питанию, ты хотел сказать?

– Называй как хочешь!

Я со смехом подхватила ведро:

– Еще твой кабинет остался, я его всегда на десерт берегу.

– Прекрасная идея, поспешим. Там будет удобнее.

– Ничего, что от меня порошком пахнет?

– Да пахни ты чем угодно.

Меня заводило и смешило его нетерпение. Но факт в том, что мне тоже хотелось побыстрее начать – даже немного больше, чем протереть пыль на полках, а это о многом говорит. В кабинете директора мы провели не меньше часа и почти ни разу друг от друга не оторвались. Я только на последней минуте матча осознала, что уже почти полностью раздета, а сопротивления в себе так и не обнаружила. Заставила себя – непонятно зачем – положить ладонь на его шуструю руку. Переходить к еще более глубокому питанию хотелось уже до дрожи во всем теле, но заодно было немного страшно – симпатия от одних поцелуев уже переросла в легкую влюбленность, а легкая влюбленность от близости вполне может перерасти в тяжелый страстный недуг. Смогу ли потом соображать так же разумно? А я вообще после знакомства с Гришей соображала разумно?

– Любовь моя, – Гриша прижался лбом к моему, тоже успокаиваясь. – Ты будешь моей?..

Я затаила дыхание в ожидании продолжения. Кем? Девушкой – так я уже. Женой – сильно сомневаюсь, что Зло ограничено любыми условностями. Любовницей – поглядите, я почти там, с задранной футболкой и стонами между поцелуями. Однако Гриша закончил странным:

– Секретаршей.

– Чего?! – опомнилась я.

– В случае если Татьяна уволится.

– То есть ты все-таки умеешь читать мысли?!

– Умею предугадывать самые очевидные. Будешь?

– Я вот сейчас подумала, что Татьяна может еще потерпеть! Всех не спасешь!

– Хорошо, – он рассмеялся мне в губы. – Тогда тебя домой или ко мне?

– Домой, – не без сожаления выбрала я. – Мне так нравится этот период чистой романтики, что тянула бы и тянула. Как ты любишь потянуть время перед трапезой.

– Нет. На самом деле ты боишься полностью потерять контроль, моя Любовь.

– Не без этого, мой Гриша, – ответила я. Выяснилось, что искренность дается мне намного проще всего остального.

И снова поездочка, после которой еще пару часов трясутся коленки. Он неисправим! Будет так водить – я буду влюбляться в него намного медленнее, чем могла бы!

Глава 24

Следует заметить, что встречаться с Григорием – довольно экстремальный вид спорта. Ему быстро наскучили рестораны и посиделки дома, а тихие прогулки по паркам и киношкам сразу не привлекали. Душа его – или ее аналог – рвалась куда-то вверх и желательно на большой скорости: он то и дело закидывал удочки то про опасные для жизни спуски на горных велосипедах, то про полеты на дельтапланах, воздушных шарах и просто с моста. Спасала меня пока еще не наступившая весна – чем я и прикрывалась. В конце концов, я-то на какой-нибудь воздушной дороге и обмерзнуть до смерти способна, не чета некоторым. Интересно, если наши отношения продлятся до лета, то какие у меня останутся отговорки, кроме безудержного страха, присущего каждому адекватному человеку?

Но общаться становилось все интереснее и интереснее, хотя бы потому, что мы по старой привычке не давали друг другу спуску и со взаимным удовольствием поддерживали перепалки:

– Гриш, а какие планы после конца света, если таковой произойдет?

– Понятия не имею. Потом и разберусь.

– А не боишься, что вместе с миром и тебя не станет? Ты ведь именно так и объяснял.

– Но ведь это тоже будет интересно. Хоть что-то новенькое – скучновато столько времени жить, ни разу не умерев.

Логика у него конкретно нездоровая, о чем я уже неоднократно сообщала.

– Так не проще ли самому коньки отбросить, не трогая мир? Или коньки совсем не отбрасываются? Я не тороплю, конечно! По крайней мере, до тех пор, пока мне наши отношения не наскучили.

– Ни разу не пробовал, – Григорий весело нахмурился. – Но сущности, равные мне, не уходят в закат в одиночку без катастроф вселенского масштаба – это тоже скучно.

– Боже, какой же ты эгоист!

– Дьявол, тем и горжусь.

Он отшучивался, разумеется, но нечто важное я уловила: Григорий еще до моих нравоучений не слишком-то держался за существование. Конец света ему интересен не сам по себе, а как абсолютно новое ощущение риска, которое неизвестно чем закончится для него самого. Именно об этом, но не так конкретно, я и думала раньше – он не человек, но содержит в себе то же человеческое подсознательное желание что-то преодолевать. Любой бы спятил, если бы каждый раз, кидая всё на карту, вообще не сомневался в исходе.

А вот бессмертие его – не такая уж безусловная величина. Оно что-то наподобие возобновимого ресурса со своими правилами эксплуатации: не будешь злоупотреблять – дни твои бесконечны, или что-то вроде этого. Детали мне удалось выяснить много позже и не в самых приятных обстоятельствах.

Как я и звучало в пророчестве, Татьяна снова постепенно зверела, но названивала так же часто:

– Ты чем там занимаешься с ним, Люба? Когда уже это закончится? Я устала ждать возможности прекратить общаться с необразованной девкой, наподобие тебя! Как будто у меня нет круга общения для моего уровня!

– Угомонись, Танюх. Нет у тебя никакого круга общения – ты ж настолько классная, что всех возможных друзей в радиусе километра лишней харизмой убиваешь. И я не сижу на месте – выясняю, изучаю и анализирую! Худо-бедно, но результат имеется, если у тебя за окошком не апокалипсис.

– Да ты просто спишь с ним, а не анализируешь! – сделала она почти логичный вывод и изменила тон: – Кстати, как он в постели?

– Никак, – я ответила после раздумий.

– Вообще?! – очень удивилась Татьяна. – Я-то думала, что он в этих делах разбирается похлеще, чем в мармеладе. Ну… если уж даже главный грешник никак, то чего ждать от обычных приматов?

– Никак – в том смысле, что я с ним не сплю, – пояснила я. – Не дошло еще до постели.

– А-а! – она будто чему-то обрадовалась. – Я так и знала! Его в тебе привлекло только то, что ты Чистильщица, но ничего женственного он так и не разглядел – неудивительно, поскольку в тебе этого и нет. Кажется, у кого-то снова появился шанс! Зайду в салон за новой помадой. Кстати, выясни по ходу дела, нравятся ли ему блондинки. А то я готова на некоторые уступки. Столько всего в жизни успела, но в старости даже нечего будет вспомнить, чтобы задумчиво краснеть…

– Иди ты, Танюх! В салон!

Вообще-то, этот вопрос и саму меня обескураживал, но я согласиться с Татьяной не могла – видела по Григорию, что он готов как раз на все варианты, если они сопровождаются моей компанией. Про секс он нередко шутил – у него вообще нет табуированных тем, но отчего-то, как раз после того, как мы уговорились называться самой настоящей парой, на этом не настаивал. Или даже избегал.

Тема была жутко смущающей, но через некоторое время я осмелилась ее поднять – иначе сама в сомнениях утону. Выбрала, правда, для этого место подальше от его квартиры со всем множеством спален в ней. Мы ехали в фонд помощи пострадавшим в авариях – и плевать, что сам Гриша согласился лишь только из желания «посмеяться над инвалидами». Пусть смеется, лишь бы не слишком громко и при огромном взносе. Мне вообще нравилась идея вершить Добро руками Зла.

И вот как раз когда очередная эпическая поездка закончилась на парковке, я вынудила себя быть храброй:

– Гриша, а почему мы все еще не спим вместе? Не то чтобы я собиралась, но ты так заманчиво расписывал…

Тон я задала ироничный, как показалось, но ответил он подчеркнуто серьезно:

– Потому что я хочу, чтобы ты любила меня, моя Любовь. А страсть – самая яркая, но самая примитивная и скоротечная эмоция. Идеальный способ обозначить быстрый финал, если твоя любовь еще не дозрела, чтобы его перенести.

– Ты так уверен, что я тебя люблю? – я вскинула обе брови.

– Еще нет. Но начинаешь. Ты четко делишь свет и тьму, чистое и грязное. Это твоя сила, но заодно и препятствие, ведь пока ты не собираешься стирать границы и просто поддаваться приятным чувствам. Потому и я не спешу.

Вот так щекотливая тема переросла в нечто более важное:

– А зачем тебе это нужно?

– Чтобы больше не быть одному. Чтобы ты захотела разделить со мной существование на тысячелетия вперед. Чтобы для моих действий всегда был какой-то зритель – уверен, это намного интереснее, чем выступать перед пустым залом. И пока ты будешь подкидывать мне эмоции, я обещаю не устраивать конец света. Заметила, как я дал тебе конкретную подсказку?

Я-то заметила. Но как-то уж слишком сложно и однозначно. А что произойдет, если мы через пару столетий разбежимся? Две скучающие бессмертные твари – для одного маленького мира слишком.

Ответила иначе, поскольку опасалась давать определенный ответ прямо сейчас:

– Ты очень точно повторяешь мысли нашего общего шпиона – Василия. Он ведь не выдержал как раз ненужности никому…

– Не смей меня сравнивать с этим придурком, Люба! Я намного, намного больше!

Улыбнулась ободряюще. Больше, конечно, сильнее и могущественнее, а движком внутри выступают почти те же самые примитивно-человеческие моторчики.

Интересно, а страсть я отнесу к чистому или грязному? Вот уж представления не имею, пока в полной мере не погружусь… Или пока Татьяна с новой прической и помадой не напомнит грешнику, что иногда можно и погрешить. Ожидание бывает приятным, но не в случае, когда оно перезатянуто. Насиловать мне его, что ли? Да уж, это была бы самая впечатляющая победа Добра над Злом за всю историю их существования.

На обратном пути сменила тему – точнее, вернулась к старой:

– Не придумал себе бизнес интереснее мармеладок?

– Мучаюсь между самыми нерентабельными отраслями: естественно-научная лаборатория, традиционные ремесла или организация уборки.

– Последняя мысль мне очень нравится! – не выдержала я.

– Не сомневался. Но плохо то, что это дело превратить в рентабельное очень просто.

– Ну тогда я как-нибудь сама, потом, – я не спешила расстраиваться. – Тогда ремесла! Вот и придумай, куда наплетенные лапти и соломенные корзинки реализовывать!

– Да для этого придется заодно и всю сферу туризма поднять. Я уж не говорю про села, где еще умельцы остались, ведь вся потенциальная рабсила там.

– Заодно и сельское хозяйство между делом подними. Глянь только, сколько тебе вызовов! Сплошные аттракционы, возрадуйся!

Григорий смеялся – как делал обычно при любых моих подбадриваниях в этом направлении:

– А ты меня будешь содержать, моя Любовь, пока я радуюсь и пытаюсь продать лапти?

– Нет, конечно. Зачем? В этом же весь смысл, Гриш. Бомжевать – это тоже приключение. А если тебе завтра не на что будет заправить машину, так вся столица с облегчением вздохнет. Я уж точно. Каждый вечер скрещиваю пальцы и об этом мечтаю!

Он в очередной раз сделал немыслимый поворот направо, от которого вся окружающая пробка пришла в состояние аффекта.

– Все еще не привыкла?

– Все еще человек!

Подвез Григорий меня до дома, а я сочла нужным пригласить его на чашку вечернего чая перед расставанием. Из кустов раздалось знакомое:

– О, молодежь! Глоток пива творит чудеса! Гриша, а ты почему перестал общаться с закадычными друзьями?

Они не были ему друзьями, тем более – закадычными. Но, глянув на меня, Гриша попытался ответить как можно вежливее:

– Просто в вас отпала необходимость. Теперь я за своей Любовью вблизи сам слежу.

– Как ты сказал – изнутри?

Я хмыкнула от того, как у всех свидетелей наших отношений мысли сходятся, но протащила Гришу за руку дальше, чтобы этот разговор не продолжался. Его-то ничего не смущает – у него даже вон какой-то план по влюблению меня имеется, не включающий интима. А у меня все стратегии рушатся через пару шагов.

Но в сердце зудело, оно хотело больше впечатлений и того самого экстрима, который мы с Гришей понимали очень по-разному. Или во мне взыграло темное, которое лишь иногда вырывалось наружу. Это не я, это природная сущность!

Но я сразу сняла свитер, оставшись в тоненькой майке.

– Жарко! – пояснила нейтрально.

Григорий сделал вид, что верит: любому тотчас становится жарко, когда на улице прохладно, а дома тепло.

Уронила блокнот, ойкнула, медленно, не забывая хорошенько прогнуться в пояснице, наклонилась. Он и этот намек пропустил мимо глаз – экий неповоротливый у меня кавалер.

– А может, по бокалу вина? – я об этом вообще у лампочки спросила, чтобы на мужчину не глядеть. – У меня где-то хранилась бутылка на случай праздника.

– А какой сегодня праздник? – наконец-то среагировал недоделанный Дон-Жуан, который только в россказнях выглядел впечатляющим мачо, а в реальности – вполне себе домашним, беззаботно попивающим чаек. – Твой день рождения, насколько знаю, через несколько месяцев, а мой… назначь любую дату, если не хочешь тем же вопросом интересоваться непосредственно у почившей или исчезнувшей Тьмы.

– Как же? – вспомнила я. – Взнос на благотворительность – хороший поступок, что можно считать прорывом! Такое дело необходимо отметить.

– Не боишься спиться? – прищурился он. – Вдруг я со следующей недели нацелюсь на регулярное бескорыстие?

– Ради такого прогресса я и спиться готова! – обрадовалась, но потом вспомнила о своих желаниях и сбавила тон: – Так что по поводу вина? Может, свечи зажжем? У меня от яркого света глаза устали.

– Люба, – он забыл о чае и теперь рассматривал меня, немного склонив голову набок. – Ты так нелепо меня соблазняешь, что я одновременно радуюсь и паникую – вдруг не выдержу.

– Кто соблазняет? – я возмущенно прижала руку к груди, но этого показалось недостаточно, потому еще вытаращила глаза. – Я?!

– Ты, – он отреагировал со спокойной улыбкой.

– Да с чего бы? – меня обидела его неуместная прямолинейность. – Свежим воздухом надышался? Ты же обозначил свой умный план!

– Моя Любовь, я умный, но не святой. Так что или продолжай, или вспомни о моем плане – он на самом деле логичен.

– Я-то? Да я тут вообще только гостеприимно жду, когда ты допьешь чай и отчалишь!

– Сработало, – Гриша встал и двинулся в мою сторону, не сводя с меня взгляда.

– Что именно? – заинтересовалась я, хотя и отступала.

– К черту разумные планы, моя Любовь, ты права. Не спеши раздеваться, я хочу сам это сделать.

Я растерянно крикнула в сторону темного коридора:

– Вася, ты тут? Явись, нам нужен посредник в переговорах – у нас явные проблемы со взаимопониманием! Гриш, возьми себя в руки.

– Можем начать и с этого, я вполне себе эксгибиционист, если тебя разогревают такие зрелища. Окей, беру сначала в руки себя, только не отворачивайся.

– Не расстегивай ширинку!

– Так и знал, что ты предпочтешь другой порядок…

В общем, я докукарекалась. Добудила то, чему было положено начало за несколько лет до моего вмешательства. Без одежды я осталась за считанные секунды – Древнее Зло определенно разбирается в любых застежках. Кухонный стол рухнул через неполную минуту – здесь все были готовы к этому этапу отношений, кроме непосредственно стола.

Началось все сразу не невинно, но показалось невинным по сравнению с продолжением. У некоторых явно продвинутая фантазия в подобных вопросах. Собственно, той ночью Добро несколько раз победило Зло. Зло уже под утро взяло последний реванш, но пригрозило Добру, что если последнее будет так развратно изображать сонливость, то Злу придется снова проиграть, чтобы потом два раза выиграть.

Успокоиться бы, ведь я убедилась, что Татьяна ошибалась. И все-таки в ту ночь я переключила наши отношения на другой режим. Теперь я уже не тянула Гришу в парк на свиданиях, а он перестал мечтать поплавать среди пираний – пока нам было интересно выяснять, нравится ли Добру больше быть сверху или снизу в этой замечательной войне.

Глава 25

То ли Гриша не такой мудрый, то ли в его плане был прокол, то ли мы вовсе не поспешили, а наоборот, ускорили. Близость с ним изменила меня за несколько дней. Очнулась я в какую-то из сред, когда собиралась в институт и ругалась:

– Тетради по аудиту нет, а сегодня лекция!

– Сгонять? – Григорий все еще потягивался в постели. – Дай мне ключ и восемь минут.

Я мотнула головой, один раз можно и без тетради обойтись, но только в этот момент будто бы проснулась посреди собственного сна. И когда все это успело произойти? Когда я практически переехала в его апартаменты, или он практически переехал ко мне, а сутки начали отсчитываться только утренними звонками будильника?

Отказалась, чтобы он меня подвез, как делал вчера и позавчера, отговорилась предстоящим сложным днем – будет лишним начинать его с автомобильной гонки. Но на самом деле я силой воли вырвала себя из бесконечного блаженства, чтобы глянуть на него со стороны и хорошенько подумать.

Влюбилась, конечно. А секс добавил влюбленности перца и седативов. Утонула в каком-то тумане, где даже на работу отправлялась в веселой компании, а сразу после уборки мы оба могли уже ни в чем себе не отказывать. Потеряла последние ориентиры… и случилось то, что Григорий предсказывал – видимо, его план все-таки оказался логичным. Я резко, будто уже прыгнув с моста, вдруг начала делить события на правильные и неправильные. С одной стороны, пока я рядом со Злом, у него связаны руки – мною. Для бесчинств времени не остается. С другой, разве хороший человек может влюбиться в того, кто убивал и собирается убивать людей, который даже не определился, с какой степенью жестокости будет усмирять законных наследников бывшего директора мармеладной фабрики? Запоздало, едва протирая после дремы глаза, во мне просыпалась совесть – вернее, врожденное стремление во всем неправильном навести порядок.

Впервые в жизни я ощутила, что думать бывает больно – начинаешь, и тут же накрывает несостыковками, душевными резями. Я Чистильщица, таковой и останусь. Но он Зло – нелепо полагать, что его сердце можно вычистить добела. Так и где поставить границу, чтобы не перестать быть собой… но пока и не разрывать ту связь, которая так приятно установилась и продолжает крепнуть?

В этой дилемме мне никто не мог помочь: Василий неизбежно хвалил, Татьяна неизбежно ругалась, сотрудники фабрики всем коллективом махали, издали завидев меня: они все еще не забыли, кто их босса случайно преобразил. И ведь правы, черт их дери! Я мимоходом навела кое-где порядок и тем возложила на себя неподъемную ответственность.

Мои изменения внимательный Григорий заметил почти сразу. Он несколько раз пытался вытянуть из меня, что происходит, но я шутливо уходила в сторону. В какую-то из пятниц твердо вознамерилась попросить о небольшом перерыве в отношениях – только для того, чтобы в разлуке самой очнуться и принять верное решение.

Но он за ужином неожиданно предугадал ход моих мыслей:

– Ты ведь не хочешь расстаться, моя Любовь?

– Я не… хочу, – произнесла неуверенно и так, что в ответе ответа как такового и не прозвучало.

– Кажется, кому-то нужно накинуть пару оргазмов, – он улыбался легко. – Сегодня я тебя свяжу – и не вздумай возражать.

Сначала задрожала от предвкушения, но через пару секунд заставила себя остыть. Ведь это и есть его способ решения любых проблем! Хмурюсь – на тебе оргазм. Трудный день – на тебе расслабляющую ванну, а потом оргазм. Плохая оценка за контрольную – на тебе смешные разговоры, заставляющие забыть обо всем, потом ванну, потом оргазм. И плевать на то, что так я еще больше погружаюсь в счастливое небытие. Хоть амулет надевай, честное слово, чтобы тошнота в мыслях исчезла!

Гриша продолжил спокойно, не выдавая, что его в моем состоянии тревожит:

– Видимо, ты все-таки начала делить на грязное и чистое. Может, я какой-нибудь гребаный пророк, а не Древнее Зло?

Я встала, забыв о потрясающей лазанье на тарелке, и заявила решительно:

– Точно, пророк. Потому сегодня я отправлюсь домой. Подумаю, где правильное, а где неправильное!

– А лучше оставайся, – он призывно улыбнулся. – Уладь с собой все дилеммы и начинай ставить мне ультиматумы. К примеру, ты мне минет, а я завтра утром собираю юристов и переписываю фабрику на наследников. Видишь, любую игру можно сделать интересной, стоит только захотеть.

– В том-то и проблема! – зашипела я. – Вижу, что от тебя всего можно добиться – угрозами, шантажом, уговорами или лаской. Но это не делает самого тебя лучше. Ты грязь, Гриша, по природе своей. И я была обречена тебя полюбить – для меня же не могло быть мужчины привлекательнее, чем с таким бардаком внутри! Это чистое чувство, абсолютно предсказуемое. Но оно не делает чище тебя!

– У-у, значит, нужно твои ультиматумы сделать более сложными…

Он не понимает, или только делает вид, поскольку имеет все основания полагать, что я прокричусь и сдамся, как десятки раз до того сдавалась. В порыве раздражения я забылась – подлетела к двери и, едва коснувшись ее, сумела распахнуть. Но не вылетела на свободу, а развернулась к мужчине, который остановился в проеме, и закричала, обвиняя:

– Видишь?! Вот об этом я и говорю! Это знак – во мне становится столько черного, что я твою идиотскую дверь без труда открываю!

– Это не знак, а показатель, – поправил Гриша. – Того, что ты сейчас очень злишься – на себя саму. За то, что влипла в такую грязь, которой раньше не знала, но и выдрать себя из нее не можешь. И к этому ощущению можно привыкнуть, моя Любовь.

– Ну уж нет, не собираюсь я привыкать! Тогда выход один – никогда больше тебя не видеть!

Я выкрикнула подобное от переизбытка нервозности, вряд ли пока всерьез полагала, что мне хватит духу. Но слова прозвенели, сотрясли воздух. Или этот грохот раздался уже не от меня?

Сильно вздрогнула, осознавая, что открытая дверь с размаху захлопывается, а меня относит назад ветряной волной. В страхе обернулась вновь, уже ожидая разглядеть на лице почти всегда спокойного Григория всплеск ярости.

Ошибки не было – он словно даже побледнел, медленно приближаясь ко мне, а черные радужки глаз расплывались острыми лепестками и с каждым шагом краснели. И это была не известная мне страсть, а буря.

Я снова бросилась к двери, но не успела даже коснуться – Гриша перехватил меня за плечо и развернул, с силой прижимая спиной к поверхности. В такую эротическую игру мы тоже играли – весьма замечательно, но вот именно в этой сцене не содержалось ни капли чувственности.

– Кажется, придется форсировать события, моя Любовь, – угрожающе произнес Гриша мне почти в губы. – Интересно, бессмертие сдвинет твои приоритеты в какую-то сторону? Безусловно! – он ответил сам себе.

А я испугалась:

– Не смей! Я уже говорила, что не хочу!

– А я вижу, что ты сводишь себя с ума. Так не правильнее ли не оставить тебе выбора – тогда сможем сходить с ума вместе…

Отбиваться и кричать было бессмысленно. Но через пару секунд я вообще перестала отслеживать происходящее – он начал как с поцелуя или своего питания, но потом вынудил меня ловить уже его выдохи, не оставляя права выбора. Я визжала, царапала ему лицо, пока не утонула в невозможности, но и энергия куда-то пропадала – черного внутри становилось так много, что оно не вмещалось, потому съедало все мешающее. Перед тем, как потерять сознание, я определенно смогла выдавить слово «Ненавижу».

Очнулась в одной из спален, медленно огляделась – вот именно здесь мы еще и не успели побывать в поисках разнообразия. Почти сразу накатили слезы, но я попыталась зажмуриться и заново осознать.

Бессмертие может быть подарком, бесспорно. И, вполне вероятно, когда-то я сама бы о нем попросила – даже представляю эти формулировки: «Хочу быть с тобой вечно, милый. Да к тому же у тебя такой дурной характер, что с моей стороны будет преступлением оставлять тебя без присмотра…» Но гигантская разница в том, прозвучало мое желание или нет. В моем случае произошло настоящее насилие – оно именно таким и было, если вспомнить, что я из последних сил сопротивлялась, а он продолжал. Давно зная, кем он является, я впервые увидела подтверждение – Древнее Зло делает то, что хочет. Он даже любить будет так, как удобно ему.

Гриша оказался рядом – я чувствовала, хоть на него и не смотрела. Заметив, что я уже в сознании, начал монотонно инструктировать:

– Скоро привыкнешь, моя Любовь. И простишь, поскольку поймешь, что я сделал самый правильный выбор за нас обоих. Мы любим друг друга, поскольку противоположности притягиваются. И по этой же причине никогда друг другу не надоедим.

– Нет, ты просто эгоист, – равнодушно заметила я.

– Пусть так!

– Пусть, – согласилась, поскольку стало вообще все равно. – Просто эгоизм к любви не имеет никакого отношения. Но продолжай говорить – хоть самому себе будешь казаться древним мудрецом.

Он усмехнулся – показалось, что невесело. А у меня внутри на самом деле все приходило в видимость порядка. Ну, решили за меня, и что? Зато у меня теперь есть ресурс когда-нибудь отплатить тем же. Сейчас я получила возможность не только смириться, но и пережить больную любовь этого больного существа, в котором все неправильно. И про эгоизм подумать хорошенько – быть может, даже какую-нибудь диссертацию на эту тему защитить. Сто диссертаций. Я же теперь во времени не ограничена.

– Чувствую истощение, – призналась без лишних эмоций. – Там от ужина что-то осталось?

Он так вдохновился спокойным разговором, что унес меня в столовую на руках, а кормил с восторгом, будто собственное дитя, – спасибо, что не с ложечки.

Я через полчаса окончательно отдышалась и даже начала проявлять любопытство:

– То есть меня теперь убить невозможно?

– Возможно – все-таки ты рождена человеком. Твое тело сделалось бессмертным, но при очень большом рвении от него можно избавиться, а сознание уничтожить заклинанием – отправить твою душеньку туда, где ей место. Будешь осторожна – никому и в голову не придет разносить тебя частями в разные концы света.

– Здорово как, – безрадостно отозвалась я. – В крайнем случае буду знать, чем закончить, если заскучаю.

– Не заскучаешь, если останешься со мной, – пообещал тот, которого лично я считала умирающим от скуки. – Слушай дальше. Бессмертие исчерпаемо, им следует делиться бережно и с большими временными промежутками, чтобы оно успевало восстанавливаться. И никогда, ни при каких обстоятельствах не делись им с умершими или теми, кого уже не спасти. Последние уже в списке Смерти – она отступится только на время их жизни, но за счет твоего бессмертия. Выходит очень неравная сделка, хотя Смерть имеет право устанавливать свои правила.

– Умершими? – это меня окончательно обескуражило. – А как же тело?

– Тело – дело наживное. Даже самая слабая душонка, выдернутая у Смерти, может найти себе готовое тело – вон сколько людишек каждый день помирает, но только потому, что они в списке стоят на первых строчках. Ей души нужны, а тела она вполне готова оставить в покое – все равно ждать недолго, несколько десятилетий для нее не срок.

– Как это все муторно, – я даже не пыталась изображать буйную радость.

Но Григорий все равно вдохновлялся моим интересом и терпеливо отвечал на все вопросы – с его точки зрения, он сделал мне неоценимый дар, но непременно был обязан добавить правила эксплуатации, дабы нас обоих обречь на вечное счастье.

К вечеру я все-таки собралась домой, объяснив:

– Переварю все без тебя. На вечный твой эгоизм ведь тоже надо настроиться.

– Моя Любовь, ты…

Я перебила:

– Не дави, моя любовь, ты уже передавил. А натрахаться еще успеем – не приелось бы. Чувствуешь, у меня даже лексикон твоим делается?

Он, к счастью, не настаивал. Хотя это ведь тоже часть манипуляции – Гриша прекрасно понимает, что правильнее теперь дать мне остыть. А уже после, готовенькой и голенькой, вернуться в его объятия без претензий и сомнений. Но я была потрясена – даже не тем, что произошло, а как это произошло.

Глава 26

Я и остывала, но так, как умела. Скрежетала зубами, рвала на себе волосы и пыталась отыскать возлюбленному хоть какие-то оправдания. Мы все в каком-то роде эгоисты! И если нуждаемся в ком-то, то мечтаем, чтобы он всегда был рядом – пусть хоть единственным зрителем в театре одного актера. Приживусь, приспособлюсь, не сахарная. Вот про детей забыла поинтересоваться – они у меня могут быть или на фиг уже детей, раз я вся из себя такая непобедимая? А не буду ли я становиться все хуже и хуже? Буду, конечно, это неизбежно: если нет никаких ограничителей, со столетиями любую мораль сотрешь, лишь бы хоть что-то интригующее испытать.

Василий, будучи свидетелем моих терзаний и размышлений в воздух, пытался поддержать:

«Он звонил юристу. Собирается передавать фабрику без суда. Он задабривает тебя, Люба. Показывает, что теперь ты сможешь совершить много добрых дел, пока не станешь курвой. Или он их совершит, чтобы поднять тебе настроение».

Мне и это не помогало справиться с апатией – до сих пор тошнило от воспоминания, как Гриша прижал меня к двери и не обращал внимания на протесты. Мой возлюбленный, мой любовник, мой самый классный собеседник показал себя в полной красе – и ведь знал, что я не из тех, кто способен просто принять какой-то выбор, если в нем есть грязь! Вася продолжал утешать:

«Ты можешь требовать от него хороших дел. Он хочет видеть тебя на своей стороне, и такие уступки для него мелочи!»

Я угрюмо ответила:

– Похоже, бессмертие сделало меня мудрее, Васек. Оно все покрыло неоднозначностью. Вот например, это дело, которое казалось кристально ясным: теперь фабрику будут возглавлять люди, не имеющие ни малейшего представления о бизнесе. Или, по крайней мере, точно не такие же конкурентоспособные, как Гриша. Все его подчиненные получали высокие зарплаты – и он мог это позволить, поскольку рентабельность зашкаливает. Из-за его продвинутых вкусовых рецепторов! В воду не надо глядеть, чтобы понять – дальше так же не будет. Гляди-ка, Васек, я сделала хорошо для наследников, но плохо для сотрудников…

«Не хорошо и не плохо, а справедливо», – вынес вердикт Вася.

– В том-то и дело, – я горько усмехнулась. – Любое «хорошо» – для кого-то «плохо»! Кто я такая, чтобы нести ответственность за каждое решение? Какой-нибудь гребаный направитель истории? Сильно сомневаюсь. Мир должен течь сам – как раз за счет плохих и хороших решений всех, а не избранных.

У Васи закончились аргументы:

«Слишком много думаешь. У меня уже башка трещит».

А через три дня до меня дошло. Я из института просто летела домой, задыхаясь от нетерпения.

– Вася, ты здесь?! Я знаю, что делать! – от переизбытка накатившего восторга я не могла усидеть на месте. – Знаю, что сделать правильное – где навести порядок! Вася, стучи быстрее, ты срочно нужен!

Он оказался рядом и попытался что-то написать, но я скинула спиритическую доску на пол, лишая его права голоса, пока не выскажусь:

– Встань перед моим лицом! Я буду выдыхать бессмертие в тебя. Если получится, то сразу же ищи человека, который только что умер! Я вообще перестала понимать, где черное, где белое, но это определенно хороший поступок. Не знаю, сколько отведет тебе Смерть после, но я хочу тебе дать шанс дожить еще одну жизнь, перестать быть козлом, заслужить право встретить на небесах мать и сказать ей все, что так долго хотел сказать!

Деревянный курсор задвигался прямо по линолеуму, но я не стала оборачиваться:

– Возьми этот шанс, Вася, и используй его как надо! Я как придумала это – у меня душа сразу на место встала. Потому что подобное – и есть Добро, понимаешь? Простить кого-то до самопожертвования и прожить свою короткую человеческую жизнь без боязни того момента, когда окажусь в верхней строчке Смерти! Бессмертия не существует – оно обрывается или концом мира, или непроходимой скукой! Ты передо мной? Я, Чистильщица, прошу тебя поучаствовать в своем же спасении!

После этого зажмурилась и начала активно дышать вперед: короткие вдохи и длинные, проникновенные выдохи. Минут через пятнадцать почувствовала себя полной дурой. Собственно, и сама процедура мне не до конца была ясна, и решения Васи я так и не узнала. Но еще почти час стояла с открытым ртом и дышала. Если Григорий снова висит тучей над моим домом и наблюдает, то он рискует умереть со смеху до конца своего бессмертия.

Спиритическая доска отвечать мне не хотела, потому пришлось вспомнить о том, что я снова человек со слабостями, и отправиться готовить ужин. Но настроение, так долго лежавшее на дне, выправлялось. Даже если не удалось, само это решение – бескорыстное, сострадательное – говорило о том, что я обязательно найду такой путь, который будет безупречно чистым.

Гриша позвонил через неделю после последней нашей встречи:

– Все еще размышляешь, моя Любовь? Обычно ты быстро справлялась с осознанием.

– Нет, Гриш, не размышляю. И, кажется, готова снова с тобой встречаться. Как насчет прогулки в парке?

– Па-арк? – недовольно протянул он. – Я так сильно соскучился, а ты намереваешься мучить меня весенним парком?

– Нет, я намереваюсь научить тебя ловить радость от всего, что есть замечательного вокруг! Свободен в субботу? Ты уже безработный или только готовишься?

– О, то есть шпион к тебе окончательно переселился? Мило. Он совсем страх потерял – передо мной больше не отчитывается.

Я закончила разговор чем-то нейтральным, а про себя отметила, что Гриша озаботился пропажей Васи. Но Вася и у меня уже несколько дней не показывался – я звала и не получала ответа. А из того вытекало сразу два следствия: эксперимент с Васей скорее всего оказался удачным – и теперь призраку незачем держаться могущественного товарища, а сам Григорий не знает о том, что я сделала. И отлично – лучше ему не знать, тогда я успею совершить еще много добрых дел его руками. Плюс смогу снова раствориться в счастливой влюбленности: я всего лишь человек, потому мне необходимы человеческие радости и страсти. Но внутреннюю дилемму – как так можно относиться к тому, кто показал свое истинное «я» – разрешила просто: ультиматумы, ласки и уговоры все еще можно направить на благо.

Свидание, кстати говоря, прошло прекрасно – как в старые добрые времена, когда я еще была погружена в собственную беззаботность. Началось оно в парке, продолжилось в кафе, а заканчивалось несколько раз подряд – то в парке, то в кафе, то в спальнях по очереди. Очень легко не думать, когда думать не дают.

– И куда он делся? – вопрошал Гриша за завтраком, который сам же приготовил. А я не могущественное нечто, способное противостоять подобному искушению – есть самое вкусное из возможного. Интересовался Григорий о Васе, и далеко не в первый раз, просто мне удавалось постоянно уходить от темы.

– Ты без домашнего питомца соскучился? – я подкалывала. – Зачем он тебе – за мной следить? Так я тут сижу – следи.

– Да нет… просто странно. Крутился постоянно здесь, скотина назойливая, и исчез.

Я искоса глянула на него. А может, у Гриши такая форма привязанности? Хотя о чем я? Нет у него никакой привязанности ни к кому – только эгоизм: я приношу ему радость, потому я обязана быть рядом; Вася приносил некоторую пользу, потому и он должен вертеться поблизости. Невольно тяжело вздохнула, хотя пыталась в последние дни отгонять от себя эти неприятные мысли, которые все равно ни к чему не приводят. Но Гриша подобные выдохи не пропускает – он прищурился и продолжил:

– И это не единственная странность, моя Любовь. Например, ты теперь менее уязвима к травмам, а любые повреждения должны заживать буквально на глазах…

– О чем это ты? – я нахмурилась.

– О засосе на твоей шее. Возбуждающе выглядит.

– Так это ты оставил! – возмутилась и подтянула ворот рубашки чуть выше. – Совести нет! Мне в институт завтра в водолазке идти?

Он ответил с легкой улыбкой:

– Проще найти водолазку, чем у меня совесть.

Мне осточертела эта тема, да и не хотелось его еще сильнее насторожить, потому отодвинула опустевшую тарелку и встала:

– В общем, вы тут сами с отсутствующими рудиментами разбирайтесь, а мое сердце требует развлечений!

– Опять в какой-то комнате убираться? – сразу догадался Гриша. – Люба, ну хоть иногда бери себя в руки. Я домработнице за это плачу!

– Ей плати, а меня удовольствия не лишай! – распорядилась я. Но в арке обернулась и добавила: – И не ищи Василия. Он меня всегда раздражал – и если сгинул, так только лучше.

– Как прикажешь, душа моя!

Последнее прозвучало иронично, но если разбирать досконально – а при уборочке всегда получается именно досконально – то он впервые назвал меня так, вместо обычного «моя Любовь». Но в этом есть смысл, который сразу не уловить: у этого древнего эгоиста нет души и совести, но сама я, мое мнение, отчасти такой недостаток компенсируют. Вот только что получено очередное доказательство: он не будет искать Василия и тем самым предоставит ему некоторую свободу, плюс монетка в копилку добрых дел.

– Люба, – Гриша позвал минут через двадцать, когда я с удовольствием протирала пыль на полках в самом дальнем кабинете. – Что тебя беспокоит? Или иначе – каким количеством карат можно перекрыть твою обиду?

Я вначале заставила себя улыбнуться, лишь затем повернулась:

– Кажется, ты меня по привычке с кем-то путаешь, дорогой? Все пройдет, только продолжай быть милым.

– Но я вижу, что стоит мне только на несколько минут оставить твои рецепторы без раздражителя, как ты погружаешься в какие-то грустные мысли. Поиграй со мной в психолога – вытащим все наружу. А потом, если хорошо справишься, я поиграю с тобой в гинеколога.

Усмехнулась и качнула головой:

– Все в порядке, Гриш. Это я тебе как психолог утверждаю – нельзя изменить человека, он может измениться только сам. Мне нужно время к этому привыкнуть.

– Я меняюсь! – заверил он, но я ни на грамм не поверила. – Открой глаза, моя Любовь, я переписываю собственное прибыльное производство проходимцам! Я слил хренову тучу денег на инвалидов, которым ничем не поможешь!

– Молодец, – похвалила я без азарта. – Но все эти действия никак не связаны с бескорыстным самопожертвованием. В тебе его просто нет и никогда не будет. Ты ведь умный, не заставляй меня объяснять, дай время привыкнуть.

Он грязно выругался – как сплюнул себе под нос. Я не прислушивалась, но все равно уловила, в каком именно гробу он видал самопожертвование и прочие идиотские штуки, придуманные людьми, чтобы ощущать себя значимыми. А он, мол, значим сам по себе – для существ его уровня все эти финтифлюшки ни к чему. И если я продолжу его упрекать, то он снова начнет планировать конец света – вот тогда-то я и осознаю, что была не права.

Просто молча пожала плечами – дескать, я ведь не упрекаю, он сам это придумал зачем-то. Будь он человеком, то психолог на моем месте решил бы, что Гриша сам себя за что-то упрекает.

Нецензурная тирада была бесконечной – он вообще в этих делах умелец, каких поискать. Хороший навык, пригодится в реализации лаптей позже. К моему облегчению, эпический спич был прерван звонком его сотового. Услышав знакомое имя, я заинтересовалась и отложила тряпку, проследовав за ним в коридор.

– У Татьяны что-то случилось? – полюбопытствовала я, когда он закончил разговор.

– Ты у нее случилась! – ответил он непонятно, но смилостивился и решил объяснить: – Она должность наверняка потеряет – новым владельцам старая секретарша не нужна. Просит меня взять ее с собой – в ремесло или куда я теперь подамся. Давай, моя предсказуемая Любовь, начинай говорить, что я обязан это сделать, чтобы ты улыбалась. Как я могу не пристроить твою подружку, верно?

Я то ли скривилась, то ли улыбнулась – в общем, вышла та еще гримаса. Дело в том, что Татьяна со мной перестала разговаривать. Сразу после того, как я сообщила ей о «подарке». Дальнейшее пересказать не успела, поскольку она не брала трубку. Но это вряд ли бы ее умаслило. Татьяна попросту не могла пережить новости, как мне, всей из себя недостойной, вручили такой презент. Она-то и умом, и внешностью посолиднее, ан нет, пролетела в лотерее. И звонит она теперь Григорию не потому, что отчаянно боится остаться без рабочего места, – наверняка все еще теплит надежду и себе подобный куш отхватить.

Потому я и ответила как можно равнодушнее:

– Делай, что хочешь, Гриш. Татьяна точно не пропадет, ее на любую вакансию с руками и ногами оторвут. Но если лапти пойдут неплохо, то не забывай, что она моя подружка.

– Злостная манипуляторша! – обрадовался Григорий, быстро забыв о плохом настроении.

Вот так мы теперь и сосуществовали – самый настоящий военный нейтралитет, к которому я так долго шла. И расстаться сил нет, и мир бросить без присмотра совесть не позволяет, но все отношения строятся по правилам грубого диктата – с волками жить, как говорится. Особенно с волками, которых невозможно взять и разлюбить.

Глава 27

Весна всегда добавляет чувствам остроты – мы все-таки животные, как и выражается Гриша, у нас внутри тоже распускаются зеленые листья или гормоны. И невозможно не наслаждаться бытием, особенно когда жизнь полная. Ее полноту я осознала сразу после того, как перестала себя гнобить и застыла в ощущениях. А что еще для счастья нужно? У меня интересная учеба, интригующий и непредсказуемый во всех вопросах любимый нечеловек, самая потрясающая на свете работа – новым владельцам хватило ума не увольнять всех сотрудников, они даже Татьяну лишь попросили переместиться в экономический отдел, подчеркивая тем, что не очень понимают решение ее бывшего босса, а оттого не особо доверяют и его секретарше. Переместиться-то она переместилась, но явно не была довольна подобной перестановкой – ей не по статусу сидеть среди простых смертных и заниматься тем, чем может заниматься любой хилый выпускник замшелого МГУ… Татьяна все еще со мной не разговаривала, потому эти новости я узнавала от самого Григория или от уборщиц во время смен.

Гриша меня все еще продолжал веселить. Например, он, древнейший и опаснейший, в некоторых вопросах вел себя как ребенок: просчитывая стратегии на сто шагов вперед, он никак не мог понять значения слова «экономия». Что это вообще? Зачем? Я со смехом намекала, что его лопающиеся от переизбытка банковские счета когда-нибудь иссякнут – а при его образе жизни это произойдет скорее, чем с любым другим, и вот только тогда он осознает глубинный философский смысл слова «экономия». Но Гриша не умеет бояться – он только потирает руки и пересматривает стратегии на сто шагов вперед. Я разучилась пугаться вместе с ним, за компанию. Есть такие личности даже среди людей, которые и на необитаемом острове найдут себе Пятниц в качестве рабсилы и отгрохают замок, а у Гриши в крови содержится ген обеспечивать себя излишками и благополучием – он, кажется, не пропадет, когда все вокруг пропадут. Немного жаль, на самом деле, ему для настоящей человечности и не хватает капли уязвимости.

Но само это мировоззрение меняло и меня – появлялась уверенность, что без исключения любую мечту можно взять и сбыть. А отговорки, наподобие «мои родители не помогут с первоначальным капиталом» или «звезды с неба хватают только звезды», звучали уже и в моих собственных ушах лишь отговорками.

Разумеется, я не могла не задумываться, что буду делать, если Гриша совершит что-то немыслимое, но со временем расслаблялась, поскольку он пока оставался демонстративным паинькой. Я не обманывалась на этот счет: его суть не изменилась, просто на данном этапе жизни эгоизм требовал именно такого поведения. Он почти случайно нашел Чистильщицу для Хаоса и наслаждался тем, что позволяет ей ощущать видимость чистки. Я не выносила этими тревогами мозги ни себе, ни ему. Случится – вот тогда и брошу этого мерзавца, пусть ищет себе другую очаровашку с отклонениями! А мы, такие, может, раз в тысячу лет рождаемся! Суть оставалась в том, что я все еще по умолчанию называла его «мерзавцем», хотя и весьма очаровательным.

Размолвку с Татьяной я считала дуростью – нашла тоже мелочь обидеться. Потому в свободную субботу прямо утром отправилась к ней, уже не озаботясь предварительным звонком. Она открыла нехотя – наверное, просто не сообразила, что можно не открывать. Скривилась, сильно испортив идеальное личико, но все-таки отступила на шаг, пропуская меня. Хотя это не она отступила – я решительно отодвинула.

– Хватит дуться, Танюх! – начала сразу с наезда, чтобы не расслаблялась. – Я уже распрощалась с бессмертием… скорее всего. Уж пару месяцев назад, а ты все еще завидуешь!

– Что, прости? – она оторопела.

Пришлось вкратце пересказать и ход событий, и собственные измышления. Татьяна же почти предсказуемо впала в истерику, но набирала обороты постепенно – от абсолютной заторможенности до звенящих вокруг стекол:

– То есть… ты… ё… ё-о… – это звук она продолжила словом, которое выпускницам Гарварда не должно быть известно, зато закончила переводимым: – Тупица! Мне нужна линейка! Срочно! Подайте мне линейку!

– Зачем? – поинтересовалась я с улыбкой. – В глаз мне воткнешь? И только за то, что ты на моем месте поступила бы иначе?

– Нет!!! – она орала мне в лицо или пыталась снести с ног взрывом. – IQ тебе измерю!

– Линейкой? – я лишь слегка отшатнулась, чтобы она за нос меня укусить не смогла, если приспичит.

– Действительно! Зачем измерительные приборы для нулевого интеллекта?! Какая же ты идиотка! Как можно было?..

– Можно. Я тебе больше скажу – ни разу не пожалела, хотя и не уверена на сто процентов, что сработало. Но если не сработало – повторю. Например, в случае, если с тобой произойдет беда, то даже секунды сомневаться не буду…

– А я ради тебя даже куриный суп не сварю! Тупейшая тупица!

– Танюш, ты используешь однокоренные слова подряд. Тебя разве не учили, что тавтология – это плохо?

– Издеваешься?! Нет, она еще и издевается! – ругалась Татьяна, обращаясь к кому-то в стороне – видимо к тем же невидимым собеседникам, которые недавно были обязаны ей доставить линейку. – А что же ты с ним не порвала тогда, святоша гребаная? Иди, стригись в монахини! Чистильщица она, только гляньте! Ей на блюдечке бессмертие приносят, а она его выкидывает – и в кого?! В мудака, который даже собственную жизнь нормально прожить не сумел! Как же ты, дорогая моралистка, на свиданки-то со Злом бегаешь? Не скребет внутри совестью?

Меня ее слова зацепили. Потому что уже не скребло – я нашла в себе силы смириться. И ответила тихо, почти жалко:

– Потому что полюбила, отчасти приняла. И он ведь хотя бы при мне старается… не быть сволочью.

– Сволочью он был, есть и будет! – припечатала Татьяна. – А ты – политическая шлюха! Любой взгляд подстраиваешь под то, что тебе нужно!

Не каждым оскорблением человека можно задеть, но бывают такие – самые болезненные и острые – от которых душа притихает, поскольку сама чувствует справедливость: Гриша тоже влюблен, но изменения не касаются его нутра, он не эволюционирует так, как эволюционирую я рядом с ним. Он – застывшая субстанция, на которую нельзя повлиять извне.

Я не справилась – развернулась, чтобы скрыть слезы обиды, и выбежала в подъезд. Потом когда-нибудь помиримся. Но Таня не унялась, у нее еще осталось невысказанное. Потому она и неслась следом в роскошном халате и тапочках с криком:

– Если ты такая святоша, способная на самопожертвование, то почему же не принесла себя в жертву до конца, а?! Кто приглядит за этим монстром, когда ты состаришься и помрешь? Я бы приглядела! Да только мне такие подарки не предлагают!

Она вроде бы осталась у подъезда, поскольку звук затихал. До чего же агрессивную подругу я себе завела. Она от зависти может и убить, право слово.

Метнулась к переходу, чтобы поскорее добраться до станции метро, а потом… куда-нибудь. Собиралась-то сразу к Грише, но теперь, похоже, придется несколько часов гулять и заново переосмысливать: я долбанутая святоша или все-таки политическая шлюха.

В стороне завизжали тормоза. Мозг отреагировал почти рефлекторно – с таким звуком и сопровождаемый криком всей улицы ездит один мой хороший знакомый. Я даже улыбнулась, но еще через полсекунды уставилась на свои ноги, как если бы именно там засело предательство.

Потребовалась еще микросекунда, чтобы удивиться пониманию – а ведь Васи-то больше нет… Был бы Вася здесь, он обязательно бы меня остановил: я бы скорее грохнулась на тротуаре, чем смогла сделать шаг вперед, прямо под несущуюся слева машину.

Боли я не почувствовала – или не успела ее осознать. Уже от первого удара сознание вышибло из головы, до того как тело полетело вперед – уже на встречную оживленную полосу.

Невыносимая боль приходила позже, но всегда короткая – я почти-почти возвращалась в сознание, но не хватало сил, чтобы открыть глаза, и снова проваливалась в небытие. Всего несколько секунд терпения, но существование его не стоит.

Однако в эти короткие вспышки просветления снаружи зудели звуки. Кто-то еще терзал мои пальцы, как будто мне без того не было невыносимо. И слезы, слезы:

– Люба, Любочка, ты их не слушай. – Чей это голос? Как ее, Таня? – Меня слушай, хорошая! Я маме твоей сама позвонила, они будут вечерним рейсом… Я… Люба, я тебе бульон сварю – целебный. Слышишь? Не слушай тех, кто говорит, что ты не сможешь… Не сдавайся! Я ругалась часто, это от глупости. Потому что всегда хотела быть немножко такой же… Понимаешь, Люба, ты всех меняешь, потому что всегда ищешь чистое, даже в тех, в ком чистого нет! Не слушай их, меня слушай, хорошая…

Очередной провал – настоящий отдых для души, которая уже сдалась. Но рвут же куда-то, просят о чем-то. Жаль только, что конец этой весны не застала – кажется, он обещал быть потрясающим. Еще один голос я не узнала:

– Люба, ты не можешь, не имеешь права! – рыдал рядом какой-то ребенок.

И строгий голос в стороне:

– Здесь реанимация, а не проходной двор! Дамочка, вы спятили тащить сюда малыша?!

Я с этим грозным крикуном была согласна – им здесь не проходной двор. А моей душе больше не нужны куриные бульоны – если разобраться, они никогда ей и не были нужны.

– Куда?! Молодой человек, а вы ей кто?

– Попробуй еще раз ко мне прикоснуться, чувак, – а вот этот спокойный, почти равнодушный голос я где-то слышала, – и я куплю всю эту больницу, потом растяну на дыбе каждого по очереди. Ты будешь моим любимцем, то есть первым. А нет, пойдешь на дыбу после того, как я найду всех чертей, которые выдают права всяким дебилам. Кто тому уроду вообще разрешил за руль сесть?

– Да что вы себе позволяете?

– Григорий Алексеевич, сделайте что-нибудь, – снова женский плач, жалобный, как скулеж собаки, – хоть что-нибудь…

И вдруг грозный голос в стороне смягчился:

– Вы должны настроиться на плохой прогноз, травмы не совместимы с жизнью. Примите мои искренние…

И знакомый мужской голос совсем рядом с моим лицом – тихий, но злой:

– Этого не может быть. Смерть не имеет права брать того, кто получил бессмертие.

– Григорий Алексеевич, так она же…

Рык какой-то. Или просто очередной провал был резче предыдущих и сопровождался ветром в ушах.

– Мамаша, хватит выть! – О боже, и это еще не конец внешней свистопляски? – Достали. А еще плетут про яблоню и яблоко. Что-то я ни разу не слышал, чтобы ваша дочь так выла – орала, бывало, но не так раздражающе. И то, после того, как увидела мой наборчик дилдо, то есть повод был. Эй, санитар! Выпроводи отсюда посторонних. Да насрать мне, что ты главврач… Вася, честное слово, загрёб путаться под ногами.

– Я теперь не Вася, а Мишенька. Я на другом этаже в детском отделении лежу после черепно-мозговой. Уже давно. Видят, что здоров, а выписать не решаются.

– Так и дуй туда, пока я тебя снова не убил. К тебе у меня, кстати, полно вопросов, так что не искушай.

Грохот такой-то. Я попыталась снова погрузиться в себя и больше не прислушиваться к хору голосов. Ничего не важно, кроме куриных бульонов… или чего-то другого?

– Терпи, моя Любовь, я трубку вытащу. Если сдохнешь – клянусь, твой труп пожалеет, что не испарился. А если мы вместе справимся, тогда будут тебе парашюты и экстремальные гонки – все, как ты любишь.

И после этого возникло полузабытое ощущение – поцелуй, но недвижимый, как сцепленные воедино губы. И правда, самое время целоваться. У меня же других забот сейчас нет. Где там спасительная кома?

Но это оказалась не кома, а какой-то сон – в него не падаешь со всего размаха, а будто погружаешься, хоть и быстро. И нет того щемящего чувства безнадежности от очередного рывка вниз.

И сознание вдруг – прямо во сне, бессистемное, перепутанное – отпустило пружину, начало подкидывать картинки, привычную дремотную мешанину: тряпки-шваброчки, измученная Татьяна, выскочивший из головы термин на экзамене, эгоистичный симпатяга, который внезапно превращается в прекрасного, но грязно ругающегося, принца. Эх, его еще воспитывать и воспитывать… Или оставить в покое, потому что каким-то образом он неожиданно для всего мира решил измениться сам. Даже если мы не справимся, моя любовь, то я, кажется, успела сделать все, что могла.

Эпилог

Гребаная цивилизация! Людишки расплодились, словно это и есть смысл их существования, но притом сами обвешались девайсами и то же проворачивают со своим потомством. Пытаются молиться богам, но не тем и не так. Бесят конкретно, а всем серьезным угрозам противостоят своей многочисленностью. Даже мои любимые крысы завидуют такой наглости.

Но чтобы вписаться, надо непременно демонстрировать отсутствие эгоизма и постоянную нелепую страсть к самопожертвованию. Только демонстрировать, необязательно верить в их разумность, – именно так большинство из них и поступает. Всякие магнаты-меценаты, главные мировые фокусники, фактически возводят себе алтари полубогов, чтобы получить еще больше влияния на тех, кто в эти фокусы верит. Мне нравятся настолько безнравственные личности, ничего святого нет – они побеждают Добро ежедневно, без моего участия. Вот только у Добра есть одно неприятное свойство: оно никогда не выигрывает, но и само по себе непобедимо. Следует принять его уже как данность, фоновый раздражающий звук.

Бульдозерист Гриша, явившись в столицу и обладая всего лишь документами и небольшой суммой наличности, точно знал, что на дне не останется. Есть такая судьба – никогда не быть на дне. Суперважная сила, бо́льшая, нежели бессмертие или умение переноситься в любую точку мира. Тьма снабдила ею всех своих сыновей, как Свет снабдил всех своих дочерей назойливым занудством сворачивать горы, даже не трогая эти горы.

Каждое утро я начинаю с того, что просматриваю сводки последних местных новостей и рекламных кампаний – и что же вижу? Некая мармеладная фабрика, еще недавно выскакивающая в первых строчках поисковиков, постепенно исчезает, становится обычной, ничем не примечательной, на радость конкурентам. Вторым моим утренним делом является безудержный хохот над придурками, которые выбрали молиться не тем богам. Надо было молиться моему темнейшеству, тогда все продолжали бы выигрывать. Второе утреннее дело обычно происходит в моем исполнении так громко, что Люба просыпается, каким-то образом обнаруживает меня в одной из комнат, а потом несколько секунд укоризненно смотрит. Приходится притихнуть, а то еще догадается, что на самом деле я никогда не переставал быть эгоистом.

Я не меняюсь. Совершенству некуда меняться, если пути вниз не рассматривать. Лишь в мелких деталях. Вот тот самый фонд помощи пострадавшим в авариях теперь видит меня часто и искренне вовлеченного. Разумеется, мне плевать на инвалидов, но очень даже не плевать на скорость их реабилитации – пусть пострадашки выживут, пусть заново ощутят себя людьми и засудят каждую сволочь за рулем, которая довела их до такого состояния. А лучше я потом свой фонд организую – с толпой юристов и неограниченными финансами, а то жертвы иногда бывают жалкими: придумывают себе, что на суды у них не осталось здоровья и нервов. Только гляньте на таких неудачников! Ты, мать твою, ногу потерял по вине какого-то пьяного ублюдка, и тебе не хватит нервов ему засадить ответкой? Так ной дальше. К счастью, у меня как раз обилие злости и нервов, на каждого найдется. Люба очень одобряет это мое увлечение – ей невдомек, что я не стал лучше, а нашел способ приятного удовлетворения своих интересов. Ведь жертву аварии может дома ждать кто-то очень злой. И ему будет грустно услышать такие новости. Я есмь Зло, я не могу допустить, чтобы плохие люди – а все люди в чем-то плохие – не дожидались своих Чистильщиц дома. Чтобы Люба не догадалась о моих мотивах, сам начал водить машину так медленно, как больная черепаха без лапок. А то еще начнет визжать, что никаких, дескать, выводов делать не умею. Хотя не умеет она. Глупая она немного, человечностью ограниченная, но искренняя и с капитальными заскоками – все, как я люблю.

Отказавшись от бессмертия, я изменился, не изменяясь. Но вынужден это скрывать от Любы. Вряд ли она поймет, сторонница безупречного порядка. Она все еще благодарит меня за самопожертвование, ни разу не допустив мысли, что никакой уступки с моей стороны не было – просто в тот момент вечность показалась скучной, если этой занозы в заднице больше не останется. А на кой дьявол мне монотонная вечность, если есть шанс весело прожить несколько десятков лет? Я всегда предпочитал короткий, но экстремальный отдых долгому и спокойному. И как-то даже забурлило внутри осознанием, что каждый день стал восприниматься более ценным, когда дни по факту сочтены. Да и к Смерти у меня накопились глубоко философские вопросы – как например: «Мы ж почти братья, а ведешь себя как гнида!» или «Что вообще за идиотское правило при отказе от бессмертия привязать дух к определенному телу? А если я завтра захочу стать блондином? Засунь краску для волос себе в зад, советчик хренов!». В общем, мне и после кончины будет чем заняться. А скорее всего устроим рокировку – Смерти должно за тысячи лет осточертеть одно и то же занятие, мне ли не знать, как даже самые приятные развлечения перестают радовать, если им нет конца. Да и с должностью я справлюсь лучше – бизнес научил, что без притока свежей крови в управленческие кадры наступает застой. Вот и попашу, Смерть заслуживает пенсии. А моя Любовь, легко отказавшаяся от вечной жизни в мирском существовании, вряд ли так же запросто покинет меня по ту сторону грани. Ей уже тоже становится понятно, что Хаос прекрасно функционирует лишь тогда, когда его отражает Порядок.

Лапти, сука, не продаются. Все на белом свете продается и покупается. Но не лапти. Даже оголтелые туристы отчего-то не хотят переходить на оптовые партии. Люба прогнозировала, что я разорюсь, но я этого не умею – когда-нибудь, возможно, научусь. Потому, под прикрытием лаптей, продаю то корзинки, то бижутерию, то услуги любовных жриц – у меня до знакомства с некоторыми уборщицами как раз в этой отрасли завязались хорошие связи, грех не использовать.

Но Люба видит только белое – в этом вся она. И я подыгрываю, манипулирую и скрываю суть – в этом весь я. Просто идеальная пара.

– Миннерзей! Ты опять злобно хохочешь в потолок! – меня отвлекает от приятных размышлений ее оклик. – Я-то привыкла, но посторонние пугаются. Татьяна после твоего смеха по три дня заснуть не может.

– Случайно представил, как жарю на вертеле младенцев. И Татьяну. Завтракать будешь?

– Ну-ну, – она смотрит ласково. – Буду. Подкинешь потом до института? Хотя ты теперь так медленно ездишь, что на метро получится в два раза быстрее.

– Подкину. Но услуга за услугу. Ты меня знаешь – я чешу твою спинку, пока ты чешешь мою.

– Опять планы на выходные? – она изображает испуг. – Не буду я заниматься сексом в горящем трейлере! Теперь-то ты зачем такое придумываешь – жизнь не дорога?

– Не на выходные, а на вечер. И не в трейлере, а в самолете.

– В горящем?!

– Как получится.

– Эх, Гриша, боюсь, меня первым догонит инфаркт, а не старость…

– Хотя бы дома зови по имени – мне это приятно.

Люба хитро улыбается:

– Я дома зову тебя по имени, а ты подкидываешь меня в институт. Я чешу твою спинку, пока ты чешешь мою. Правильно запомнила?

Улыбаюсь ей так же – пусть не расслабляется. Думает, что управляет мною, пока я управляю ею. А эти ультиматумы так приятно греют нутро, делают нас равными, примиряют наши сущности. Если когда-то решу написать психологическую статью об идеальной совместимости в парах, то обязательно включу в них угрозы, шантаж и подковерные интриги. Разве может быть что-то восхитительнее, чем бесконечно колоть любимого в бочок и уворачиваться от его уколов? А если не успел увернуться – признать на ближайшую ночь право сильнейшего и разыграть временную капитуляцию Зла перед Добром. А может, именно так подобные войны всякий раз и заканчиваются? Ведь куда-то пропадают сущности, равные мне, а конца света все так и не случилось… Неужели на каждого находится своя Чистильщица, обнуляющая все его грандиозные порывы?


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Эпилог
  • Teleserial Book