Читать онлайн Вознесение Габриеля бесплатно

Сильвейн Рейнард
ВОЗНЕСЕНИЕ ГАБРИЕЛЯ

Моим читателям, с благодарностью

И я второе царство воспою,
Где души обретают очищенье
И к вечному восходят бытию.
Данте Алигьери
Божественная комедия, Чистилище. Песнь 1,
стихи 4–6[1]

ПРОЛОГ

Флоренция, 1290 год


Дрожащая рука поэта выронила записку, и та упала на пол. Некоторое время он сидел неподвижно, подобный статуе. Затем, крепко стиснув зубы, встал и лихорадочно поспешил прочь, задевая попадавшиеся на пути столы, ломая хрупкие предметы и не желая замечать своих домашних.

Был только один человек, которого он хотел сейчас видеть.

Он быстро шел, почти бежал, по городским улицам к реке. Там он встал в конце моста, их моста. Его влажные глаза пристально вглядывались в каждый уголок берега, тщась хотя бы на кратчайший миг увидеть облик своей возлюбленной.

Но ее нигде не было.

Она никогда уже не вернется.

Его возлюбленная Беатриче ушла навсегда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Профессор Габриель Эмерсон совершенно голым сидел на кровати и читал флорентийскую газету «Ла национе». В отеле «Гэллери хотел арт» он остановился в роскошном номере-пентхаусе со звучным названием «Палаццо Веккьо». Габриель проснулся рано и заказал завтрак в номер, однако не смог побороть искушение и вернулся в постель, чтобы полюбоваться на спящую молодую женщину. Она лежала лицом к нему. Ее дыхание было почти бесшумным. В ухе сверкала бриллиантовая сережка. Ее щеки порозовели, поскольку в номере было тепло. Кровать буквально купалась в солнечном свете, льющемся из громадных, от пола до потолка, окон.

Одеяло и простыни были живописно смяты. Они пахли сексом и сандаловым деревом. Синие глаза Габриеля сверкали, неспешно путешествуя по коже спящей и ее длинным темным волосам. Налюбовавшись, он продолжил чтение, но тут женщина слегка шевельнулась и застонала. Обеспокоенный Габриель сразу же отбросил газету.

Женщина свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Ее губы что-то тихо шептали. Габриель наклонился к ней, чтобы расслышать произносимые слова, но ему этого не удалось.

И вдруг по телу женщины пробежала судорога, сопровождаемая душераздирающим криком. Ее руки лихорадочно заметались, отбрасывая простыни.

— Джулианна?! — Габриель нежно коснулся ее обнаженного плеча, но женщина сжалась и отпрянула.

Она принялась повторять его имя, и с каждым разом страх в ее голосе становился все ощутимее.

— Джулия, я здесь, — громко сказал Габриель, снова протягивая к ней руку.

Джулия резко села на постели, глотая ртом воздух.

— Как ты себя чувствуешь? — Габриель подвинулся ближе, борясь с желанием коснуться ее. Она натужно дышала. Габриель продолжал за ней следить. Дрожащей рукой Джулия прикрыла глаза. — Джулия?!

Прошла долгая, мучительная минута, прежде чем она взглянула на Габриеля. Ее глаза были широко распахнуты.

— Что случилось? — хмурясь, спросил Габриель.

Джулия прокашлялась.

— Кошмарный сон.

— Что тебе снилось?

— Мне снилось, что я снова в Селинсгроуве, в лесу за домом твоих родителей.

Габриель нахмурил брови, скрытые стеклами очков в черной оправе.

— И с чего тебе это приснилось?

Джулия молча вздохнула и до подбородка натянула простыню, прикрыв грудь. Широкая белая простыня целиком скрыла ее изящную фигуру и замерла, образовав вокруг Джулии подобие облаков. Габриелю она напомнила греческую статую.

— Джулианна, поговори со мной, — попросил он, нежно проводя пальцами по ее коже.

Она изогнулась, пытаясь отодвинуться, но пронзительно-синие глаза не отпускали ее.

— Сон так чудесно начался. Мы с тобой под звездами занимались любовью, а потом я заснула в твоих объятиях. А когда проснулась, тебя рядом не было.

— Значит, тебе снилось, что я занимался с тобой любовью и потом покинул тебя? — спросил он, холодностью интонации маскируя свое замешательство.

— Однажды я проснулась в яблоневом саду… без тебя, — с легким упреком напомнила она.

Пламя, бушевавшее у Габриеля в животе, мгновенно погасло. Он вспомнил события шестилетней давности: волшебный вечер, когда они впервые встретились. Тогда они просто разговаривали и обнимались. Наутро он проснулся и отошел, оставив девочку-подростка одну. Конечно же, ее тревога была вполне понятной, если не сказать достойной сожаления.

Один за другим он стал разгибать ее сжатые пальцы, безостановочно покрывая их поцелуями.

— Я люблю тебя, Беатриче. Я тебя не покину. Ты ведь это знаешь, правда?

— Мне было бы несравненно тяжелее снова тебя потерять.

Наморщив лоб, Габриель обнял Джулию за плечо, прижав ее щеку к своей груди. Мириады воспоминаний хлынули в его мозг, когда он подумал о том, что произошло между ними вчерашней ночью. Он впервые беспрепятственно смотрел на ее нагое тело и посвящал ее в тонкости любовного слияния. Джулия разделила с ним свою невинность, и Габриелю думалось, что он сделал ее счастливой. Несомненно, то была одна из лучших ночей в его жизни. Подумав об этом еще немного, он спросил:

— Ты сожалеешь о минувшей ночи?

— Нет. Я рада, что моим первым мужчиной стал ты. Я тебя хотела с того самого вечера.

Габриель коснулся ее щеки, ощущая под большим пальцем ее кожу.

— Я польщен тем, что стал твоим первым мужчиной. — Он наклонился и взглянул на нее застывшими глазами: — Но я хочу быть и твоим последним мужчиной.

Джулия улыбнулась и потянулась к нему губами, но обнять ее Габриелю помешал рингтон мобильного телефона. Спальня наполнилась звоном Биг-Бена.

— На звонок не отвечаю, — раздраженно прошептал Габриель. Он коснулся спины Джулии и нежным толчком заставил ее лечь.

Ее глаза скользнули поверх его плеча, на стол, где лежал айфон.

— А я думала, она больше не будет тебе звонить, — сказала Джулия.

— Я же не отвечаю на звонок, и потому он не имеет значения. — Габриель встал на колени между ее ног и приподнял простыню, обнажая ее тело. — В моей постели есть только ты и я.

Их тела начали сближаться. Джулия следила за его глазами.

Габриель наклонился, чтобы ее поцеловать, но она отвернулась.

— Я еще зубы не почистила.

— Мне все равно. — Габриель нагнулся к ее шее и стал целовать вздрагивающую жилку. Пульс Джулии учащался.

— И все-таки я хотела бы сначала почистить зубы.

Габриель оперся на локоть и запыхтел от досады:

— Не позволяй Полине разрушить то, что у нас есть.

— Не позволю, — произнесла Джулия.

Она попыталась выбраться из-под него, забрав с собою и простыню, однако Габриель схватился за край. Он смотрел на Джулию поверх очков, и его глаза озорно сверкали.

— Оставь простыню. Я поправлю постель, — сказал он.

Глаза Джулии бегали между белой тканью, зажатой у нее между пальцами, и лицом Габриеля. Он напоминал пантеру, приготовившуюся к прыжку. Затем взгляд Джулии переместился на пол, где высилась груда одежды. Туда ей было не добраться.

— В чем проблема? — поинтересовался Габриель, пряча улыбку.

Джулия покраснела и еще крепче ухватилась за простыню. Усмехнувшись, Габриель отпустил свой край и заключил ее в объятия.

— Тебе нечего стыдиться. Ты прекрасна. Будь моя воля, ты вообще ходила бы без одежды.

Он прижался губами к ее ушной раковине, осторожно потрогав маленькую бриллиантовую сережку. Габриель не сомневался: его приемная мать Грейс была бы счастлива, что ее серьги перешли к Джулии. Наградив Джулию еще одним недолгим поцелуем, Габриель перевернулся и сел на край кровати.

Джулия поспешила в ванную, но Габриель все же сумел заметить ее соблазнительные ягодицы, когда она, войдя внутрь, сбросила простыню.

За чисткой зубов Джулия думала о произошедшем вчерашней ночью. Занятие любовью с Габриелем подарило ей весьма волнующие переживания, которые и сейчас еще откликались в ее сердце. Ничего удивительного, если принять во внимание историю их отношений. Джулия хотела его с тех самых пор, как семнадцатилетней девчонкой провела с ним целомудренную ночь в яблоневом саду. Но утром, когда она проснулась, его рядом не было. В своем похмелье, усугубленном наркотическим дурманом, Габриель забыл ее. Прошло долгих шесть лет, прежде чем они встретились снова, однако и тогда он ее не вспомнил.

Когда Джулия, придя на свой первый аспирантский семинар в Торонтском университете, вдруг увидела Габриеля, он был обаятелен, но холоден, как далекая звезда. В тот день ей не верилось, что она станет его возлюбленной. Ей не верилось, что высокомерный, капризный профессор способен ответить на ее чувства.

Тогда она еще многого не знала. Секс представлял собой определенную область знания, и сейчас Джулия намного острее, чем прежде, понимала, какой жгучей может быть сексуальная ревность. Всего лишь мысль о Габриеле, занимающемся с другой женщиной тем же, что было у них минувшей ночью, вызывала у Джулии боль в сердце.

Она понимала: прежние встречи Габриеля с женщинами отличались от того, что происходило между ними вчера. Это были плотские соития, совершаемые без любви и страсти. Но ведь он раздевал тех женщин, видел их нагими, а потом входил в их тело. Сколько их, побывав с ним в постели, жаждали продолжения? Полина явно жаждала. Отношения между этой женщиной и Габриелем сохранялись уже несколько лет, с тех пор, как они зачали и затем потеряли ребенка.

Новое понимание секса, обретенное Джулией, изменило ее взгляды на прошлое Габриеля и сделало ее более сострадательной к нелегкому положению Полины. Но в то же время обострило желание оберегать их счастье, чтобы Габриель не достался ни Полине, ни любой другой женщине.

Ее счастье было таким беззащитным. Это чувство волной нахлынуло на нее, заставив схватиться за край раковины. Габриель любит ее. В этом Джулия не сомневалась. Но он был еще и джентльменом и никогда не показал бы ей, что их союз не приносит ему полного удовлетворения. А что сказать о ее собственном поведении? Она болтала, задавала вопросы в то время, когда, как ей казалось, большинство влюбленных и рта не раскрыли бы. Она почти ничего не сделала, чтобы доставить ему удовольствие, а когда попыталась, он ее остановил.

В мозгу зазвенели упреки ее бывшего парня:

«Ты фригидна».

«Ты никчемная подстилка».

Джулия отвернулась от зеркала и задумалась. А если Габриель разочаруется в ней, что тогда? Призрак сексуального предательства поднял свою злобную голову, а вместе с ним и картины из прошлого: Саймон, которого она застала в постели со своей соседкой по комнате.

Джулия расправила плечи. Если она сумеет убедить Габриеля быть терпеливым и обучить ее, тогда она наверняка сможет доставлять ему удовольствие. Он любит ее. Он даст ей шанс. Она принадлежит ему, и это видно столь же ясно, как если бы он поставил ей клеймо со своим именем.

Вернувшись в спальню, Джулия увидела Габриеля сквозь открытую дверь, которая вела на террасу. Но по дороге ее внимание привлекла стоявшая на столе красивая ваза с ирисами. Все они были фиолетового цвета: от темных до более светлых оттенков. Другие мужчины подарили бы своей любимой красные розы на длинных стеблях, но только не Габриель.

Среди цветов белел конверт, из которого Джулия извлекла открытку.

Моя дражайшая Джулианна!

Спасибо тебе за твой безмерный подарок.

Единственная ценность, которая у меня есть — это мое сердце.

Оно — твое.

Габриель.

Джулия дважды перечитала открытку, чувствуя прилив любви и успокоения. Разочарованный или неудовлетворенный мужчина не написал бы ей таких слов. Похоже, тревоги Джулии принадлежали только ей. Габриель их не испытывал.

Габриель лежал на футоне, сняв очки и гордо подставив грудь солнцу. Глядя на его мускулистую фигуру ростом в шесть футов и два дюйма, можно было подумать, что Джулию удостоил визитом сам Аполлон. Ощутив ее присутствие, Габриель открыл глаза и похлопал себя по колену. Джулия села, и Габриель обнял ее и принялся страстно целовать.

— Приветствую тебя, — пробормотал он, откидывая с ее лица прядь волос. — Что-то не так? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.

— Все нормально. Спасибо за цветы. Они великолепны.

— Не стоит благодарности, — ответил Габриель, проводя губами по ее губам. — Но я вижу, ты чем-то обеспокоена. Это из-за Полины?

— Меня расстроил ее звонок, но не будем об этом. — Лицо Джулии просветлело. — Спасибо тебе за открытку. Ты написал то, что мне отчаянно хотелось услышать.

— Я рад. — Габриель крепче обнял ее. — Расскажи мне о своих тревогах.

Джулия начала играть кушаком купального халата, пока Габриель не взял ее руку в свою. Тогда она посмотрела на него и спросила:

— Этой ночью все было так, как ты ожидал?

Габриель резко выдохнул, ибо вопрос Джулии застиг ее врасплох.

— Странный вопрос.

— Думаю, твои ощущения должны были отличаться от моих. Я не была слишком… активной.

— Активной? О чем ты говоришь?

— Я почти не доставляла тебе наслаждения, — сказала Джулия и покраснела.

Габриель одним пальцем ласкал ее вспыхнувшую кожу.

— Ты замечательно меня удовлетворила. Конечно, ты нервничала, но я получил огромное наслаждение. Теперь мы принадлежим друг другу во всем… Что еще тебя тревожит?

— Я требовала изменить наши позы, а ведь ты хотел, чтобы я была наверху.

— Ты не требовала, а просила. Говорю тебе сущую правду: я очень хочу услышать твои требования. Хочу знать, что ты желаешь меня столь же страстно и отчаянно, как я — тебя. — Черты лица Габриеля стали мягче. Он пару раз провел рукой вокруг ее Груди. — Ты мечтала о своем первом сексуальном контакте и представляла, как он должен происходить. Мне хотелось осуществить твои мечты, но я волновался. Вдруг тебе не будет комфортно? Вдруг я окажусь недостаточно внимательным? Минувшая ночь и для меня была первой ночью.

Габриель разжал руки и занялся завтраком. Из двух термосов он налил в чашку кофе и горячего молока. Столом им служила банкетка, на которую Габриель поставил поднос с едой. Здесь были пирожные и фрукты, тосты и «Нутелла», вареные яйца и сыр. Габриель приплатил служащему отеля чтобы тот сбегал за шоколадными конфетами «Baci Perugina» — «поцелуйчиками» и за безумно дорогим букетом ирисов в ботанический сад «Джардино дель ирис».

Джулия развернула конфету и съела, закрыв от удовольствия глаза.

— Ты заказал настоящий пир.

— Утром я проснулся зверски проголодавшимся. Мне стоило бы дождаться тебя, но… — Габриель покачал головой, взял виноградину и, глядя сверкающими глазами на Джулию, сказал: — Открой рот.

Джулия открыла рот. Габриель положил туда виноградину и соблазнительно провел пальцем по ее нижней губе.

— А это тебе просто необходимо выпить, — добавил он, подавая ей стакан с клюквенным соком, разбавленным газированной водой.

— Ты удивительно заботлив, — призналась Джулия.

Габриель снова покачал головой:

— Так ведет себя мужчина, когда любит женщину и хочет, чтобы его любимая сохраняла здоровье для всех сексуальных наслаждений, которые им предстоят. — Он лукаво подмигнул Джулии.

— Не стану спрашивать, откуда ты узнал о подобных вещах. Но сок выпью.

Джулия взяла у него из рук стакан и, не сводя глаз с Габриеля, быстро выпила. Габриель лишь усмехался.

— Ты обворожительна, — сказал он.

Джулия показала ему язык, потом взяла тарелку и принялась накладывать себе лакомства.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Габриель, и его лицо вновь сделалось серьезным.

— Прекрасно, — ответила Джулия, проглатывая кусочек сыра «фонтина».

Габриель плотно сжал губы, словно ему не понравился ее ответ.

— Интимная близость меняет отношения между мужчиной и женщиной, — напомнил он.

— Значит, ты недоволен тем, как это было у нас?

Розовые щеки Джулии мгновенно побледнели.

— Я очень доволен. Я счастлив. Просто пытаюсь узнать, счастлива ли ты. И, судя по тому, что я за все это время от тебя услышал… боюсь, что не очень.

Джулия уткнулась глазами в ткань халата, избегая дотошного взгляда Габриеля.

— Когда я училась в университете, девчонки на моем этаже часто садились в кружок и заводили разговоры о своих парнях. И однажды они стали рассказывать, как это у них было в первый раз. — Джулия слегка прикусила свой палец. — Лишь немногие говорили что-то хорошее. У остальных истории были просто жуткие. Одна девушка лишилась невинности в детстве и не по своей воле. В основном все уступали настойчивым требованиям своих парней. От многих я слышала, что их первый секс принес лишь разочарование и боль. Парни обвиняли их в неопытности и торопились сделать это побыстрее. Я слушала их и думала: «Неужели это все, на что я могу надеяться?» В таком случае лучше остаться девственницей.

— Какая жуть.

Теперь глаза Джулии упирались в поднос с едой.

— Я хотела, чтобы меня любили. Я решила: уж лучше поддерживать через письма целомудренные отношения, затрагивающие сердце и разум, чем соглашаться на такой секс. Я сомневалась, что когда-либо встречу мужчину, способного дать мне то и другое. Разумеется, Саймон меня не любил. А теперь у меня отношения с богом секса, но я не могу подарить ему наслаждений, сравнимых с теми, что он дарит мне.

— С богом секса? — удивленно вскинул брови Габриель. — Я уже слышал от тебя эти слова. Но поверь мне, я не…

— Научи меня, — перебила его Джулия, глядя ему в глаза. — Уверена, вчерашняя ночь была… не такая, к каким ты привык. Но я обещаю: если ты будешь терпелив со мною, я исправлюсь.

Габриель вполголоса выругался.

— Иди ко мне, — сказал он.

Он убрал банкетку с их завтраком и снова усадил Джулию себе на колени, крепко обняв. Посидев молча, он глубоко вздохнул и сказал:

— Ты полагаешь, мои прежние сексуальные контакты полностью удовлетворяли меня? Ошибаешься. Ты подарила мне то, чего у меня никогда не было, — любовь и секс одновременно. Только ты была моей любимой в истинном смысле этого слова. — Габриель нежно поцеловал Джулию, торжественно подкрепляя этим свои слова. — Для полноты ощущений предельно важно и мужское предвкушение, и женское очарование. Говорю тебе со всей правдивостью: такого совпадения предвкушения и очарования, как было у нас с тобой, у меня еще никогда не было. А ощущение, что наш контакт — это твой первый сексуальный контакт… Мне просто не хватает слов.

Джулия кивнула, но что-то в ее движениях насторожило Габриеля.

— Поверь, я говорю тебе это не из желания льстить. — Габриель умолк. Казалось, он тщательно подбирает слова. — Рискуя быть названным неандертальцем, все же скажу: твоя невинность невероятно эротична. Сама мысль о том, что я могу учить тебя премудростям секса… такую скромную и то же время такую страстную женщину… — Габриель опять умолк, пристально глядя на Джулию. — Получив некоторые навыки и узнав позы, ты сможешь стать опытнее в искусстве любви. Но навыки и позы не сделают тебя привлекательнее и сексуально совершеннее. Во всяком случае, для меня.

Джулия наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, что ты так заботился обо мне минувшей ночью, — прошептала она, и ее щеки вновь порозовели.

— А о Полине больше не думай. Я ее утихомирю.

Джулия вернулась к прерванному завтраку, подавив желание спорить с Габриелем.

— Расскажешь мне про свой первый раз?

— Лучше не стоит.

Джулия занялась пирожным, стараясь переключить мысли на более безопасную тему. В мозгу сразу же всплыли финансовые беды Европы.

Габриель обеими руками тер себе глаза, ненадолго заслонившись от Джулии. Он мог бы с легкостью ей солгать, но после всего, что она ему подарила, она заслуживала права знать его тайны.

— Помнишь Джейми Робертс?

— Конечно.

— С нею я потерял свою невинность, — сказал Габриель, отнимая руки от глаз.

Джулия изумленно вскинула брови. Джейми и ее властная мать всегда были холодны с Джулией и, естественно, не вызывали ответных симпатий. Значит, полицейский инспектор Робертс, которая менее месяца назад расследовала дело о нападении Саймона, была первой женщиной Габриеля. Джулия тогда отвечала на ее вопросы, даже не подозревая об этом.

— Не скажу чтобы я был на седьмом небе, — тихо признался Габриель. — По правде говоря, я испугался. Джейми я не любил. Она мне немного нравилась, но настоящих чувств у меня к ней не было. Мы вместе учились в старших классах. На уроках истории целый год сидели рядом. — Габриель передернул плечами. — Мы флиртовали, дурачились, гуляли с ней после занятий, и как-то незаметно… Джейми была девственницей, а мне наврала, что уже лишилась невинности. Я был невнимателен к ней. Вел себя как глупец, думающий только о себе. — Габриель выругался. — Джейми говорила, что ей почти не было больно, но потом у нее шла кровь. Я чувствовал себя животным и всегда жалел, что у нас с ней это было.

Габриель сжался. Джулия ощутила волны вины, исходящие от него. Его рассказ почти поверг ее в отчаяние и в то же время многое объяснил.

— Да, это ужасно. Я тебе сочувствую, — сказала она, сжимая ему руку. — И поэтому вчера ты так беспокоился? — (Габриель кивнул.) — Она же тебя обманула.

— Это не оправдывает моего поведения ни до, ни после. — Габриель прочистил горло. — Джейми думала, что у нас с ней складываются отношения, а меня она не интересовала. Все это, конечно же, лишь усугубляло ситуацию. Если сначала я был просто животным, то случившееся сделало меня еще и куском дерьма. Когда мы приехали на День благодарения и я увидел ее, это был наш первый разговор за многие годы. Я попросил у нее прощения. Она оказалась на удивление великодушной. Мне всегда было стыдно за то, как я обошелся с Джейми. Поэтому старался держаться от девственниц подальше… Вплоть до минувшей ночи. — Он прокашлялся. — От первого раза ждут удивительных ощущений, но так бывает редко. Ты старалась доставить удовольствие мне, а я волновался, как бы полнее удовлетворить тебя. Наверное, я был чересчур внимательным, слишком тебя опекал, но я бы не простил себе малейшей боли, причиненной тебе.

Джулия отставила тарелку и провела рукой по лицу Габриеля:

— Ты был очень нежным и очень щедрым. Я еще никогда не испытывала такой радости, и все потому, что ты любишь меня не только своим телом. Спасибо, Габриель.

Словно подтверждая сказанное ею, Габриель крепко ее поцеловал. Джулия что-то бормотала, чувствуя, как его руки скользят по ее волосам. Она обняла его за шею. Руки Габриеля опустились ниже, осторожно раздвинув полы ее халата. Габриель поднял голову и вопросительно на нее посмотрел.

Джулия кивнула.

Он покрыл поцелуями ее шею, после чего его губы оказались возле ее уха.

— Как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, — прошептала она в ответ.

Габриель уже целовал ей шею. Потом он слегка отодвинулся, чтобы видеть ее лицо. Его рука опустилась ниже и легла ей на лобок.

— Там болит?

— Чуть-чуть.

— Тогда нам стоит подождать.

— Нет!

Габриель засмеялся, а его губы сложились в знакомую ей соблазнительную улыбку.

— Ты хочешь осуществить то, о чем говорила вчерашним вечером? Заняться любовью на террасе?

Джулия вздрогнула. Его слова воспламенили ее. Она тоже улыбнулась, запустила руки в его волосы и еще крепче притянула к себе. Габриель распахнул ей халат. Его руки принялись ласкать округлости ее тела. Потом он стал целовать ей грудь.

— Что-то ты меня сегодня стесняешься, — сказал он, осторожно целуя ее там, где находилось сердце. — Что изменилось?

Джулия коснулась губами едва заметной ямочки на его подбородке.

— Наверное, мне всегда будет немного стыдно обнажаться. Но я хочу тебя. Хочу, чтобы ты заглянул мне в глаза, чтобы входил в меня, говоря о своей любви. Это я запомню на всю жизнь.

— Я буду постоянно напоминать тебе, — прошептал Габриель. Он снял с Джулии халат и уложил ее на спину. — Тебе не холодно?

— Когда ты обнимаешь, мне не бывает холодно, — с улыбкой прошептала она. — А может, тебе хочется, чтобы я была наверху? Я с удовольствием попробую.

Габриель быстро сбросил с себя халат, трусы и накрыл ее тело своим.

— Дорогая, нас могут увидеть. А этого я не могу допустить. Кроме меня, никому не позволено видеть твое прекрасное тело. Правда, соседи и прохожие могут тебя услышать… скажем, где-то через час…

Габриель негромко засмеялся. Джулия сделала резкий вдох, и судорога наслаждения пробежала по ее телу с головы до ног.

Габриель поцеловал ее, откинув ей волосы с лица.

— Моя цель — узнать, сколько раз я доставлю тебе удовольствие, прежде чем мне уже будет не сдержаться.

— Мне приятно это слышать, — улыбнулась Джулия.

— И мне тоже. Так позволь мне услышать тебя.

Синее небо покраснело, видя столь пылкое любовное слияние, а флорентийское солнце просто улыбалось, согревая влюбленных, чтобы их не продуло легким ветерком. Кофе с молоком в чашке Джулии совсем остыл и от ее невнимания подернулся хмурой пенкой.

* * *

Немного вздремнув, Джулия позаимствовала у Габриеля его «макбук», чтобы отправить отцу электронное письмо. В ее почтовом ящике лежали два письма, оба с пометкой «важное». Первое было от Рейчел.

Джули!

Как ты? Мой братец ведет себя достойно? Ты уже спала с ним? Понимаю, что я СОВЕРШЕННО не вправе задавать тебе этот вопрос, но я-то знаю: если бы ты встречалась с кем-то другим, то уже сообщила бы мне.

Не собираюсь давать тебе никаких советов. Стараюсь много об этом не думать. Просто напиши мне, что ты счастлива и он хорошо обращается с тобой.

Эрон шлет тебе свои наилучшие пожелания.

Я люблю тебя.

Рейчел

P.S. У Скотта появилась новая подруга. Он скрытничает, и потому я не знаю, давно ли они встречаются. Я все время подначиваю его и прошу познакомить меня с нею, но он отказывается.

Возможно, она профессор.

Джулия рассмеялась. Хорошо, что Габриель в это время плескался в душе и не стоял рядом, заглядывая через плечо. Он бы рассердился на сестру за вопросы столь личного характера. Джулия быстро обдумала ответ и застучала по клавишам ноутбука.

Привет, Рейчел!

Отель — просто сказка. Габриель очень внимателен ко мне. Он преподнес мне бриллиантовые сережки твоей матери. Ты знала об этом?

Мне было неловко принимать такой подарок. Если это тебя огорчает, обязательно напиши.

Отвечаю на твой второй вопрос. Да. Габриель хорошо обращается со мной, и я ОЧЕНЬ счастлива.

Передай Эрону привет от меня. С нетерпением жду Рождества.

С любовью, Джулия.

P.S. Надеюсь, что подруга Скотта — профессор. Габриель не даст брату особо хвастать этим.

Второе письмо было от Пола. Чувствовалось, он тоскует по Джулии, но в то же время благодарен, что их дружба сохранилась. Пол предпочел не распространяться о своей тоске, дабы совсем не потерять Джулию. И еще, даже он был вынужден признать: с тех пор как она вновь стала встречаться со своим дружком Оуэном, она вся сияла.

Естественно, в письме об этом не было ни строчки.

Привет, Джулия!

Жаль, что не сумел попрощаться с тобой перед твоим отъездом домой. Надеюсь, ты наслаждаешься предрождественской порой. А у меня есть для тебя подарок. Может, напишешь свой пенсильванский адрес, чтобы я смог тебе его отослать?

Я сейчас у себя на ферме. Много времени отнимают большие семейные сборища и помощь отцу по хозяйству, отчего приходится рано вставать. В промежутках пытаюсь работать над своей диссертацией. Могу сказать, что мои будни наполнены настоящим навозом…

Привезти тебе что-нибудь из Вермонта?

Скажем, корову голштинской породы?

Веселого Рождества!

Пол

P.S. Ты слышала, что Эмерсон одобрил тему диссертации Кристы Петерсон?

Думаю, Рождественский пост — это время чудес.

Джулия смотрела на монитор компьютера, читая и перечитывая письмо Пола. Она не знала, как отнестись к тому, что он написал. По ее мнению, Габриель вполне мог одобрить тему Кристы, потому что та ему угрожала.

Джулии не хотелось омрачать их каникулы разговором на столь неприятную тему, однако новость встревожила ее. Она написала Полу короткий ответ, сообщив свой адрес, затем составила письмо отцу, рассказав ему, что Габриель обращается с ней как с принцессой. Покончив с письмами, она выключила ноутбук и вздохнула.

— Что-то непохоже на счастливую Джулианну, — послышался рядом голос Габриеля.

— Думаю, до конца нашей поездки я больше не буду заглядывать в электронную почту.

— Хорошая мысль.

Джулия обернулась. Вокруг бедер Габриеля было обернуто белое полотенце. Чувствовалось, он наспех вытерся после душа и не расчесал волосы.

— Какой ты красивый! — вырвалось у Джулии.

Габриель усмехнулся, поднял ее на ноги, а потом обнял:

— Мисс Митчелл, вы испытываете влечение к мужчинам в полотенцах?

— Думаю, только к одному мужчине.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил Габриель, устремляя на нее голодные глаза.

— Есть легкий дискомфорт. Но оно того стоило.

Он сощурился:

— Джулианна, если я сделал тебе больно, нужно было обязательно мне сказать. Не таись от меня.

— Габриель, я же не сказала, что мне было больно, — возразила она, округляя глаза. — Просто легкий дискомфорт. Когда у нас это происходило, я его не заметила. Я думала о другом. Точнее, о нескольких вещах сразу. Ты действовал на меня очень отвлекающе.

Он улыбнулся и поцеловал ее в шею:

— Тебе пора позволить мне отвлекать тебя в душе. Я устал полоскаться там один.

— Я бы с удовольствием. А как ты себя чувствуешь?

Габриель сделал вид, что раздумывает над ее вопросом.

— Итак… звучный, горячий секс с моей любимой, внутри и снаружи… Да, я бы сказал, это великолепно. — Габриель крепко обнял Джулию, и ткань ее халата впитала капельки воды, падавшие с его кожи. — Обещаю: твой дискомфорт — это не навсегда. Со временем твое тело научится меня узнавать.

— Оно уже тебя узнает. И скучает без тебя, — прошептала Джулия.

Габриель распахнул верх ее халата, чтобы поцеловать округлость плеча. Нежно сжав его, Габриель принес пузырек с ибупрофеном и подал Джулии.

— Мне скоро идти в Уффици на встречу. Потом заскочу к портному за своим новым костюмом. — Габриель задумчиво наморщил лоб. — Ты не против отправиться за платьем сама? Я дойду с тобой до магазина, но смогу провести там лишь считаные минуты. Неудобно опаздывать на встречу.

— Я совсем не против.

— Если соберешься за полчаса, мы выйдем вместе.

Вместе с Габриелем Джулия отправилась в ванную, начисто забыв и про Пола, и про Кристу.

Приняв душ, она встала перед зеркалом, чтобы высушить волосы. Возле другого стоял Габриель. Джулия следила, как он с аккуратностью военного достает бритвенные принадлежности. Решив не красить губы, Джулия прислонилась к раковине и продолжала наблюдать за ритуалом бритья.

Габриель еще не одевался. Полотенце на бедрах сползло ниже. Он неторопливо и старательно брился, следуя классическому стилю бритья. Сверкающие синие глаза за стеклами очков полностью сосредоточились на процессе. Влажные волосы уже были безупречно причесаны.

Джулия старалась не засмеяться, видя эту демонстрацию совершенства. Габриель пользовался помазком с черной деревянной рукояткой, которым взбил европейское мыло для бритья до густой пены. Потом он нанес пену на лицо и приступил к собственно бритью, взял в руку старинный станок с безопасным лезвием.

Некоторых профессоров никак не удовлетворяют одноразовые станки.

— Джулия, ты что? — спросил он, заметив, что она буквально пялится на него.

— Я люблю тебя.

Черты его лица смягчились.

— И я тебя люблю, darling.

— Ты единственный не-англичанин, от которого я услышала слово darling.

— Ты не права.

— Почему?

— Ричард всегда так называл Грейс, — ответил Габриель, и его взгляд стал печальным.

— Ричард — старомодный человек в лучшем смысле этого слова, — улыбнулась Джулия. — Мне нравится, что ты тоже старомоден.

Габриель фыркнул и продолжил бриться.

— Я не настолько старомоден, иначе бы не занимался с тобой горячей, страстной любовью на террасе. И не мечтал бы о том, чтобы научить тебя моим любимым позам из «Камасутры». — Габриель озорно ей подмигнул. — Но вообще-то, ты связываешь жизнь с претенциозным старым придурком и даже дьяволом. Тебе придется меня приручить.

— И каким же образом, профессор Эмерсон, я должна это делать?

— Никогда не покидать меня. — Его голос дрогнул, и он повернулся к ней.

— Я еще больше обеспокоена тем, чтобы не потерять тебя.

Габриель наклонился и поцеловал ее в лоб:

— Тогда тебе не о чем беспокоиться.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Джулия вышла из спальни. Она нервничала. Габриель договорился с местным бутиком «Прада» о том, что деньги за сделанные ею покупки будут сняты с его счета. Джулия выбрала платье глубокого синего цвета с V-образным вырезом и без рукавов. Это платье-«колокол» из шелковой тафты с плиссированной юбкой фасоном напоминало платья, которые в пятидесятые годы прошлого века носила Грейс Келли. На Джулии оно сидело превосходно.

Но управляющий бутика настойчиво рекомендовал осовременить это платье аксессуарами. Джулия выбрала блестящую серебристую кожаную сумочку и оранжевые туфли на высоком каблуке, даже слишком высоком, по ее мнению. Черная кашемировая шаль завершала наряд.

Сейчас Джулия робко стояла в гостиной. Ее волосы были завиты в длинные, свободно ниспадающие локоны. Она надела бриллиантовые сережки и жемчужное ожерелье Грейс.

Габриель сидел на диване и вносил последние коррективы в тезисы своей лекции. Увидев Джулию, он снял очки и встал:

— Ты завораживающе красива.

Габриель поцеловал ее в щеку и слегка повернул, чтобы целиком насладиться ее нарядом.

— Тебе самой нравится?

— Очень. Спасибо тебе, Габриель. Я же знаю: такое платье стоит целое состояние.

Его взгляд переместился на туфли.

— Что? — забеспокоилась Джулия. — Что-то не так?

Габриель кашлянул, не в силах отвести взгляд от ее ног.

— Гм… твои туфли… они…

— Симпатичные. Правда? — нервозно хихикнув, спросила Джулия.

— Они не просто симпатичные, они гораздо… — В его голосе появилась хрипотца.

— Что ж, профессор Эмерсон, если мне понравится ваша лекция, возможно, я буду надевать эти туфли и потом…

Габриель поправил галстук и наградил Джулию дерзкой улыбкой.

— В таком случае, мисс Митчелл, я постараюсь, чтобы вам понравилась моя лекция. Даже если мне придется читать ее только для вас, под одеялом. И не в моей, а в нашей спальне.

Джулия покраснела. Габриель обнял ее.

— Нам пора идти, — сказал он, целуя ей волосы.

— Подожди. У меня для тебя есть подарок.

Джулия скрылась в спальне и вернулась с коробочкой, на крышке которой красовался логотип «Прада».

— Тебе не стоило этого делать, — сказал искренне удивленный Габриель.

— Мне хотелось.

Улыбаясь, Габриель осторожно снял крышку, затем развернул мягкую упаковочную бумагу и достал шелковый галстук. Галстук был с легким узором и того же цвета, что и платье Джулии.

— Мне нравится. Спасибо, — сказал Габриель, поцеловав ее в щеку.

— Он подходит к моему платью.

— Теперь все будут знать, что мы принадлежим друг Другу.

Габриель тут же снял зеленый галстук, швырнув его на кофейный столик, и принялся повязывать подарок Джулии.

Новый костюм Габриеля был сшит на заказ его любимым местным портным. Черного цвета, с однобортным пиджаком, имеющим боковые шлицы. Джулия была в восторге от этого костюма, но еще больше она восхищалась фигурой того, кто его надел.

«Нет более сексуального зрелища, чем смотреть на мужчину, повязывающего галстук», — подумала она.

— Можно, я помогу? — спросила Джулия, видя, как ему тяжело без зеркала.

Габриель кивнул и наклонился вперед, обняв ее за талию. Джулия распрямила узел галстука, затем поправила воротник рубашки и провела по рукавам, пока ее руки не коснулись запонок на манжетах.

Габриель с удивлением глядел на нее.

— Ты поправляла мне галстук, когда я привез тебя в ресторан Антонио. Мы сидели в машине.

— Помню.

— Нет ничего сексуальнее, чем смотреть, как любимая женщина поправляет тебе галстук.

Габриель взял ее руки в свои:

— С той первой ночи мы прошли долгий путь.

Джулия встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, но при этом не запачкать мужской рот губной помадой.

Габриель приник губами к ее уху:

— Даже не знаю, сумею ли я сегодня удерживать флорентийских мужчин на безопасном расстоянии от тебя. Тебе придется не отходить от меня ни на шаг.

Джулия ойкнула, когда Габриель обнял ее и приподнял, чтобы поцеловать по-настоящему. После этого Джулии пришлось заново красить губы, а им обоим — посмотреться в зеркало, прежде чем покинуть номер.

Габриель держал ее за руку в течение всего их недолгого пути к Галерее Уффици и потом, когда они поднимались на второй этаж, сопровождаемые невысоким полным человеком с галстуком-бабочкой. Этого человека звали Лоренцо. Представившись, он сказал, что является личным ассистентом dottore Витали.

— Боюсь, professore, что нам требуется ваше безотлагательное присутствие, — сказал Лоренцо, взглянув на Габриеля и Джулию, а потом на их соединенные руки.

Габриель еще крепче стиснул ее ладонь.

— Это для того… как это у вас называется… дает изображение на экран? PowerPoint?

Лоренцо махнул в сторону зала, находящегося у них за спиной. Там уже собирались гости.

— У мисс Митчелл нумерованное место, — сказал Габриель, показывая итальянцу, что пришел не один.

Ему не понравилось, что Лоренцо как будто не замечает Джулию.

— Да, professore. Я сам провожу вашу fidanzata[2] туда, — сказал Лоренцо, уважительно кивнув в сторону Джулии.

Джулия уже собралась поправить персонального ассистента, но Габриель поцеловал ей тыльную сторону ладони, прошептав несколько слов ободрения. Затем он ушел, а Джулия отправилась на отведенное ей почетное место в переднем ряду.

Она оглядела свое окружение, обратив внимание на тех, кто, скорее всего, относился к флорентийской glitterati.[3] Рядом с ними сидели ученые и высокопоставленные чиновники. Джулия расправила подол платья, наслаждаясь шелестом тафты под ее пальцами. Учитывая то, как были одеты другие гости, а также присутствие группы фотографов, она обрадовалась, что ее наряд не уступает одежде других женщин. Эта лекция была очень важна для Габриеля, и ей не хотелось ставить его в неловкое положение.

Устроители лекции отвели для нее Боттичеллиевский зал, где были собраны лучшие произведения художника. Кафедру поставили между «Рождением Венеры» и «Мадонной с гранатом», а «Весна» находилась справа от слушателей. Часть картин на той стене временно сняли и вместо них повесили большой экран, на котором Габриель по ходу лекции будет демонстрировать слайды.

Слушать лекцию в столь знаменитом месте! Джулия сознавала, какая редкая удача выпала ей, и молча прочла молитву, благодаря за это неописуемое счастье. Будучи первокурсницей, она провела во Флоренции целый год. Каждую неделю, а иногда и чаще она приходила в Боттичеллиевский зал. Искусство этого мастера действовало на нее успокаивающе и вдохновляюще. Застенчивая американская студентка, она тогда и представить не могла, что через два года попадет сюда снова, что будет сопровождать всемирно известного специалиста по творчеству Данте, которого пригласили прочесть лекцию в этом зале. Джулии казалось, будто она более тысячи раз подряд выиграла в лотерею.

В зале собралось свыше ста человек. Часть слушателей стояли в конце зала. Джулия смотрела, как Габриеля представляли многочисленным именитым гостям. Он был очень привлекательным мужчиной — высоким и невероятно обаятельным. Джулию особенно восхищали его очки и безупречно сидящий черный костюм.

Когда кто-то загораживал от нее Габриеля, Джулия сосредоточивала внимание на его голосе. Он дружески беседовал со всеми, легко переходя с итальянского на французский или немецкий, а затем снова возвращаясь к языку хозяев галереи.

Даже его немецкий звучал сексуально.

Ее обдало теплой волной, когда она вспомнила, как выглядит тело Габриеля под этим костюмом. Она вспомнила его обнаженного, склонившегося над нею. Интересно, у него были те же мысли, когда он смотрел на нее, успевая ей подмигнуть? Его мимолетная игривость сразу же оживляла в ее памяти их любовную интерлюдию сегодня утром на террасе, и все ее тело охватывала приятная дрожь.

Затем Габриель сел и с вежливым вниманием стал слушать вступительное слово dottore Витали, который не менее четверти часа усердно перечислял заслуги профессора. Случайный наблюдатель сказал бы, что Габриель выглядел спокойным и почти что скучающим. Но это было не так. Его беспокойство проявлялось в инстинктивном листании тезисов, которые были не более чем наметками слов, ибо слова, что вскоре услышит зал, будут исходить из его сердца. Слушая Витали, Габриель внес в тезисы несколько мелких поправок. Вряд ли он мог бы говорить о музах, любви и красоте, если бы рядом не было кареглазого ангела — его Джулианны, без колебаний отдавшейся ему минувшей ночью. Она была его вдохновением, причем давно — с ее семнадцати лет. Спокойная красота и щедрая доброта Джулии тронули его сердце. Ее образ был для него талисманом, охраняющим от темных демонов наркомании. Она была для него всем, и он мог бы сказать об этом вслух.

После обилия льстивых слов и прозвучавших вслед за ними аплодисментов Габриель встал, поднялся на кафедру и обратился к собравшимся на певучем итальянском языке:

— Моя сегодняшняя лекция будет в чем-то необычной. Я не являюсь историком искусства и тем не менее сегодня хочу поговорить с вами о музе Сандро Боттичелли, которую называли La Bella Simonetta.[4]

Произнося последние слова, Габриель нашел глазами Джулию.

Она улыбнулась, пытаясь не допустить, чтобы у нее покраснели щеки. Ей была известна история отношений Боттичелли и Симонетты Веспуччи. При флорентийском Дворе Симонетту называли королевой красоты. Умерла она совсем молодой, в двадцать два года. То, что Габриель сравнил ее с Симонеттой, Джулия восприняла как высшую и искреннюю похвалу.

— Будучи профессором литературы, я понимаю, что затрагиваю противоречивую тему, избрав произведения Боттичелли как средоточие различных женских архетипов. В кругах историков велось немало споров о том, насколько близка была Симонетта к Боттичелли и в какой степени она могла служить истинным источником вдохновения для его полотен. Часть этих противоречивых суждений я надеюсь оставить в стороне для того, чтобы сосредоточить ваше внимание на непосредственном визуальном сравнении нескольких фигур. Начну с показа первых трех слайдов. На них представлены графические иллюстрации к «Божественной комедии», а именно — Данте и Беатриче в Раю.

Габриеля и сейчас искренне восхищали эти рисунки. С них его мысли перенеслись к тому времени, когда он впервые пригласил Джулию к себе домой. В тот вечер он вдруг понял, до чего же ему хочется радовать ее и какой прекрасной становилась она, когда была счастлива.

Сейчас, глядя на дышащее покоем лицо боттичеллиевской Беатриче, Габриель сравнивал его с лицом Джулии. Джулия сидела, внимательно ловя каждое слово. Как и Габриель, она, глядя на экран, восхищалась шедевром Боттичелли. Габриелю захотелось, чтобы Джулия взглянула на него.

— Обратите внимание на лицо Беатриче. — Голос Габриеля сделался мягким, а его глаза встретились с глазами его любимой. — Это самое прекрасное лицо… Мы начнем с фигуры Беатриче — музы Данте. Хотя я уверен, что мне нет необходимости рассказывать вам о ней, позвольте все же отметить, что образ Беатриче символизирует романтическую любовь, поэтическое вдохновение, веру, надежду и милосердие. Она идеал женского совершенства; женщина, наделенная умом, способностью к состраданию и в то же время исполненная той бескорыстной любви, которая может исходить лишь от Бога. Беатриче вдохновляет Данте стать лучше.

Габриель сделал паузу, чтобы поправить галстук. Его галстук вовсе в этом не нуждался, но когда его пальцы скользнули по синему шелку, Джулия невольно моргнула, и Габриель убедился: она поняла его слова.

— А теперь давайте посмотрим на лицо богини Венеры.

Глаза всех присутствующих, за исключением Габриеля, застыли на «Рождении Венеры». Пока аудитория восхищалась одной из величайших и самых монументальных картин Боттичелли, он еще раз торопливо просмотрел тезисы своей лекции.

— Мы замечаем, что у Венеры лицо Беатриче. И опять-таки, меня не интересует исторический анализ моделей для этого полотна. Я просто прошу вас отметить видимое сходство обеих фигур. Они представляют две музы, два идеальных типажа, один из которых духовный, а второй — светский. Беатриче — возлюбленная души, Венера — возлюбленная тела. Боттичеллиевская La Bella имеет оба лица: одно символизирует агапе, жертвенную любовь, а другое — эрос, любовь плотскую.

Голос Габриеля становился все сочнее, и Джулия чувствовала нарастающий жар в своем теле.

— В портрете Венеры упор сделан на ее телесной красоте. И хотя Венера символизирует плотскую, сексуальную любовь, она сохраняет похвальную скромность. Длинными волосами она прикрывает самую интимную часть своего тела. Отметим также застенчивое выражение ее лица и положение руки, которой она стремится прикрыть грудь. Но ее застенчивость не уменьшает, а лишь увеличивает эротизм ее облика. — Драматическим жестом Габриель снял очки и немигающими глазами вперился в Джулию. — Многим, кто смотрит на это полотно, не удается заметить, что скромность и спокойствие характера являются составными частями эротической притягательности Венеры.

Джулия теребила бегунок молнии на своей сумочке, борясь с сильным желанием заерзать на стуле. Габриель вновь надел очки.

— Эрос — это не похоть. У Данте похоть упоминается в числе семи смертных грехов. Эротическая любовь может включать в себя секс, но не ограничивается сексом. Эрос — это всепоглощающий огонь страстной, неистовой влюбленности. Такое чувство охватывает каждого, кто влюблен. И верьте мне, когда я говорю, что своими страстными проявлениями оно значительно превосходит своих соперников, причем во всех отношениях.

Джулия не могла не заметить, с какой интонацией было произнесено слово «соперники», подчеркнутое взмахом его руки. Казалось, этим жестом Габриель отметал всех прежних любовниц, а его пылающие синие глаза остановились на ней.

— Каждый, кто сам любил, знает разницу между эросом и похотью. Их нельзя сравнивать. Похоть не более чем жалкая тень эроса, приносящая лишь разочарование. Быть может, кто-то возразит, что одному человеку, одной женщине невозможно являть собой идеал и агапе, и эроса. Я считаю подобный скептицизм формой женоненавистничества. Только женоненавистник решится утверждать, что женщины бывают либо святыми, либо совратительницами, то есть либо непорочными девами, либо шлюхами. Конечно, женщина, как и мужчина, может сочетать в себе обе ипостаси. Муза может быть возлюбленной как души, так и тела. А теперь прошу вас взглянуть на полотно, находящееся у меня за спиной, — на «Мадонну с гранатом».

И вновь глаза собравшихся переместились к названному шедевру Боттичелли. Габриель не без удовольствия заметил, как Джулия дотрагивается до своей бриллиантовой сережки. Она делала это намеренно, желая показать, что понимает его откровения и с радостью их принимает. Казалось, она поняла: обращаясь к боттичеллиевским шедеврам, Габриель признавался ей в любви. Его сердце переполняла радость.

— И вновь мы узнаем в лице Мадонны знакомые черты. Беатриче, Венера, Мария — троица идеальных женщин, имеющих одинаковые лица. Агапе, эрос и целомудрие… Поистине головокружительное сочетание, способное заставить даже самого сильного мужчину пасть на колени… если, конечно, ему посчастливится встретить в одной женщине проявление всех трех ипостасей.

В тишине зала раздалось подозрительное покашливание, будто кто-то пытался скрыть за ним язвительное замечание. Габриель терпеть не мог, когда его прерывали. Он хмуро поглядел поверх плеча Джулии в направлении второго ряда. Покашливание повторилось — ради драматического эффекта, и между Габриелем и незнакомым ему, но явно раздраженным итальянцем начался впечатляющий поединок, подхлестнутый тестостероном.

Помня о том, что он говорит в микрофон, Габриель подавил в себе желание выругаться. Метнув в нарушителя спокойствия уничтожающий взгляд, он продолжил:

— Кто-то брался оспаривать библейское повествование, утверждая, что плодом искушения в руках Евы было не яблоко, а гранат. Отдавая дань уважения шедеврам Боттичелли, многие возражали, говоря, что гранат символизирует кровь Христа, его страдания и его последующую новую жизнь после воскресения. Для удобства моих рассуждений я назову гранат плодом, произраставшим в Эдемском саду, Мадонну — второй Евой, а Христа — вторым Адамом. Через образ Мадонны Боттичелли будто вслушивается в образ первой Евы — архетипа женственности, красоты и женского товарищества. Я осмелюсь пойти дальше и рискну утверждать, что Ева является также идеалом женской дружбы, подругой Адама и, следовательно, идеалом филии — любви, проистекающей от дружбы. Этот же идеал проявлен в дружбе между Марией и Иосифом.

У Габриеля запершило в горле. Он умолк и сделал несколько глотков воды. Сравнение Джулии с Евой в какой-то мере сделало его уязвимым, обнаженным, заставило вспомнить вчерашний вечер, когда он протянул ей яблоко и обнимал под звездным небом.

Слушатели зашептались, недоумевая, почему вполне объяснимая пауза, необходимая лектору, чтобы освежить водой горло, превратилась в перерыв. Щеки Габриеля становились все краснее. Он устремил взгляд на свою любимую, отчаянно нуждаясь в ее понимании.

Рубиновые губы Джулии ободряюще улыбнулись. Габриель облегченно выдохнул.

— Муза Боттичелли — это святая, любовница и подруга, а не женщина с журнальной картинки и не женщина из фантазий подростка. Она реальна, сложна для понимания и способна без конца удивлять и очаровывать нас. Это женщина, которой поклоняются. Уверен, вам известна точность греческого языка, позволяющая более четко различать виды любви. Интересующихся отсылаю к современному изложению этого вопроса, которое вы найдете в труде Клайва Льюиса «Четыре любви». — Габриель прочистил горло и наградил аудиторию улыбкой победителя. — И наконец, обратите внимание на картину, что находится слева от меня. Я говорю о «Весне». Казалось бы, на этом полотне лицо боттичеллиевской музы должно быть у центральной фигуры. Но взгляните на лицо Флоры в правой части картины. Мы вновь замечаем сходство с лицами Беатриче, Венеры и Богоматери. Удивительно и то, что Флора на этом полотне изображена дважды. Если вы переведете взгляд с центральной части произведения вправо, то увидите беременную Флору, носящую в себе дитя Зефира. Зефира мы видим в правом углу, где он резвится среди апельсиновых деревьев с нимфой-девственницей — вторым изображением Флоры. На ее лице ясно читается страх. Она стремится вырваться из рук своего будущего возлюбленного и в ужасе оглядывается на него. Однако впоследствии, уже будучи беременной, она выглядит умиротворенной. Страх на ее лице сменяется чувством удовлетворенности.

Джулия покраснела, вспомнив, как заботливо минувшей ночью обращался с нею Габриель. Он был нежным и мягким. Находясь в его объятиях, она чувствовала себя богиней, которой поклоняются. Вспомнив миф о Флоре и Зефире, Джулия невольно вздрогнула, пожелав, чтобы все влюбленные мужчины относились к своим возлюбленным-девственницам как Габриель.

— Флора символизирует собой высшую стадию телесной любви, проявившейся в материнстве. Она служит идеалом сторге — семейной, родственной любви. Любви матери к своему ребенку, любви между мужчиной и женщиной, которых связывает не только секс и стремление к наслаждению, но и брачные узы.

Никто, кроме Джулии, не заметил, как побелели костяшки пальцев на руках Габриеля, вцепившихся в край кафедры. Никто, кроме Джулии, не уловил легкого дрожания в его голосе, когда он произносил слова «беременная» и «материнство».

Габриель сдвинул брови и, чтобы успокоиться, стал пролистывать свои тезисы. Джулия почувствовала, насколько беззащитен он сейчас, и с трудом удержалась, чтобы не подойти и не обнять его. Желая его ободрить, она начала слегка постукивать по высокому оранжевому каблуку своей туфли.

Габриель уловил ее жест. Он с заметным трудом проглотил комок в горле и продолжил лекцию:

— В ранних работах, посвященных «Весне», утверждается, что Флора имеет сходство с прекрасной Симонеттой, музой Боттичелли. Если это утверждение справедливо, то мы можем его расширить и сказать, что Симонетта вдохновила художника на написание Беатриче, Венеры и Марии, ибо все четыре женских персонажа имеют схожие лица. Итак, лицо одной женщины — Симонетты — вдохновило художника на создание символов агапе, эроса, филии и сторге. Иными словами, можно было бы утверждать, что в своей возлюбленной и музе Боттичелли видит все четыре типа любви и четыре женских идеала: святая, любовница, подруга и супруга. Завершая свою лекцию, я невольно возвращаюсь к образу той, с кого мы начали, — к образу Беатриче. Отнюдь не случайно, что зримое воплощение образа главной героини литературного шедевра Данте обрело у Боттичелли черты Симонетты. Столкнувшись с такой красотой и такой добродетелью, какой мужчина не захочет, чтобы эта женщина оставалась с ним не временно, а навсегда? — Габриель серьезно и задумчиво посмотрел на собравшихся. — А закончу я свою лекцию словами Поэта: «Ныне явлено блаженство ваше». Благодарю за внимание.

Аудитория горячо зааплодировала. Джулия смахнула слезы. Ее переполняли чувства.

Кафедру вновь занял dottore Витали. Итальянец рассыпался в благодарностях профессору Эмерсону за столь познавательную лекцию. Небольшая группа местных политиков преподнесла Габриелю подарки, в числе которых был медальон с панорамой Флоренции.

Джулия не торопилась вставать, надеясь, что Габриель к ней подойдет. Но его плотно обступили слушатели, в числе которых было и несколько въедливых искусствоведов.

Еще бы! Ведь они посчитали откровенной наглостью, что какой-то профессор литературы взялся рассуждать об истинных бриллиантах в короне Галереи Уффици.

Потом ей все же пришлось встать. Джулия побрела следом, слушая, как журналисты забрасывают Габриеля вопросами. Она поймала его взгляд, и Габриель улыбнулся ей натянутой, извиняющейся улыбкой, после чего им занялись фотографы.

Раздосадованная, Джулия бродила по соседним залам, восхищаясь знаменитыми картинами, пока не оказалась возле своего любимого «Благовещения» Леонардо да Винчи. Она стояла близко, даже очень близко к картине, разглядывая тщательно прорисованную мраморную колонну, когда рядом с нею мужской голос спросил по-итальянски:

— Вам нравится эта картина?

Джулия подняла голову, взглянув в глаза черноволосого, смуглокожего мужчины. Ростом он был выше ее, но ненамного и довольно мускулистым. На нем был очень дорогой черный костюм с продетой в петлицу красной розой. Джулия узнала этого человека: на лекции он сидел позади нее.

— Да, очень нравится, — по-итальянски ответила она.

— Меня всегда восхищала у да Винчи глубина, которую он умел создавать на своих полотнах. Особенно затенение и детали колонн.

Джулия улыбнулась, вновь поворачиваясь к картине.

— Именно это я и изучала, вместе с перьями на крыльях ангела. Они бесподобны.

Мужчина поклонился:

— Позвольте представиться. Джузеппе Паччиани.

Джулия несколько оторопела. Фамилия была ей знакома. Мужчина оказался однофамильцем человека, подозреваемого в длинной цепи серийных убийств, совершенных во Флоренции.

Похоже, ее новый знакомый ждал, что она тоже представится, поэтому повернуться и убежать было бы невежливо, хотя такое желание у нее было.

— Джулия Митчелл.

К ее удивлению, вместо рукопожатия, мужчина взял ее ладонь обеими руками и, не сводя с нее глаз, поцеловал.

— Вы очаровательны. Осмелюсь сказать, что своей красотой вы соперничаете с прекрасной Симонеттой. Особенно если вспомнить недавнюю лекцию.

Джулия отвернулась и быстро высвободила руку.

— Позвольте угостить вас вином.

Паччиани подозвал официанта, взяв у него с подноса два фужера. Он сам чокнулся и провозгласил тост за здоровье.

Джулия потягивала игристое «Феррари спуманте». Вино отвлекало ее от пристального взгляда Паччиани. В этом человеке, несмотря на его обаяние, было что-то пугающее. Вероятно, не в последнюю очередь Джулию настораживала его фамилия.

Итальянец улыбался ей улыбкой изголодавшегося мужчины.

— Я профессор литературы в нашем университете. А чем занимаетесь вы?

— Изучаю творчество Данте.

— А-а, il Poeta. Я ведь тоже специализируюсь по Данте. Где вы учитесь? Явно не у нас.

Глаза Паччиани скользнули по ее фигуре, задержались на туфлях и вернулись к ее лицу.

— Я учусь в Торонтском университете, — сказала Джулия, отодвигаясь от него подальше.

— Вот оно что! Значит, вы из Канады. Кстати, там учится одна из моих бывших студенток. Возможно, вы даже знакомы. — Паччиани вновь приблизился к ней.

Джулия решила не объяснять ему, откуда она на самом деле, и сделала еще один шаг назад.

— Вряд ли я знакома с вашей студенткой. Университет большой.

Джузеппе улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы, которым музейное освещение придавало какой-то странный блеск.

— Вам известна картина Пьеро ди Козимо «Персей, освобождающий Андромеду»? — спросил Паччиани, указывая на одну из соседних картин.

— Конечно.

— А вы замечаете, что в его манере прослеживаются элементы фламандской школы? Обратите внимание на фигуры, стоящие в толпе. — Он указал на людей, изображенных в правой части картины.

Джулия подошла, чтобы получше разглядеть полотно. Джузеппе встал рядом с нею, пожалуй, чересчур близко. Джулия рассматривала картину, а он рассматривал ее.

— Вам нравится?

— Да, но я все же предпочитаю картины Боттичелли.

Джулия упорно не сводила глаз с картины, надеясь, что Паччиани устанет приставать к ней и удалится.

«Желательно на другой берег Арно».

— Вы учитесь у профессора Эмерсона?

Джулия прокашлялась.

— Нет. Я учусь у другого профессора.

— По североамериканским стандартам Эмерсон считается блестящим специалистом, потому его сюда и пригласили. Но его лекция привела меня в замешательство. Кстати, а чем вас привлекло творчество Данте?

Джулия уже собралась поспорить насчет такой оценки лекции, как Джузеппе неожиданно коснулся ее волос. Джулию передернуло. Она попятилась задом, но длинная рука итальянца потянулась вслед за нею. Джулия была готова отчитать его, когда рядом послышалось чье-то рычание.

И она, и Джузеппе повернули голову и увидели Габриеля. Его сапфировые глаза метали молнии. Он стоял, уперев руки в бока, а расстегнутый пиджак напоминал перья рассерженного павлина.

Габриель угрожающе шагнул вперед:

— Вижу, вы успели познакомиться с моей fidanzata. Настоятельно рекомендую держать руки от нее подальше, если только не хотите их лишиться.

Джузеппе нахмурился, но тут же расплылся в вежливой улыбке:

— Мы с нею проговорили всего несколько минут. О вас вообще не было речи…

Джулия не стала дожидаться, пока Габриель оторвет Джузеппе руки, залив кровью безупречно чистые полы Галереи Уффици. Она встала между обоими мужчинами, положив руку Габриелю на грудь.

— Габриель, познакомься с профессором Паччиани. Он тоже специалист по Данте.

Мужчины взглянули друг на друга. Джулия только сейчас сообразила, что не кто иной, как Паччиани, мешал Габриелю своим покашливанием и бормотанием.

Итальянец насмешливо поднял руки вверх:

— Тысяча извинений. Я должен был бы сразу догадаться по тому, как вы на нее смотрели во время вашей… речи, что это ваша женщина. Простите меня, Симонетта. — Его глаза остановились на лице Джулии, а губы сложились в презрительную улыбку.

Сарказм итальянца заставил Габриеля сделать еще шаг в его направлении и сжать кулаки.

— Darling, мне нужно куда-то поставить фужер, — сказала Джулия, качнув пустым фужером и думая, что это отвлечет Габриеля.

Габриель забрал у нее фужер и передал Паччиани:

— Уверен, вы знаете, куда его поставить.

Габриель схватил Джулию за руку и поспешил увести.

Они миновали Боттичеллиевский зал, и гости, словно воды Красного моря, расступались, освобождая им путь.

Каждый новый взгляд заставлял Джулию краснеть еще сильнее.

— Куда мы идем?

Габриель вывел ее в примыкающий коридор, пол которого был выложен мозаикой, и потащил дальше, в самый конец, где их наверняка не могли услышать гости. Там он затолкал Джулию в темный угол между двумя массивными мраморными статуями на высоких постаментах. Рядом с ними Джулия казалась совсем маленькой.

Габриель выхватил у нее из рук сумочку и швырнул на пол. По коридору разнеслось эхо.

— Что ты делала с ним? — спросил Габриель.

Его глаза пылали, а щеки слегка покраснели, что случалось у него весьма редко.

— Мы с ним говорили о разных пустяках, а потом он…

Габриель жгуче ее поцеловал. Одна его рука запуталась в ее волосах, другая скользнула по спине вниз. От его прикосновения Джулии стало жарко, но очень скоро оголенная верхняя часть ее спины ощутила холодный мрамор стены. Габриель придавил ее своим телом.

— Я больше не хочу видеть руки других мужчин на тебе.

Габриель грубо раздвинул ей губы, проникнув языком в ее рот. Его рука скользнула ниже и принялась мять ее ягодицы.

Джулия мгновенно почувствовала разницу его прикосновений, заметно отличавшихся от ночных и утренних. Его прежние внимание и забота куда-то исчезли. Часть ее существа отчаянно хотела его. Другая часть думала, как он себя поведет, если она скажет «нет».

Габриель поднял ей левую ногу, обвил вокруг своего бедра и прижался еще крепче.

Джулия ощущала его сквозь ткань платья, слышала шуршание тафты, похожее на тихие женские вздохи. Платье явно жаждало большего.

— Ну что я должен сделать, чтобы ты была моей? — застонал он, приникая к ней губами.

— Я и так твоя.

— Сегодня я в этом сомневаюсь. — Он втянул ее нижнюю губу и принялся покусывать. — Неужели ты не поняла моей лекции? Каждое слово, каждое полотно были для тебя.

Его рука заскользила под платьем вверх, пока не наткнулась на тонкую полоску ткани, опоясывавшую бедро Джулии.

Габриель отстранился, чтобы видеть ее лицо.

— Сегодня без подвязок? — спросил он.

Джулия кивнула.

— А это что такое?

Его пальцы потянули за обнаруженную полоску. Она была совсем тонкой.

— Трусики, — прошептала Джулия.

— Трусики какого фасона? — спросил Габриель, и его глаза сверкнули в полумраке коридора.

— Танга.

Он хищно улыбнулся, затем спросил, приникнув губами к ее уху:

— Смею ли я полагать, что ты надела их для меня?

— Только для тебя. Всегда.

Габриель без предупреждения поднял ее и прижал к холодной стене. Он целовал Джулию в шею, а сам прижимался к ней. Длинные, тонкие каблуки ее оранжевых туфель уткнулись ему в ягодицы. Габриель не сводил с нее своих обезумевших синих глаз.

— Я хочу тебя. Прямо сейчас.

Он дергал трусики, пока те не порвались. Джулия вдруг почувствовала себя нагой. Габриель запихнул танга в карман пиджака. От этого движения каблуки еще сильнее впились ему в ягодицы, заставив вздрогнуть.

— А ты знаешь, как мне было тяжело сдерживаться после лекции? Как отчаянно мне хотелось тебя обнять? Эти словесные банальности были настоящей пыткой, потому что я хотел только тебя… Жаль, что ты не видишь, какая ты сейчас сексуальная, когда спиной упираешься в стену, а ноги обвиты вокруг моей талии. Я хочу тебя в этой позе и чтобы ты тяжело дышала и страстно шептала мое имя.

Язык Габриеля коснулся ямки у основания ее горла. Джулия закрыла глаза. В ней боролись страсти и разум, настойчиво убеждавший ее оттолкнуть Габриеля и задуматься о происходящем. В таком настроении Габриель был опасен.

Неожиданно из коридора донеслись голоса. Джулия мгновенно открыла глаза.

Шаги и веселый смех становились все ближе. Габриель поднял голову и прошептал ей в самое ухо:

— Замри. Ни звука.

Джулия почувствовала, как его губы сложились в улыбку и соединились с ее губами.

Те, кто сюда шел, остановились в нескольких футах от них. Джулия слышала голоса двоих мужчин, разговаривающих по-итальянски. Ее сердце продолжало бешено колотиться, а сама она обратилась в слух, следя за малейшими признаками движения. Габриель продолжал нежно ее гладить, поглощая своим ртом ее звуки. Время от времени он шептал ей слова обольщения, заставлявшие ее краснеть.

Один из мужчин громко рассмеялся. Джулия удивленно подняла голову. Габриель воспользовался звуками чужого смеха, чтобы поцеловать ей шею и слегка впиться зубами в ее нежную кожу.

— Пожалуйста, не кусай меня.

Вокруг них звучало эхо двух голосов. В конце концов смысл ее слов дошел до воспаленного сознания Габриеля. Он оторвался от ее шеи.

Они прижимались грудью друг к другу. Габриель чувствовал биение ее сердца. Он закрыл глаза, словно зачарованный отрывистым ритмом этого биения. Когда он снова открыл их, огонь желания заметно ослабел.

С помощью декоративной косметики Джулия тщательно скрыла след от укуса Саймона, но Габриель ощупью нашел этот след, слегка проведя по краям. Потом поцеловал Джулию. Он медленно, очень медленно выдыхал воздух и качал головой.

— Ты единственная женщина, от которой я услышал «нет».

— Я не говорю тебе «нет».

Обернувшись через плечо, Габриель посмотрел на двоих мужчин, поглощенных разговором. Оба были старше его. Они находились совсем близко. Им достаточно было взглянуть в том направлении, и они бы его заметили.

Габриель снова повернулся к Джулии.

— Ты заслуживаешь лучшего, нежели ревнивый любовник, припечатавший тебя к стене, — грустно улыбаясь, прошептал он. — И уж конечно, мне не хочется, чтобы наш хозяин меня здесь застукал. Прости.

Он поцеловал Джулию и большим пальцем провел по ее распухшей нижней губе, стирая тонкий слой малиново-красной помады.

— Не хочу подрывать доверие, которое минувшей ночью видел в твоих глазах. Когда ко мне вернется здравый рассудок, мы вдоволь набродимся по пустому музею… — Его лицо помрачнело. — Возможно, в другой раз.

Габриель отвел каблуки ее туфель от своих ягодиц и поставил Джулию на ноги, после чего наклонился, чтобы расправить подол ее платья. Тафта почти бесшумно шелестела под его пальцами, а потом смолкла. В этом шелесте было что-то очень грустное.

К счастью для Габриеля и Джулии, dottore Витали и его спутник решили вернуться к собравшимся. Их шаги удалялись и вскоре стихли.

— Скоро должен начаться банкет. Я не могу уйти — они обидятся. Но когда я приведу тебя домой… — Габриель пристально поглядел на Джулию, — нашей первой остановкой станет первая же стена внутри номера.

Джулия кивнула, обрадовавшись, что он больше не сердится. По правде говоря, перспектива «стенного» секса одновременно пугала и возбуждала ее.

Габриель расправил брюки, застегнул на все пуговицы пиджак и приказал своему телу успокоиться. Потом он попытался пригладить себе волосы, но все равно вид у него бы такой, словно он затащил свою любимую в укромный уголок и занимался с нею «музейным сексом».

Некоторые ученые мужи, предающиеся «музейному сексу», испытывают потом угрызения совести. (Но не торопитесь осуждать этот вид секса, прежде не испытав его.)

Джулия сама пригладила Габриелю волосы и поправила галстук, после чего осмотрела его лицо и воротник рубашки на предмет следов губной помады. Габриель поднял с пола ее сумочку, которую с поцелуем вручил Джулии. Усмехаясь, он засунул ее трусики поглубже в карман, чтобы их не было видно.

Джулия сделала шаг, проверяя, каково ей ходить без этой интимной детали. Оказалось, что намного свободнее.

Встав на цыпочки, она поцеловала Габриеля в щеку.

— Хочу, чтобы ты научил меня своим премудростям соблазнения.

— Только если ты научишь меня любить так, как любишь ты.

Габриель повел ее по пустому коридору, затем вниз по лестнице. Они спустились на первый этаж, где только что начался банкет.

* * *

В свою квартиру рядом с дворцом Питти профессор Паччиани ввалился далеко за полночь. Столь поздние возвращения бывали у него довольно часто.

Прежде чем открыть входную дверь, он возился с ключами, которые уронил и потом, чертыхаясь, поднял. Войдя в квартиру, он захлопнул дверь и первым делом навестил комнату, где спали его четырехлетние сыновья-близнецы. Поцеловав их, Паччиани потащился к себе в кабинет.

Он неспешно курил сигарету, дожидаясь, когда загрузится компьютер. Затем вошел в аккаунт своей электронной почты. Игнорируя пришедшие письма, он составил короткое послание, адресованное своей бывшей студентке и любовнице. Контакты между ними сохранялись и после окончания ее учебы.

Паччиани рассказал ей о том, как познакомился с профессором Эмерсоном и его совсем молодой канадской fidanzata. Следом он написал, что, хотя ему и очень понравилась монография Эмерсона, изданная в Оксфорде, сегодняшняя лекция профессора грешила псевдоинтеллектуализмом. В серьезных научных кругах подобным лекциям не место. Можно быть либо ученым и интеллектуалом, либо заниматься популяризаторством и развлекать публику, однако нельзя быть тем и другим одновременно. «Может, в университетах Северной Америки это сходит за блестящую эрудицию?» — без обиняков спросил у своей корреспондентки Паччиани.

В конце письма он красочно и подробно описал сексуальное свидание, которое у них может состояться где-то в конце весны. Потом он докурил сигарету, проследовал в темную спальню и плюхнулся на супружеское ложе рядом со спящей женой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Криста Петерсон выросла в привилегированных условиях, так что порочность ее натуры никак нельзя было объяснить происхождением и воспитанием. Ее отец и мать любили друг друга и души не чаяли в их единственном ребенке. Отец Кристы был известным и уважаемым торонтским онкологом. Мать работала библиотекарем в колледже Хейвергал — элитной частной школе для девочек, в которую Криста ходила с детского сада по двенадцатый класс.

Криста посещала воскресную школу. Она прошла конфирмацию в англиканской церкви. Она изучала «Книгу общих молитв» Томаса Кренмера, но ничто из перечисленного не затронуло ее сердце. В пятнадцать лет Криста открыла для себя могущественную силу женской сексуальности, и та почти сразу стала не только ее валютой, но и любимым оружием.

У ее лучшей подруги Лизы Малькольм был старший брат, которого звали Брент. Брент был симпатичным парнем. Выглядел он так же, как очень и очень многие выпускники колледжа Верхней Канады — частной школы для мальчиков, где учились отпрыски из старинных богатых канадских семей. Брент был высоким и ладно сложенным голубоглазым блондином. Он занимался гребным спортом, входил в мужскую сборную Торонтского университета и вполне мог бы сниматься в роликах, рекламирующих спортивные товары фирмы «Джей-Крю».

Криста издали любовалась Брентом, однако ей мешала их разница в четыре года. Брент ее даже не замечал. Но однажды, оставшись ночевать в доме Лизы, Криста пошла в ванную и по пути наткнулась на Брента. И тогда он впервые обратил на нее внимание. Он был просто в восторге от длинноволосой девушки с большими карими глазами и юным, но уже таким сексапильным телом. Прямо в коридоре Брент нежно поцеловал Кристу и робко потрогал ее грудь. Потом они взялись за руки и пошли к нему в комнату.

После получаса обычных разговоров, какие ведут при первом знакомстве, и ощупывания друг друга через одежду, Бренту захотелось продолжить отношения с Кристой. Но сама Криста не торопилась, поскольку в тот момент еще была девственницей. Брент принялся напористо и экстравагантно завоевывать ее, делая ей подарки и приглашая на романтические свидания. Наконец он подарил ей швейцарские часы фирмы «Бом и Мерсье» в корпусе из нержавеющей стали — родительский подарок на его восемнадцатилетие.

Кристе очень нравились эти часы, и она знала, как Брент ими дорожит. По правде говоря, часы она хотела даже сильнее, чем Брента.

Брент надел подарок ей на руку. Криста разглядывала их. Сталь корпуса приятно холодила кожу, а браслет легко двигался вверх и вниз по ее узкому запястью. Часы были символом, доказательством того, как сильно он хочет Кристу, если ради нее готов расстаться с одной из самых дорогих его сердцу вещей.

После этого подарка Криста почувствовала себя желанной. А еще она ощутила свою силу.

— Ты такая красивая, — шептал ей Брент. — Я не сделаю тебе больно. Боже, как я тебя хочу. Обещаю, тебе со мной будет хорошо.

Криста улыбнулась и позволила Бренту уложить себя на его узкую кровать, словно девственницу народа инков, приносимую в жертву на алтаре. Она отдала ему свою девственность в обмен на часы стоимостью в три тысячи долларов.

Брент сдержал слово. Он был нежен с Кристой. Он не торопился. Он целовал ее, осторожно познавая ее рот. Он долго ласкал ее груди. Он массировал ее тело своими пальцами и постоянно проверял ее готовность. Входил он в нее с чрезвычайной осторожностью. Крови не было. Крупные руки Брента массировали ей бедра, а его тихий голос подсказывал, как надо расслабиться, чтобы неприятные ощущения ушли.

Брент не обманул ее: Кристе действительно было с ним хорошо. Она чувствовала себя красивой и особенной. А когда их первый сексуальный контакт закончился, Брент всю ночь держал Кристу в своих объятиях. Он жаждал плотских наслаждений, но его душа не была целиком порочной.

В течение трех лет они часто занимались сексом, хотя у Кристы были и другие романтические увлечения. Прежде чем войти в нее, Брент обязательно вкладывал ей в руку какой-нибудь подарок.

Потом Брента сменил мистер Вулворт — преподаватель математики. К этому времени Криста уже училась в одиннадцатом классе. Общение с Брентом позволило ей многое узнать о мужчинах. Она научилась угадывать их желания и потребности, научилась мучить и провоцировать их, дразнить и обманывать.

Криста безжалостно соблазняла мистера Вулворта, пока тот не выдержал и не стал умолять ее после уроков встретиться с ним в отеле. Кристе нравилось, когда мужчины ее умоляли. В заурядном гостиничном номере преподаватель математики удивил свою ученицу, преподнеся ей ожерелье от Тиффани. Он сам надел изящное украшение ей на шею, а потом нежно целовал ее тело. За это Криста разрешила ему в течение нескольких часов познавать ее тело, пока он, измученный и довольный, не заснул.

По части привлекательности мистер Вулворт уступал Бренту, зато он был куда опытнее молодого парня. За каждый подарок она позволяла ему уже знакомые и новые ласки. К тому времени, когда их отношения закончились и Криста переехала в Квебек, где поступила в Бишопский университет, у нее собралась внушительная коллекция драгоценностей, а сама она приобрела обширные знания тонкостей сексуальных отношений. Более того, Криста стала одной из немногих женщин, считавших амплуа соблазнительницы и «пожирательницы» мужчин достойным ремеслом, в котором можно и нужно совершенствоваться.

Когда Криста защитила во Флорентийском университете свою магистерскую диссертацию по эпохе Возрождения, ее стереотип отношений с мужчинами окончательно оформился. Она предпочитала мужчин старше себя, мужчин, обладающих властью. Ее манили запретные отношения, и чем более изощренными они были, чем сильнее отличались от традиционных, тем больше ей нравились.

Два года подряд она старалась соблазнить священника, служившего во Флорентийском соборе, и буквально накануне выпуска добилась желанной цели. Их грех совершался в его тесной квартирке на узкой кровати. Прежде чем коснуться тела Кристы, священник вложил в ее длинные, теплые пальцы маленькую иконку, написанную Джотто. Эта вещь была бесценной. Криста пришла к выводу, что и она сама — такое же сокровище, не имеющее цены. Правда, это не мешало ей отдаваться мужчинам. Разумеется, за хорошую плату. Мужчины, которых она хотела, рано или поздно обязательно оказывались с нею в постели.

Так было до тех пор, пока на первом курсе своей докторантуры в Торонтском университете ей не встретился профессор Габриель О. Эмерсон. Он был гораздо привлекательнее и чувственнее всех ее прежних мужчин. Вид у него был очень сексуальный. Каждая клеточка его тела излучала желание. Горячее, неистовое. Криста нюхом чуяла это.

Она наблюдала за Габриелем в его любимом баре. Изучала его тайные повадки соблазнителя и то, как на него реагируют женщины. Криста изучала профессора Эмерсона так же, как итальянский язык, и сразу же стремилась применить свои знания на практике.

Но Габриель относился к ней с пренебрежением. Не обращал внимания на ее тело. Он холодно смотрел ей в глаза, словно она вообще не была женщиной.

Она начала одеваться все более вызывающе. Профессор Эмерсон упорно не смотрел ниже ее шеи.

Она попробовала быть с ним любезной и даже прибегла к самоуничижению. У него это вызывало лишь раздражение.

Она пекла ему печенье, которое складывала в пакеты и тайком засовывала в его факультетский почтовый ящик. Ее лакомства неделями лежали там нетронутыми, пока миссис Дженкинс — референт факультета — не выбрасывала их в мусорное ведро, опасаясь, как бы в них не завелись черви.

Чем больше профессор Эмерсон отвергал Кристу, тем сильнее она его хотела. Чем неукротимее становилось желание уложить его в постель, тем меньше она думала о подарках за свой труд. Она была готова отдаться ему бесплатно, за один его взгляд, полный желания.

Но таких взглядов он на нее не бросал.

И потому осенью 2009 года, когда у Кристы появилась возможность встретиться с ним в кофейне «Старбакс» и обсудить ее диссертацию, ей не терпелось проверить, не продолжится ли их встреча за обедом в ресторане. Идеальным продолжением был бы совместный поход в «Лобби». Криста решила вести себя в высшей степени пристойно, но пустить в ход все свои чары соблазнительницы.

Готовясь к встрече, она потратила шестьсот долларов на черную комбинацию «Борделл», подвязки и черные шелковые чулки. Криста терпеть не могла лифчик и трусики одинакового фасона и из одинаковой ткани. Всякий раз, когда она надевала подвязки, у нее внутри вспыхивал огонь. Она представляла, какие чувства испытает, когда профессор Эмерсон примется снимать с нее подвязки. Предпочтительно зубами.

Но к несчастью для Кристы, в это же время в «Старбакс» угораздило закатиться Джулию и Пола. Она сразу поняла: сокурсники будут за ней следить и сразу заметят любой промах в ее поведении. А профессор в их присутствии поведет себя еще более официально.

Угроза ее планам сильно рассердила Кристу, и она почти сразу затеяла словесную перепалку с Полом и Джулией. Ей хотелось сказать им что-нибудь обидное, чтобы они убрались из кофейни раньше, чем там появится профессор. Добиваясь этого, она не жалела сил. Однако намерение выгнать сокурсников вдруг обернулось против нее. Профессор Эмерсон пришел раньше намеченного времени и подслушал ее разговор.

— Мисс Петерсон, идемте туда.

Габриель указал на свободный столик, находящийся очень далеко от Пола и Джулии. Кристе не оставалось иного, как последовать за ним.

— Профессор Эмерсон, я взяла для вас «венти латте» со снятым молоком.

Криста попыталась вручить ему пластиковый стакан, но Габриель отмахнулся:

— Только дикари пьют кофе с молоком после завтрака. Разве вы никогда не бывали в Италии? И да будет вам известно, мисс Петерсон, что снятое молоко потребляют лишь идиоты. Или толстые девицы.

Резко повернувшись, Габриель направился к стойке заказывать кофе по собственному вкусу. Криста тем временем усиленно старалась упрятать подальше вспыхнувшую злость.

«Будь ты проклята, Джулианна. Это все ты виновата. Ты и этот „монах“».

Криста уселась на стул, указанный ей профессором Эмерсоном. Она была почти раздавлена. Почти, ибо с места, где сидела, ей открывался потрясающий вид на профессорский зад, обтянутый серыми фланелевыми брюками. Его ягодицы были круглыми, словно два яблока. Два спелых, вкусных яблока.

Кристе захотелось откусить от них.

Наконец профессор вернулся за столик со своим чертовым кофе. Он сел как можно дальше от Кристы, хорошо, что не за другой столик, и взгляд у него был суровый.

— Мне необходимо поговорить с вами о вашем поведении. Но прежде чем я это сделаю, хочу, чтобы вы уяснили следующее: сегодня я согласился встретиться с вами здесь лишь потому, что мне самому захотелось выпить кофе. Дальнейшие наши встречи будут происходить только в стенах факультета, как это и принято. Ваши неприкрытые попытки перевести наши отношения на неформальный уровень не увенчаются успехом. Вам это понятно?

— Да, сэр.

— Одно мое слово — и вам придется искать нового руководителя для своей диссертации. — Габриель откашлялся. — В будущем извольте называть меня «профессор Эмерсон», даже когда говорите обо мне в третьем лице. Это ясно?

— Да, профессор Эмерсон.

«О-о-ох, профессор. Ты не представляешь, как мне хочется выкрикивать твое имя. Профессор. Профессор. Профессор…»

— Кроме того, вы будете воздерживаться от высказывания ваших личных суждений о других моих аспирантах. В особенности о мисс Митчелл. Это понятно?

— Понятно.

Внутри Кристы начинал закипать гнев, но внешне это никак не проявлялось. Конечно же, во всем была виновата Джулия. Ей хотелось выкинуть Джулию из числа профессорских аспирантов, но она не знала, как это сделать. Пока не знала.

— И наконец, все, что вы услышите от меня о другом аспиранте или человеке, связанном с университетом, будет считаться конфиденциальной информацией, не подлежащей разглашению, иначе вам придется искать себе другого руководителя. Как вы думаете, вам хватит ума, чтобы подчиняться этим простейшим правилам?

— Да, профессор.

Кристу злил его снисходительный тон, но, если честно, даже его брюзжание было сексуальным. Ей захотелось вытащить из него эту сексуальность. Захотелось соблазнить его, заставить сделать с нею что-нибудь неизъяснимое, чтобы она…

— Любое ваше новое проявление враждебности к лицам, проходящим магистратуру, будет доведено до сведения профессора Мартина, нашего завкафедрой. Полагаю, вы хорошо осведомлены о правилах, определяющих поведение аспирантов, и мне не надо напоминать вам, что они запрещают всевозможные издевательские «проверки». Да или нет?

— Но я вовсе не издевалась над Джулией. Я…

— Не лицемерьте! Сомневаюсь, чтобы мисс Митчелл разрешала вам называть ее по имени. Либо называйте ее так, как положено, либо вообще молчите о ней.

Криста опустила голову. Угрозы, вылетавшие из уст профессора Эмерсона, звучали совсем не сексапильно. Она потратила немало сил на поступление в докторантуру Торонтского университета и вовсе не хотела, чтобы теперь все это развалилось, словно карточный домик. Особенно из-за какой-то слезливой маленькой сучки, закрутившей с ассистентом профессора.

Габриель видел ее реакцию, но молчал, потягивая свой эспрессо. Он не сожалел, что говорит с Кристой в таком тоне, и подумывал, чем еще можно было бы довести ее до слез.

— Уверен, что вы хорошо знакомы с университетским законодательством по части различного рода домогательств. Это законодательство имеет обоюдную направленность, и профессора точно так же могут подать жалобу, если они сочтут, что стали объектом домогательства со стороны кого-то из студентов или аспирантов. Если в отношениях со мной вы нарушите установленные правила, я с головокружительной скоростью доставлю вас в кабинет декана. Понимаете?

Криста подняла голову и взглянула на него вытаращенными, испуганными глазами.

— Но я думала, что мы…

— Никаких «я думала»! — резко перебил ее Габриель. — Если вы не страдаете галлюцинациями, то должны понимать: никаких «мы» не существует. Повторяться я не намерен. Извольте знать свое место. — Он в последний раз бросил взгляд туда, где сидели Джулия и Пол. — А теперь, когда мы разобрались с вашими сегодняшними «любезностями», я выскажу свое мнение о плане вашей диссертации. Это какая-то мешанина. Во-первых, ваша тема грешит банальностью. Во-вторых, вы не удосужились представить мало-мальски адекватный обзор литературных источников. Если вы не сумеете переработать ваш план, чтобы он соответствовал названным требованиям, ищите себе другого руководителя. Если же вы решите внять моим словам, у вас на это есть две недели. А теперь, с вашего позволения, мне пора на другую встречу, где мое время будет потрачено гораздо продуктивнее. Счастливо оставаться.

Габриель стремительно покинул «Старбакс», оставив получившую взбучку Кристу очумело смотреть в пространство.

Разумеется, она слышала его монолог, но лишь отчасти. Ее мозг был занят другими мыслями. Прежде всего, она решила отомстить Джулии, хотя пока и не знала, когда и как это сделает. Но она собиралась сгноить эту сучку (образно говоря) и разрезать на кусочки (тоже образно говоря).

Далее, Криста решила переработать план своей диссертации и заслужить одобрение высокоэрудированного профессора Эмерсона.

И наконец, Криста была намерена удвоить свои усилия в плане его соблазнения. Увидев профессора Эмерсона сердитым, она просто жаждала узнать, как он сердится на нее… будучи голым. Она заставит его изменить мнение о ней. Она сломает его внешнюю броню. Она сделает так, что он будет стоять перед ней на коленях, прося ее о благосклонности, и тогда…

Криста ясно сознавала: четырехдюймовых каблуков и нижнего белья «Борделл» недостаточно. Нужно наведаться в «Холт ренфрю» и купить себе новое платье. Предпочтительно европейского фасона. Что-нибудь сексуальное. Что-нибудь от Версаче.

А потом она отправится в «Лобби» и начнет осуществлять свой третий план…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Во флорентийском отеле, в гостиной роскошного номера-пентхауса путь от входной двери до стены был, словно хлебными крошками, отмечен валяющимися предметами одежды, а сама стена, прежде пустая, сейчас таковой не была. Воздух наполняли стоны и ритмичные звуки характерных движений. Они парили над элегантными мужскими ботинками ручной работы, черным лифчиком, костюмом, сшитым на заказ и в данный момент брошенным поверх кофейного столика, и платьем из тафты, превратившимся в ярко-синюю лужицу…

Человек с детективным складом ума заметил бы, что среди этих «крошек» недостает женских трусиков и туфель.

В гостиной стоял густой аромат апельсиновых цветков, одеколона «Арамис», перемешанный с мускусным запахом пота и обнаженного тела. Было темно; даже лунный свет с террасы не проникал туда, где у стены сплелись два обнаженных тела. Мужчина стоял, поддерживая женщину, чьи ноги обвились вокруг его бедер.

— Открой глаза, — умолял Габриель.

Его мольба прорывалась сквозь какофонию других звуков: тел, трущихся друг о друга, отчаянных криков, приглушаемых губами, судорожных глотаний воздуха и легких ударов спины Джулии о стену.

Джулия слышала, как он стонет при каждом движении внутри ее, но ее способность говорить исчезла, поскольку сейчас она сосредоточилась на единственном ощущении — ощущении наслаждения. Она наслаждалась каждым движением своего любимого, даже трением своих грудей о его грудь и крепостью его рук, удерживающих ее в воздухе. Она балансировала на самом краю удовлетворения, затаив дыхание и зная, что каждое новое движение приближает ее к оргазму. Ближе, ближе, ближе, ближе…

— Тебе хорошо? — спросил Габриель.

Он тяжело дышал, и эти слова вырывались у него изо рта, как крик, поскольку малейший поворот ее ступней отзывался острой болью от каблуков, впивавшихся ему в ягодицы.

Джулия запрокинула голову. Приближаясь к оргазму, она издавала нечленораздельные звуки. Там, где соприкасались их тела, рождались мощные волны. Они разносились по ее нервам, пока не заставили вибрировать все тело. Габриель, естественно, почувствовал, когда она кончила. Еще два глубоких толчка, и он выкрикнул ее имя, уткнувшись губами в ее шею. Все его тело сотрясалось от оргазма.

— Ты меня напугала, — шепотом признался он потом.

Теперь Габриель лежал на спине, занимая середину громадной белой кровати. Его сонная возлюбленная свернулась калачиком, положив голову на дракона, что был вытатуирован у него на груди.

— Почему? — спросила Джулия.

— Глаз не открываешь. Не произносишь ни слова. Я уж испугался: вдруг я был слишком напорист?

Пальцы Джулии, лежавшие у него на животе, опустились ниже и принялись лениво перебирать волоски, что начинались за его пупком.

— Ты не сделал мне больно. Просто на этот раз все ощущалось куда интенсивнее. Каждое твое движение внутри меня вызывало удивительное чувство. Я просто не могла открыть глаза.

Габриель облегченно улыбнулся сам себе и прижался губами к ее лбу.

— Эта поза дает более глубокие ощущения. И потом, не забудь нашу музейную прелюдию. Весь банкет моим рукам было не оторваться от тебя.

— Это потому, что ты знал: я сижу без трусиков.

— Это потому, что я тебя хочу. Всегда, — с легкой улыбкой добавил он.

— Каждый новый секс с тобою лучше, чем было в прошлый раз, — прошептала Джулия.

— Но ты так и не произнесла моего имени, — вздохнул Габриель.

— Я постоянно повторяю твое имя. Просто удивительно, что к тебе не пристают никакие уменьшительные имена. Ни Гейб, ни Данте, ни профессор. Наверное, тебе хочется, чтобы я называла тебя каким-нибудь ласкательным именем.

— Я совсем не об этом. Когда ты кончаешь, ты не произносишь моего имени.

Джулия приподнялась, чтобы видеть его лицо. Выражение на нем соответствовало интонации Габриеля: такое же грустное и беззащитное. Маска уверенности была сброшена.

— Твое имя для меня — как синоним оргазма. Я теперь начну называть оргазмы «эмгазмами».

Габриель громко и искренне засмеялся. У него сотрясалась вся грудь, и Джулии пришлось сесть. Она тоже засмеялась, радуясь, что разогнала его меланхолию.

— А у вас, мисс Митчелл, недурное чувство юмора.

Габриель чуть задрал ей подбородок, чтобы еще раз совершить поцелуй-поклонение, после чего упал на подушки и быстро заснул.

Джулия еще некоторое время смотрела на испуганного, растерянного мальчишку, который иногда появлялся вместо взрослого Габриеля. Это бывало редко и всегда неожиданно.

На следующее утро Габриель угощал Джулию ее любимым завтраком. Они сидели в кафе «Персео» — уютной gelateria[5] на пьяцца Синьория. Декабрьская погода словно опомнилась: за ночь заметно похолодало. Накрапывал дождь.

В этом кафе можно было сидеть днями напролет и смотреть на мир, движущийся за его окнами. Площадь окаймляли старинные здания. Рядом, за углом, находилась Галерея Уффици. Площадь украшал большой фонтан и прекрасные статуи, в их числе копия «Давида» Микеланджело. Напротив крытой галереи стояла статуя Персея, держащего в руках отрубленную голову Медузы.

Джулия лакомилась мороженым, стараясь не смотреть на Персея. А Габриель старался не смотреть на легионы красивых флорентиек. Он смотрел на свою возлюбленную, и взгляд у него был голодный.

— Ты уверен, что не хочешь попробовать мороженое? Малина с лимоном — это невероятно вкусно.

— Я хочу попробовать, но не мороженое, — ответил Габриель, и его глаза вспыхнули. — Я предпочитаю более экзотическое лакомство.

Отодвинув чашку с эспрессо, он коснулся руки Джулии.

— Спасибо за вчерашнюю ночь и за это утро.

— Думаю, профессор, это мне нужно тебя благодарить. — Стиснув ему руку, Джулия вернулась к своему необычному завтраку. — Удивительно, что на стене не отпечатался силуэт моего тела, — добавила она и засмеялась, поднеся к губам Габриеля ложечку с мороженым.

Габриель позволил себя накормить. Потом он высунул язык, облизывая губы, и от этого жеста у Джулии закружилась голова. На нее нахлынули картины их бурного утра. Одна картина так и застыла перед ее мысленным взором.

«Боги, управляющие мужчинами, которые сами являются богами секса и которые наслаждаются тем, что доставляют удовольствие своим любимым… благодарю вас за это утро».

— Так у меня было впервые, — сглотнув, призналась Джулия.

— Но не в последний раз. Это я тебе обещаю.

Габриель облизал губы, намеренно провоцируя Джулию. Ему хотелось увидеть, как она начнет ерзать на стуле.

Джулия наклонилась, чтобы чмокнуть его в щеку. Однако Габриелю этого было мало. Он обнял ее за шею и притянул к себе.

Ее рот был сладким от мороженого и ни с чем не сравнимого вкуса, именуемого Джулией Митчелл. Габриель даже застонал, сожалея, что не может прямо сейчас увести ее в номер и повторить их ночной эксперимент или хотя бы то, что было в музее…

— Можно тебя спросить?

Джулия уткнулась в вазочку с мороженым, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Конечно.

— Почему ты говорил, что я твоя невеста?

— Слово fidanzata имеет несколько значений.

— Но основное — это «невеста».

— Я не мог назвать тебя ragazza,[6] поскольку это слово не выражает глубины моих чувств к тебе.

Габриель пошевелил затекшими пальцами ног: новые ботинки ему жали. Он мучительно думал, что говорить дальше, если дальнейшие слова вообще требовались. Подумав, он решил хранить молчание. Если бы не ботинки, он бы вообще застыл на месте.

Джулия увидела его ерзанья, но истолковала их по-своему.

— Хочу извиниться за свои каблуки.

— Ты о чем?

— Когда ты утром одевался, я увидела следы на твоих ягодицах. Я даже не думала, что так тебя поцарапаю. Честное слово, я не хотела.

Габриель коварно улыбнулся:

— Неизбежный риск тех, кто сходит с ума по высоким каблукам. Но я с гордостью ношу свои любовные шрамы.

— В следующий раз буду осторожнее.

— Нет, ни в коем случае.

И вдруг глаза Габриеля страстно вспыхнули. Джулия удивленно посмотрела на него. Габриель поцеловал ее, потом шепнул:

— Хочу купить тебе туфли с еще более высокими каблуками. Мне интересно увидеть, какие чудеса ты совершишь с их помощью.

Они вышли из кафе, закрываясь от дождя одним зонтом, и пересекли Понте Веккьо. Габриель вел Джулию из магазина в магазин, пытаясь соблазнить копиями этрусских украшений, римских монет, золотыми ожерельями и прочими вещицами. Но Джулия лишь улыбалась и отказывалась, говоря, что ей более чем достаточно бриллиантовых сережек Грейс. Она не была падка на материальные блага, отчего Габриелю хотелось завалить ее сокровищами.

На середине моста Джулия сжала руку Габриеля и подвела к самым перилам. Они встали, глядя на реку Арно.

— Габриель, но есть то, что ты можешь мне купить.

Он с любопытством посмотрел на нее. Щеки Джулии раскраснелись от холодного флорентийского ветра. Она была сама доброта, свет, тепло и нежность, что не мешало ей быть просто невероятно упрямой.

— Назови, что ты хочешь.

Джулия провела рукой по перилам моста.

— Хочу удалить тот шрам.

Габриеля ее просьба почти удивила. Он знал, что Джулия стыдится следов укуса, оставленного Саймоном. Сегодня утром он видел, как она накладывала тональный крем. Он не сразу догадался и спросил зачем. Она ответила, но в ее глазах блеснули слезы.

— Я не хочу, чтобы этот шрам постоянно попадался мне на глаза, — не поворачиваясь к Габриелю, сказала Джулия. — Мне не нравится, что ты тоже вынужден на него смотреть. Пусть его уберут.

— Можно поискать пластического хирурга в Филадельфии, когда на Рождество поедем в Селинсгроув.

— Мы же там будем совсем недолго. Мне не хочется обижать отца и Рейчел.

Габриель переложил зонт в другую руку и крепко обнял Джулию. Он целовал ее, постепенно добираясь до места, где находился злосчастный шрам.

— Я с радостью исполню твою просьбу, и не только ее. Тебе достаточно попросить. Но и я тоже хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Хочу, чтобы ты с кем-нибудь поговорила о случившемся.

— Но ведь я говорила с тобой, — напомнила Джулия, опуская глаза.

— Я имею в виду не такого придурка, как я. Можно найти хорошего врача, и он уберет шрам с твоей кожи. Но никто не сможет убрать внутренние шрамы. Важно, чтобы ты это поняла. Мне не хочется, чтобы ты чувствовала себя разочарованной.

— Я не буду чувствовать себя разочарованной. И прекрати называть себя придурком. Меня это огорчает.

Габриель кивнул:

— Думаю, тебе нужно выговориться. Рассказать кому-нибудь обо всем. Об отце, о матери, о нем и обо мне. Я ведь тяжелый человек и знаю это. — Он печально посмотрел на Джулию. — Мне кажется, если бы у тебя было перед кем выговориться, тебе это помогло бы.

Джулия закрыла глаза.

— Я согласна, но только если ты сделаешь то же самое.

Габриель застыл.

Джулия открыла глаза и скороговоркой продолжила:

— Я знаю, тебе не хочется откровенничать, и мне понятно твое нежелание. Но если ты предлагаешь мне, то тоже должен согласиться на такой же разговор. Вчера вечером ты не на шутку рассердился, и хотя гнев не был направлен на меня, мне пришлось выдержать напор твоей злости.

— Потом я постарался все исправить, — напомнил Габриель и скрипнул зубами.

— Конечно, — согласилась Джулия, погладив ему подбородок. — Но меня огорчило, как ты вел себя с незнакомым человеком. Его неуклюжие попытки флиртовать со мной выбили тебя из колеи. И ты подумал, что секс погасит твой гнев и послужит доказательством моей принадлежности тебе.

По лицу Габриеля было видно: слова Джулии шокировали его. Он свои поступки объяснял иначе.

— Я бы не позволил сделать тебе больно, — сказал он, сжимая ее руку.

— Знаю.

Слова Джулии всерьез огорчили и испугали его, и страх не исчез в его глазах, даже когда она встала на цыпочки и принялась ерошить ему волосы.

— А ведь мы с тобой — достойная пара, — улыбнулась она. — У каждого шрамы, тайны и проблемы. Кажется, это называется трагическим романом. — Она снова улыбнулась, пытаясь превратить все в шутку.

— Единственной трагедией было бы потерять тебя, — без тени улыбки сказал Габриель, слегка поцеловав ее.

— Ты потеряешь меня только в том случае, если разлюбишь.

— В таком случае я счастливчик. Ты останешься со мной навсегда. — Габриель снова поцеловал ее, затем обнял. — Помощь психотерапевтов была мне нужна, когда я лечился от наркомании. Сеансы продолжались год, если не больше. Помимо этого, я посещал еженедельные встречи по самопомощи. Сомневаюсь, что мне необходимо все это повторять.

Джулия нахмурилась:

— А мне кажется, что необходимо. Тем более что теперь ты не ходишь на встречи по самопомощи. До сих пор я почти не говорила об этом, но проблема есть, и серьезная. Кроме того, ты по-прежнему пьешь.

— Я лечился от кокаиновой зависимости, а не от алкогольной.

Джулия замолчала, внимательно следя за его глазами. Ей показалось, будто она развернула средневековую карту, где границу известного тогда мира сопровождали слова: «Здесь обитают драконы».

— Мы оба знаем, что организация «Анонимные наркоманы» настоятельно рекомендует бывшим наркоманам не пить спиртные напитки, — со вздохом сказала Джулия. — Как бы я ни старалась тебе помочь, есть вещи, лежащие за пределами моих возможностей. Я получаю огромное удовольствие от секса с тобой, но не хочу становиться твоим новым наркотиком. Я не могу улаживать твои проблемы.

— Ты всерьез думаешь, что я использую секс для улаживания проблем?

Вопрос был задан искренне, и Джулия подавила желание что-нибудь съязвить в ответ.

— Я думаю, что прежде ты пытался сексом улаживать свои психологические проблемы. Помнишь, однажды ты сам мне признался? Сказал, что секс — твое оружие против одиночества. И плеть, которой ты себя наказываешь.

По лицу Габриеля пробежала мрачная тень.

— С тобой все не так.

— Но когда человек расстроен, у него проявляются прежние стереотипы поведения. Сказанное относится и ко мне, только внешние механизмы у меня другие.

Джулия стала нежно его целовать, пока его страх не растаял и он не ответил ей поцелуем.

Потом они молча стояли обнявшись. Первой молчание нарушила Джулия:

— Твоя вчерашняя лекция мне кое-что напомнила. — Она достала из сумочки мобильник и быстро принялась листать картинки. — Вот. Смотри.

Габриель взял у нее телефон и взглянул на репродукцию известной картины, изображавшей святую Франциску Римскую, которая вместе с Девой Марией качала младенца, а на них взирал ангел.

— Прекрасная картина, — сказал он, возвращая Джулии мобильник.

— Габриель, присмотрись внимательнее, — тихо попросила она.

Он снова взглянул на дисплей, и очень странное чувство охватило его.

— Я всегда любила эту картину, — тихо продолжала Джулия. — Сначала думала, что из-за сходства между Джентилески и Караваджо. Потом поняла, что дело не только в сходстве живописной манеры. Во время эпидемии чумы у святой Франциски умерло несколько ее детей. Считается, что картина изображает одно из ее видений о дальнейшей судьбе умерших детей.

Джулия вглядывалась в глаза Габриеля: догадается или нет? Нет, он так и не догадался.

— Когда я смотрю на эту картину, то думаю о твоей маленькой Майе. Грейс, окруженная ангелами, держит ее у себя на руках. — Джулия указала на изображенные фигуры. — Видишь? Этот младенец окружен любовью. Он в безопасности. Так устроен рай. Тебе не о чем беспокоиться.

Джулия смотрела на его прекрасное, страдающее лицо. В глазах Габриеля блестели слезы.

— Прости меня. Ради бога, прости. Я пыталась тебя утешить. — Джулия крепко обняла его за шею.

Постепенно Габриель успокоился. Вытер глаза, спрятал лицо в ее волосах. Ему стало легче. Он был благодарен Джулии.

После полудня дождь прекратился. Габриель и Джулия взяли такси и отправились к пьяццале Микеланджело — площади, откуда открывался захватывающий вид на город. Конечно, туда можно было бы добраться и на городском автобусе, как обычные люди, но Габриель не относился к числу обычных людей.

(Лишь немногие специалисты по Данте относятся к их числу.)

— Что тебе написала Рейчел? — спросил Габриель, когда они любовались куполом Флорентийского собора.

— Они с Эроном передают приветы. Интересовались, счастливы ли мы, — ответила она, нервно перебирая пальцами.

— И это все? — сощурившись, спросил Габриель.

— Не совсем.

— А что еще?

Джулия передернула плечами. Ей не хотелось выдавать секрет Рейчел.

— Рейчел пишет, что у Скотта появилась подруга.

— Рад за Скотта, — усмехнулся он. — А еще что-нибудь было?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что сразу вижу, когда ты что-то от меня утаиваешь, — ответил он, склоняя голову набок. Его пальцы задвигались вверх и вниз по ее запястью — месту, весьма чувствительному к щекотке.

— Габриель, мы же здесь не одни.

— Ну и что? — Он улыбнулся и несколько усилил движения с явным намерением ее пощекотать. Джулия захихикала и попытался вырваться, но Габриель крепко держал ее руку. — Не таись, Джулианна. Расскажи мне, о чем еще написала Рейчел.

— Прекрати меня щекотать, тогда расскажу.

Руки Габриеля замерли. Джулия глотнула воздуха.

— Рейчел хотела знать… спим ли мы с тобой.

— В самом деле? — Габриель слегка улыбнулся. — И что же ты ей написала в ответ?

— Правду.

— О чем еще писала моя сестрица?

— Спрашивала, хорошо ли ты обращаешься со мной и счастлива ли я. На оба вопроса я ответила «да». — Джулия замолчала, обдумывая, стоит ли говорить Габриелю о втором письме, пришедшем с вермонтской фермы.

— Чувствую, там было что-то еще. Рассказывай, — попросил Габриель, благосклонно улыбаясь.

— Ну… Пол мне тоже написал.

— Что? — нахмурился Габриель. — Когда?

— В день твоей лекции.

— А почему ты говоришь мне об этом только сейчас? — взвился Габриель.

— Из-за твоего отношения. — Джулия указала на его раздраженное лицо. — Я знала, как ты к этому отнесешься, и не хотела тебя расстраивать накануне столь ответственной лекции, да еще в таком месте, как Уффици. Помнишь, сколько знаменитостей собралось в зале?

— И о чем же он тебе написал?

— Сообщил, что ты одобрил тему диссертации Кристы.

— А еще?

— Пожелал мне счастливого Рождества и сказал, что пришлет мне в Селинсгроув подарок.

— Зачем ему это понадобилось? — раздувая ноздри, спросил Габриель.

— Потому что он мой друг. Скорее всего, это будет кленовый сироп, который я с удовольствием отдам отцу. Пол знает, что у меня есть… парень и что я очень, очень счастлива. Если хочешь, могу переслать тебе его письмо.

— Незачем, — ответил Габриель и поджал губы.

Джулия скрестила руки на груди:

— Когда профессор Пиранья крутилась вокруг меня на том банкете, ты ничуть не возражал, что я провожу время с Полом.

— Тогда была другая ситуация. А об этой женщине я вообще больше не хочу говорить. Никогда.

— Тебе проще. Тебе не грозит столкнуться с мужчинами, с которыми я раньше спала.

Габриель бросил на нее жгучий взгляд.

— Прости, — спохватилась Джулия, поднося руку ко рту. — Я сказала ужасные слова.

— Как ты помнишь, с одним мужчиной, с которым у тебя были определенные сексуальные отношения, я все-таки столкнулся.

Габриель повернулся и направился к ограждению смотровой площадки. Выждав немного, Джулия пошла за ним, встала рядом и осторожно коснулась мизинцем его мизинца.

— Прости меня. — (Габриель молчал.) — Спасибо, что спас меня от Саймона.

Габриель нахмурился:

— Ты же знаешь: у меня есть прошлое. Ты намерена постоянно его ворошить?

— Нет, — потупив взгляд, ответила Джулия.

— Подобные слова роняют твое достоинство.

— Прости.

Габриель продолжал смотреть на панораму города, раскинувшегося вокруг. Солнце оживляло красные плитки флорентийских крыш, и над всем этим морем крыш возвышался купол собора, возведенного Брунеллески.

Джулия решила сменить тему:

— На твоем последнем семинаре Криста как-то странно себя вела. Казалось, она чем-то возмущена или обижена. Как ты думаешь, она знает про нас?

— Ее злит, что я не откликнулся на ее откровенные заигрывания. Но в поставленные ей сроки она уложилась, и переработанный план ее диссертации вполне приемлем.

— Значит, она не… шантажировала тебя?

— Не каждая женщина, что заглядывается на меня, является твоей соперницей, — резко ответил Габриель, отталкивая ее руку.

— А подобные слова роняют твое достоинство, — удивленно глядя на него, сказала Джулия.

Вскоре его гнев угас. Плечи понуро опустились.

— Прости меня.

— Давай не будем растрачивать наше время на споры.

— Согласен. Но мне не нравится, что Пол шлет тебе электронные письма. Хотя, сдается мне, ты могла подружиться и кое с кем хуже, чем он. — Голос Габриеля звучал с непривычной чопорностью.

Джулия улыбнулась и поцеловала его в щеку:

— Да. Есть некий профессор Эмерсон, которого я знаю и люблю.

Габриелю захотелось запечатлеть Джулию на фоне Флоренции. Он достал телефон. Джулия смеялась, а он делал снимок за снимком… пока телефон не зазвонил. Пространство между Джулией и Габриелем заполнилось звуками Биг-Бена, отнюдь не сладостными и не мелодичными.

Джулия с вызовом поглядела на него.

Габриель поморщился и притянул ее к себе, чтобы крепко поцеловать. Его ладонь легла ей на лицо, губы решительно раздвинули ее губы, после чего его язык осторожно проник ей в рот.

Джулия отвечала ему, обнимая за талию и прижимая к себе. Все это время Биг-Бен неутомимо оглашал воздух своими ударами.

— Ты не собираешься отвечать на звонок? — наконец спросила Джулия.

— Нет. Я тебе уже сказал, что не намерен с нею говорить.

Габриель снова поцеловал Джулию, но этот поцелуй был коротким.

— А мне ее жаль, — призналась Джулия.

— Почему?

— Потому что она зачала ребенка от тебя. Потому что она по-прежнему хочет тебя, но ты для нее потерян. Если бы ты ушел от меня к другой, я бы чувствовала себя опустошенной.

Габриель шумно выдохнул:

— Тебе это не грозит. Брось думать об этом.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — робко улыбнулась Джулия, и Габриель повернулся к ней. — Эти мысли возникают, потому я волнуюсь за тебя. И хочу, чтобы ты это знал. — Взгляд Джулии стал серьезным. — Мне жаль Полину, но я понимаю, зачем она без конца напоминает тебе о прошлом. Ей хочется удержать тебя в своей жизни. Я даже подозреваю, что она нарочно попадает в разные ситуации, чтобы ты вызволял ее оттуда. И еще я думаю: ей пора с кем-нибудь познакомиться. Найти себе мужчину, которого она сможет полюбить.

— Вполне с тобой согласен, — сухо ответил Габриель.

— А что, если счастье закрыто от нее до тех пор, пока она тебя не отпустит? Ты ее отпустил и нашел меня. С твоей стороны это было милосердием. Ты ее отпустил, чтобы она смогла найти свое счастье.

Габриель мрачно кивнул и поцеловал Джулию в лоб, отказавшись продолжать разговор на эту тему.

Их дальнейшее пребывание во Флоренции было вполне счастливым и чем-то напоминало медовый месяц. Днем они посещали церкви и музеи. Вернувшись в отель и изголодавшись друг по другу, они занимались любовью: иногда неторопливо, а иногда жарко и неистово. Каждый вечер Габриель выбирал для обеда новый ресторан. На обратном пути они останавливались на каком-нибудь мосту и, словно подростки, принимались целоваться и обниматься, забывая о холодном вечернем воздухе.

В их последний флорентийский вечер Габриель повел ее в свой любимый ресторан «Кафе Кончерто», находившийся на берегу Арно. Несколько часов они наслаждались обедом, состоявшим из разных блюд, и неспешно беседовали об их итальянских каникулах и стремительно развивающихся сексуальных отношениях. Оба признавались: минувшая неделя была своеобразным пробуждением. Для Джулии — пробуждением мистерии эроса, а для Габриеля — пробуждением мистерий четырех видов любви, тесно переплетенных между собой.

В ходе разговора Габриель раскрыл Джулии свой сюрприз. Оказалось, что вторую неделю своих каникул они проведут на арендованной им вилле в Умбрии. Он обещал свозить ее в Венецию и Рим, но не сейчас. Возможно, летом, когда они снова приедут в Италию, предварительно побывав в Оксфорде.

После обеда Габриель в последний раз повел Джулию к Флорентийскому собору.

— Мне необходимо тебя поцеловать, — прошептал он, крепко прижимая ее к себе.

Джулия уже собиралась ему ответить, сказав, что их номер в отеле — более подходящее место для поклонения ее телу, но ее опередили.

— Прекрасная госпожа! Подайте немного денег старику… — Голос, просивший по-итальянски, действительно был старческим. Он доносился с нижних ступеней храма.

Джулия глянула вбок, желая увидеть просившего. А тот продолжал, говоря, что совсем проголодался и деньги нужны ему на еду.

Габриель успел схватить ее за руку, не позволив подойти к нищему.

— Идем отсюда, любовь моя.

— Но он голоден, а на улице холодно.

— Не волнуйся, долго он здесь не просидит. Его подберет ближайший полицейский патруль. Они стараются, чтобы в центре города не было попрошаек.

— Люди вольны приходить и сидеть на ступенях церкви. Это их убежище…

— Средневековых понятий об убежище, которое можно найти в церкви, давно не существует. Правительства западных стран отменили это право, и первой его отменила Англия. В семнадцатом веке, — угрюмо сообщил Габриель, видя, что Джулия достала из сумочки купюру в двадцать евро. — Так много? — все тем же угрюмым тоном спросил он.

— Это все, что у меня есть. Посмотри, Габриель. — Кивком она показала на костыли нищего.

— Хитрая уловка, — парировал Габриель.

Взгляд Джулии свидетельствовал, что она очень расстроена таким поведением своего любимого.

— Я знаю, каково быть голодной.

Джулия шагнула к нищему старику, но Габриель схватил ее за руку:

— Он ухлопает все твои деньги на выпивку или наркотики. Этим ты ему не поможешь.

— Даже наркоман заслуживает немного милосердия.

Габриеля передернуло.

— Святой Франциск Ассизский творил добро без ограничений, — напомнила Джулия, глядя на нищего. — Он подавал тому, кто просил.

Габриель выпучил глаза. Если Джулия упомянула Франциска Ассизского, ее уже не переспоришь. Это был железный аргумент, против которого нечего возразить.

— Если я дам ему денег, он будет знать, что кто-то позаботился о нем. Как он распорядится деньгами, меня не касается. Он узнает, что его жизнь небезразлична другим. Не лишай меня возможности помочь этому человеку.

Джулия попыталась обойти Габриеля, но он снова ее не пустил. Взяв у нее банкноту, он добавил еще от себя, затем подал деньги нищему.

Они о чем-то тихо заговорили по-итальянски. Нищий слал Джулии воздушные поцелуи и тщетно старался пожать Габриелю руку.

Габриель быстро увел Джулию.

— Что он тебе сказал?

— Попросил поблагодарить спустившегося ангела за милосердие.

Джулия остановилась и целовала Габриеля, пока хмурое выражение на его лице не сменилось улыбкой.

— Спасибо.

— Я тут ни при чем. Он говорил не обо мне, — нехотя признался Габриель и тоже ее поцеловал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующее утро счастливая пара сошла с поезда в Перудже, где их уже ждал лимузин с водителем. По извилистым местным дорогам они поехали на виллу, расположенную недалеко от средневекового городка Тоди.

— Это и есть вилла? — замирая от восторга, спросила Джулия, когда они по частной дороге поднимались к вершине холма, на котором стоял дом, скорее напоминавший особняк.

Каменное трехэтажное здание стояло на участке в несколько акров, засаженном кипарисами и оливковыми деревьями.

Пока они ехали, Габриель обратил внимание Джулии на большой фруктовый сад, где в теплое время года созревали фиги, персики и гранаты. Рядом с виллой был бассейн, окруженный клумбами с лавандой. Даже в машине Джулия почувствовала ее аромат и мысленно пообещала себе нарвать лаванды, чтобы надушить простыни.

— Тебе нравится? — спросил Габриель, внимательно вглядываясь в лицо Джулии в надежде, что смог ей угодить.

— Не то слово. Я уже влюбилась в эти места. Когда ты сказал, что мы арендуем виллу, я даже не представляла, насколько она просторна.

— Дождись, когда мы окажемся внутри. Там есть камин, а на верхней галерее — джакузи.

— Но я не взяла купальный халат.

— А кто сказал, что тебе нужен купальный халат?

Габриель выразительно сдвинул брови, и Джулия засмеялась.

На подъездной дорожке стоял черный «мерседес», который тоже был в их распоряжении, если они захотят посетить окрестные городки, включая Ассизи, представлявший для Джулии особый интерес.

Управляющий виллы заполнил кухонную кладовую и холодильник всевозможными продуктами и винами. У Джулии округлились глаза, когда она обнаружила несколько бутылок импортного клюквенного сока.

«Профессор Габриель „Особозаботливый“ Эмерсон снова в своем репертуаре».

— Ну и как тебе все это? — спросил Габриель, обнимая ее за талию, когда они стояли посреди просторной, превосходно оборудованной кухни.

— Великолепно.

— Я волновался: вдруг тебе не понравится в умбрийской глуши. Но я подумал, что нам не помешает провести вместе несколько тихих дней.

— Профессор, наши дни едва ли можно назвать тихими, — изумленно подняв брови, заметила Джулия.

— И все только потому, что рядом с тобой я схожу с ума от желания, — сказал Габриель, сопровождая признание страстным поцелуем. — А давай вечером никуда не поедем. Если хочешь, вместе что-нибудь приготовим и отдохнем у камина.

— Звучит заманчиво, — поцеловав его, ответила Джулия.

— Пока ты исследуешь дом, я отнесу наверх наши вещи. Джакузи на верхней галерее. Выход — из хозяйской спальни. Через пятнадцать минут жду тебя там.

Джулия улыбкой выразила свое согласие.

— И еще, мисс Митчелл…

— Что, профессор?

— На весь вечер — никакой одежды.

Джулия пискнула и поспешила наверх.

В убранстве виллы преобладали со вкусом подобранные оттенки кремового и белого. Джулию покорила невероятно романтичная спальня на третьем этаже, где стояла кровать под балдахином. Джулия с удовольствием на секунду прилегла на кровать, а затем отнесла в ванную свои туалетные принадлежности.

Она достала косметику, расставила на полочке просторной душевой кабины флаконы с шампунем и гелем для душа. Джулия заколола волосы, разделась и завернулась в полотенце цвета слоновой кости. Она еще ни разу не купалась нагишом на открытом воздухе, и ей не терпелось это попробовать.

Пока она складывала одежду на полку в ванной, из спальни послышалась музыка. Джулия сразу узнала «Don't Know Why» в исполнении Норы Джонс. Габриель все предусмотрел.

Его голос подтвердил эту мысль:

— На случай, если ты проголодаешься, я захватил бутылочку вина и разные antipasti.[7] До встречи на галерее.

— Через минуту буду, — крикнула она в ответ.

Джулия посмотрелась в зеркало. Ее глаза сияли от волнения, а щеки приобрели здоровый розовый цвет. Она любила. Она была счастлива. И она (так ей думалось) собиралась впервые в жизни принимать ванну с мужчиной под быстро темнеющим умбрийским небом.

Проходя через спальню, Джулия увидела раздевающегося Габриеля, который небрежно бросал одежду на стул. Из открытой двери тянуло вечерним холодом. Ветер коснулся ее волос, ожег кожу, отчего та стала еще розовее. Уже полностью раздетый Габриель ждал ее.

Джулия вышла на галерею и дождалась, пока внимание Габриеля целиком сосредоточится на ней. Тогда она сбросила полотенце.

* * *

На ферме близ Бёрлингтона, штат Вермонт, Пол Верджил Норрис стоял возле кухонного стола и занимался упаковкой рождественских подарков для сестры, родителей и, наконец, для женщины, покорившей его сердце.

Быть может, этот рослый и плечистый регбист весом в двести фунтов смотрелся несколько странно с рулонами упаковочной бумаги и скотчем. Прежде чем коснуться ножницами бумаги с рождественскими узорами, он тщательно измерял каждый предмет. Сейчас его внимание было сосредоточено на бутылке кленового сиропа, мягкой игрушечной корове голштинской породы и двух фигурках. Фигурки были редкостью. Полу удалось разыскать их в торонтском магазине, торгующем комиксами. Одна из них предположительно изображала Данте, наряженного средневековым крестоносцем, с крестом святого Георгия на кольчуге. Другая — синеглазая блондинка в одеянии принцессы — могла бы сойти за Беатриче (если забыть, что Беатриче не была ни синеглазой, ни светловолосой).

Печально, что среди действующих лиц не было фигурки Вергилия (очевидно, они не сочли его достойным быть включенным в это действие). Пол очень хотел исправить досадный недочет и решил написать в компанию, производящую игрушки, чтобы рассказать им о столь печальном упущении.

Каждый предмет Пол тщательно упаковал и уложил в картонную коробку, снабженную пузырчатой пленкой. Туда же он поместил и поздравительную открытку. Несколько нарочито легкомысленных фраз, скрывающих его крепнущее чувство. Потом он аккуратно заклеил коробку скотчем и столь же аккуратно написал адрес мисс Джулианны Митчелл.

* * *

После очень приятного времяпрепровождения в джакузи Габриель приготовил умбрийский обед. Bruschetta con pomodoro е basilico,[8] тальятелле с оливковым маслом и черными трюфелями, выращенными на огороде виллы, а также разнообразные сыры местных сыроделов и хлеб. Обедали при свечах. Они ели сколько хотели, смеялись и пили изысканное белое вино из Орвьето. После обеда Габриель принес несколько одеял и подушек и устроил уютную лежанку в гостиной перед камином.

Он подключил свой айфон к стереосистеме, и они с Джулией смогли наслаждаться музыкой из составленного им сборника «Любовное приношение Джулианне». Габриель привлек Джулию к себе и обнял. Обнаженные и полностью раскрепощенные, они пили вино под средневековые песнопения.

— Какая прекрасная музыка. Что это? — Джулия закрыла глаза, вслушиваясь в женские голоса, звучавшие а капелла.

— Вещь называется «Gaudete», а поют «Медивал бебес». Это рождественское песнопение.

— Странное название для музыкальной группы.

— Они очень талантливы. Я был на их концерте, когда они приезжали в Торонто.

— Ты это серьезно?

— А вы ревнуете, мисс Митчелл? — усмехнулся он.

— У меня есть основания?

— Никаких. У меня уже есть девушка. И это серьезно.

Они замолчали, некоторое время слушая божественные голоса, потом принялись целоваться. Прошло совсем немного времени, и они, сбросив одеяла, легли перед огнем.

Камин бросал на них оранжевые отсветы. Джулия перевернула Габриеля на спину и раздвинула ему ноги. Он улыбнулся и позволил ей быть ведущей, радуясь ее недавно обретенной уверенности.

— Тебя не пугает оказаться наверху? — все-таки спросил он.

— Нет. Я чувствую себя увереннее, чем прежде. Наверное, «стенной секс» в отеле устранил мой комплекс.

Габриель подумал о том, какие еще ее комплексы можно устранить с помощью разных видов секса. Например, секса под душем. Или — любимейшего вида домашнего секса — секса на кухонном столе.

Голос Джулии прервал его размышления.

— Я хочу доставить тебе удовольствие.

— Ты уже доставляешь мне множество удовольствий.

Джулия отвела руку назад и слегка дотронулась до его паха.

— Я говорю про удовольствие, которое доставляют ртом. Мне очень неловко, что я не сумела отплатить за твою щедрость.

Его тело сразу же отреагировало на ее тихий шепот и робкую руку.

— Джулианна, в таких делах не существует понятия «услуга за услугу». Я ласкаю тебя разными способами, потому что мне этого хочется… Но раз уж ты предлагаешь, — добавил он, слегка улыбаясь.

— Я знаю, что мужчинам это нравится.

— Настоящий секс всегда лучше, — пожал плечами Габриель. — В сравнении с ним все остальное — не более чем amuse bouche.[9] — Он лукаво ей подмигнул и в подтверждение своих слов сжал ее бедро.

— А эта поза тебе нравится? Когда ты лежишь на спине? Или…

— Это замечательная поза, — прошептал он, и его глаза вдруг загорелись.

— Мне думается, так лучше, чем если бы я стояла на коленях, — сказала Джулия, краешком глаза следя за его реакцией.

— Ты права. Но с другой стороны, я счастлив встать на колени перед моей принцессой, чтобы доставить ей удовольствие. Я тебе это уже показывал.

Джулия негромко засмеялась, но потом ее улыбка исчезла.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать. — (Габриель внимательно на нее смотрел, ожидая дальнейших слов.) — У меня рвотный рефлекс.

— Меня бы насторожило, если бы его у тебя не было, — наморщил лоб Габриель.

Джулианна, не выдержав его взгляда, отвела глаза. Ее рука скользнула ниже.

— Но у меня он проявляется сильно.

Габриель накрыл ее руку своей.

— Darling, это не будет для нас проблемой. Обещаю, — сказал он.

Рука Джулии продолжала опускаться. Габриель принялся наматывать на палец ее локон, игриво дергая за волосы.

Джулия застыла на месте.

Какое-то время Габриель продолжать играть с ее длинными шелковистыми волосами, но потом заметил, что Джулия не двигается, словно превратилась в статую.

— Что случилось?

— Прошу тебя, не держи меня за голову.

— Я и не собирался этого делать, — ответил Габриель, но голос его звучал настороженно.

Джулия по-прежнему не шевелилась, чего-то ожидая. Но чего — Габриель не знал. Он отпустил ее волосы и слегка приподнял ей подбородок.

— Любимая, что с тобой?

— Все нормально. Просто не хочу, чтобы меня вывернуло прямо на тебя.

— О чем ты говоришь?

Джулия втянула голову в плечи:

— Меня… выворачивало… раньше.

Габриель недоверчиво поглядел на нее.

— После… этого?

— Ну… нет.

Несколько секунд Габриель молчал, потом его глаза превратились в щелочки.

— Скажи, тебя тошнило из-за рвотного рефлекса или потому что этот подонок пригибал твою голову?

Джулия вся съежилась и едва заметно кивнула.

Габриель выругался. Внутри у него бурлил гнев. Он быстро сел и принялся растирать лицо.

В прошлом он не был нежен со своими сексуальными партнершами, хотя гордился тем, что сохраняет видимость хороших манер. Кокаин делал его грубее. Ему приходилось участвовать в «вакханалиях» — оргиях, напоминавших древнеримские, времен упадка. Но даже тогда он не держал женщин за волосы и не пригибал им голову, вызывая рвоту. Такого не позволял себе никто. Даже наркоторговцы и наркота, с которой он тогда общался, не унижали женщин подобным образом, а у этой публики не было ни границ, ни угрызений совести. Только извращенец, больной на голову, женоненавистник и законченный ублюдок мог ловить кайф, так издеваясь над женщинами.

Сделать такое с Джулианной, у которой нежные глаза и прекрасная душа? Надругаться над этой застенчивой девушкой, стыдящейся рвотного рефлекса? Сенаторскому сынку повезло, что он сейчас отсиживался за стенами родительского дома в Джорджтауне, отделавшись условным сроком и наложением судебного запрета. Иначе Габриель обязательно явился бы к нему на порог и продолжил бы разговор, начатый в Селинсгроуве. Не исключено, что после нескольких ударов говорить было бы уже не с кем.

Усилием воли Габриель выбросил из головы кровожадные мысли, затем поставил Джулию на ноги и накрыл одеялом.

— Идем наверх, — сказал он.

— Зачем?

— После того, что ты мне рассказала, я не могу как ни в чем не бывало сидеть у камина.

Щеки Джулии покраснели от стыда, а ее большие глаза наполнились слезами. Габриель поцеловал ее в лоб.

— Не надо плакать. Ты ни в чем не виновата. Понимаешь? Ты не сделала ничего плохого.

Джулия слабо улыбнулась, но по всему чувствовалось, что она ему не верит.

Он повел ее наверх и через спальню в ванную. Придя туда, Габриель плотно закрыл дверь.

— Что ты делаешь?

— Надеюсь, то, что тебе будет приятно, — ответил он, проводя большим пальцем по изгибу ее щеки.

Габриель включил воду и отрегулировал температуру. Потом переключил на душ так, чтобы из широкой душевой головки лились нежные струйки воды. Габриель медленно снял с Джулии одеяло и открыл перед ней дверь душевой кабины.

Джулия ошеломленно переминалась с ноги на ногу.

— Я хочу показать тебе свою любовь, — прошептал он. — Я умею это делать и вне постели.

— Уложи меня в постель, — умоляющим тоном попросила Джулия. — Тогда наш вечер не будет испорчен.

— А он и не испорчен, — свирепо возразил Габриель. — Будь я проклят, если кто-нибудь посмеет тебя хоть пальцем тронуть.

Он стал гладить ей волосы, разделяя их на пряди. Поскольку капли воды долетали и сюда, скоро все ее волосы стали мокрыми.

— Ты думаешь, я грязная?

— Как раз наоборот. — Габриель прижал ее руку к татуировке на своей груди. — Прикосновение к тебе — почти то же, что прикосновение к ангелу, — в упор глядя на нее, сказал Габриель. — Но мне кажется, нам обоим нужно смыть прошлое.

Он откинул ее волосы на одну сторону и поцеловал в шею. Потом вылил на ладонь немного шампуня с ароматом ванили и начал втирать его в волосы Джулии. Его движения были неторопливыми. Его пальцы гладили ей волосы, взбивая белую пену. Наконец пеной были покрыты все волосы, и струйки воды нежно смывали ее, унося с собой. Все движения Габриеля были очень осторожными. Он старался показать Джулии, что его любовь к ней гораздо глубже сексуальной страсти, и момент для этого был сейчас более чем подходящий.

Постепенно Джулия начала оттаивать. Она вдруг вспомнила один из немногих счастливых эпизодов, связанных с матерью. Она была совсем маленькой, мать усадила ее в ванну и стала мыть ей голову. Джулия вспомнила, как они тогда смеялись. Вспомнила, как мать тогда улыбалась.

Но нынешние ощущения были намного лучше. Габриель не просто мыл ей голову. Это было действо — страстное и глубоко интимное. Она стояла перед ним нагая, а он смывал ее стыд.

Габриель тоже был без одежды, но тщательно следил за тем, чтобы не касаться ее своим слегка возбужденным членом. Этот ритуал был связан не с сексом. Целью всего, что сейчас делал Габриель, было заставить Джулию почувствовать, что она любима.

— Прости, у меня опять случился эмоциональный перехлест, — тихо сказала Джулия.

— А секс и должен быть эмоциональным. Тебе не нужно таить от меня свои чувства, — ответил Габриель, обнимая ее за талию. — Я сам достаточно эмоционален. Эти дни, начиная с приезда во Флоренцию, были счастливейшими днями в моей жизни. — Он нежно уперся подбородком в ее плечо. — Помню, в твои семнадцать ты была застенчива. Но тогда у тебя не было стольких душевных ран.

— Я должна была расстаться с ним после первого же его жестокого обращения со мной, — дрогнувшим голосом сказала Джулия. — Но я этого не сделала. Не вступилась за свое достоинство, а дальше было только хуже.

— Ты не виновата.

— Я оставалась с ним, — пожала плечами Джулия. — Говорила себе, что когда-то он был заботлив и внимателен, и цеплялась за эти воспоминания. Надеялась, что черная полоса в наших отношениях пройдет. Понимаю: тебе от моих слов может стать худо, но поверь мне, Габриель, никто не смог бы презирать меня сильнее, чем я сама.

— Джулия! — Габриель даже застонал. — У меня нет к тебе ни капли презрения. Что бы ты ни делала в прошлом, это не имеет значения. Никто не заслуживает подобного обращения. Ты слышишь меня? — Его глаза пылали ярко-синим, опасным огнем.

Джулия закрыла лицо ладонями:

— Я хотела доставить тебе удовольствие. Но даже этого я толком сделать не могу.

Габриель нежно, но решительно отвел ее руки:

— Послушай меня. Поскольку мы любим друг друга, все, что происходит между нами, включая секс, — это дар. Не право, не обязанность, а дар. Теперь у тебя есть я. Так отпусти его.

— У меня в голове и сейчас звучит его голос, — призналась Джулия, смахнув одинокую слезинку.

Габриель покачал головой и слегка поменял положение. Теперь они стояли под самыми струями, и вода катилась у них по плечам.

— Помнишь, что я говорил в своей лекции о боттичеллиевской «Весне»? — (Джулия кивнула.) — Некоторые думают, будто «Весна» повествует о сексуальном пробуждении, а часть картины — это аллегория сватовства и брака. Поначалу Флора — пугливая девственница. Когда она беременеет, то обретает покой.

— Я думала, Зефир изнасиловал ее.

— Так оно и есть, — сказал Габриель и стиснул зубы. — Но потом он полюбил ее, женился на ней и превратил ее в богиню цветов.

— Не слишком-то достойная аллегория для брака.

— Согласен. — Габриель прокашлялся. — Джулия, даже если твой прежний сексуальный опыт был травматичным, ничто не мешает тебе сейчас вести полноценную сексуальную жизнь. Я хочу, чтобы ты знала: когда ты в моих объятиях — ты в безопасности. Ты не должна делать то, что не доставляет удовольствия тебе самой, включая оральный секс.

Габриель, одной рукой обняв ее за талию, смотрел, как горячая вода стекает по их телам вниз, расплескиваясь по плиткам пола.

— Мы спим вместе всего неделю. У нас впереди — целая жизнь, чтобы познать разные способы любви.

Потом он молча и нежно намылил ей губкой шею и плечи. Затем губка двинулась вниз. Рука с губкой то и дело замирала, и он целовал ее там, где только что мыл.

Габриель вымыл ей поясницу и две ямочки, после которых начинались ягодицы. Вымыл обе ноги, одновременно массируя их внутренние стороны. Он вымыл и ступни.

Никогда еще с Джулией так не нянчились.

Габриель не обошел своим вниманием шею и ключицы. Потом он мыл и ласкал ее груди, успевая водить губкой и целовать каждую из них. С предельной осторожностью он вымыл ей лоно. Его движения были не сексуальными, а исполненными благоговения. Направляя струи ладонью, Габриель смыл всю пену, застрявшую в завитках лобковых волос, после чего стал целовать и там.

Когда ритуал омовения был закончен, Габриель обнял Джулию и поцеловал, словно робкий подросток, — просто и целомудренно.

— Ты учишь меня любви. Наверное, и я тоже учу тебя тому же. Пусть мы оба несовершенны, но мы можем быть счастливы. Правда, любимая? — спросил он, внимательно следя за ее глазами.

— Да, — торопливо ответила Джулия, глаза которой были полны слез.

Габриель крепко прижал ее к себе и уткнулся лицом ей в шею. А вода продолжала падать на них мягкими теплыми струйками.

* * *

События минувшего вечера эмоционально истощили Джулию, и она проспала до полудня. Габриель был таким любящим и заботливым. Он отказался от орального секса, а ведь она думала, что у мужчин это главная потребность, и вместо этого подарил ей… очищение от стыда. Иначе его ритуал не назовешь. Его любовь и приятие сделали то, на что он рассчитывал: они преобразили Джулию.

Проснувшись, она почувствовала себя легче, сильнее, счастливее. Память об унижениях, которым подвергал ее Саймон, была очень тяжкой ношей. Теперь, когда ее плечи освободились от груза стыда, Джулия ощутила себя новым человеком.

Возможно, сравнивать ее ощущения с ощущениями Христианина из нравоучительного трактата «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» — это чистейшей воды богохульство, но Джулия находила значительное сходство между своим спасением и тем, что пережил главный герой трактата. Истина делает человека свободным, а любовь изгоняет страх.

Прожив на свете двадцать три года, Джулия и не подозревала, каким вездесущим может быть милосердие. Габриель, считающий себя величайшим грешником, оказался проводником милосердия. Это было частью божественной комедии — Божьим чувством юмора, являющегося фундаментом внутренних процессов во вселенной. Грешники участвовали в искуплении других грешников; вера, надежда и милосердие торжествовали над неверием, отчаянием и ненавистью, а Творец всего сущего смотрел и улыбался.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Габриель проснулся среди ночи — это была их последняя ночь в Умбрии — и обнаружил, что Джулии рядом нет. Он сонно протянул руку туда, где должна была лежать Джулианна, но наткнулся лишь на холодную простынь.

Габриель спустил ноги на пол и вздрогнул, когда его босые ступни коснулись холодного каменного пола. Натянув трусы-боксеры, он пошел вниз, на ходу приглаживая взъерошенные волосы. В кухни горел свет, но Джулианны там не было. На столе стоял полупустой стакан с клюквенным соком. На тарелке лежали корочка сыра и корочка хлеба. Казалось, здесь вовсю пировала мышь, которую спугнуло неожиданное появление Габриеля.

Джулию он нашел спящей в мягком кресле у камина. Ее голова покоилась на подлокотнике. Во сне Джулия выглядела моложе. Лицо было умиротворенным и бледным, лишь слегка розовели щеки и губы. Габриелю захотелось написать стихотворение о ее устах, и он преисполнился решимости осуществить свой замысел. Поза спящей Джулии напомнила ему картину Фредерика Лейтона «Пылающий июнь». Вся одежда его любимой состояла из красивой ночной сорочки цвета слоновой кости. Одна из тонких лямок сползла вниз, обнажив изящную округлость ее плеча.

Габриель не мог удержаться, чтобы не поцеловать эту восхитительно мягкую белую кожу. Он поцеловал плечо Джулии и присел рядом, нежно гладя ей волосы.

Джулия шевельнулась, открыла глаза, несколько раз моргнула и улыбнулась ему.

От ее неспешной, ласковой улыбки его сердце вспыхнуло, дыхание участилось. Никогда ни к одной женщине Габриель не испытывал таких чувств, и глубина их не переставала его удивлять.

— Доброе утро, — прошептал Габриель, откидывая волосы с ее лица. — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— Представляешь, я проснулся, протянул руку, а тебя рядом нет. Я забеспокоился.

— Я спустилась в кухню перекусить.

Габриель сдвинул брови и осторожно коснулся рукой макушки ее головы.

— Ты по-прежнему голодна?

— Да, но это любовный голод.

Габриель провел пальцем по вырезу ее сорочки, слегка коснувшись грудей.

— Я не видел у тебя этого наряда.

— Купила для нашей первой ночи.

— Очень красивая. А почему тогда ее не надела?

— Я надела то, что ты купил мне во Флоренции. Профессор Эмерсон, ваши вкусы в плане женского белья на удивление старомодны. В следующий раз ты купишь мне корсет.

— Я обязательно запомню и выберу подходящий, — засмеялся Габриель, целуя ее. — Но ты права. Мне нравятся детали женского туалета, оставляющие простор для воображения. Это делает процесс раздевания куда более приятным. Но ты одинаково прекрасна в любой одежде и без нее.

Джулия протянула руку, дотронулась до его лица и притянула к себе. Ее губы скользили по его подбородку, пока она не прошептала:

— Идем в постель.

Джулия взяла его за руку. Их путь лежал через кухню, где они обменялись игривыми усмешками, глядя на кухонный стол. Затем они поднялись в спальню. Там Джулия усадила Габриеля на край кровати под балдахином, а сама остановилась перед ним.

Легким движением Джулия сбросила лямки сорочки с плеч, и та мягко осела, замерев возле ее лодыжек. Джулия предстала перед Габриелем нагой.

В полумраке спальни Габриель пожирал глазами соблазнительные очертания ее тела.

— Ты живое доказательство существования Бога.

— Что?

— Твое лицо, грудь, твоя прекрасная спина. Если бы святой Фома Аквинский удостоился благодати видеть тебя, то наверняка назвал бы тебя шестым доказательством существования Бога. Должно быть, ты не просто родилась. Тебя сотворили.

Покраснев, Джулия опустила глаза.

— Я вгоняю тебя в краску? — улыбнулся Габриель, глядя на ее розовые щеки.

Вместо ответа, она подошла ближе, взяла его руку и положила на свою грудь. И Габриель нежно сжал ее.

— Ложись со мной, и я тебя обниму.

— Я хочу, чтобы ты любил меня.

Габриель сбросил трусы и подвинулся, освобождая место для Джулии. Он стал целовать Джулию, нежно переплетая свой язык с ее языком.

— Я дышу тобой, — прошептал он. — Ты — это все. Ты — мой воздух.

Он нежно крутил соски ее грудей и покрывал поцелуями ее шею, пока требовательные пальцы Джулии не попросили продолжения.

Джулия уложила его на спину и раздвинула ему ноги. Габриель поцеловал ей ложбинку между грудями, а затем осторожно взял в рот сосок. Его рука скользнула вниз, проверяя, готова ли она к соитию.

— Ты еще не готова, — покачал головой Габриель, отпуская ее сосок.

— Но я тебя хочу.

— Я тоже тебя хочу. Однако вначале мне хочется воспламенить твое тело.

Готовность Габриеля ждать того момента, когда Джулия достаточно возбудится, еще больше подстегивала ее желание. Габриель никогда не торопил события и входил в нее только тогда, когда Джулия сгорала от страсти.

И вот теперь она села на него и заглянула в синие глаза Габриеля, которые были совсем близко. Она стала медленно-медленно двигаться, время от времени зажмуриваясь от удовольствия. Зрительный контакт оказывал невероятно мощное воздействие. Его наполненные желанием темно-синие глаза немигающе смотрели в ее широко распахнутые карие. И каждый из них находил отражение собственного желания в глазах своего партнера.

— Я люблю тебя, — прошептал Габриель, вдыхая ее аромат.

Движения Джулии стали быстрее.

— И я тебя люблю.

Последнее слово было прервано тихим стоном.

Джулия нагнулась к нему, чтобы взять его губы в свои. Скорость ее движений продолжала возрастать. Их языки познавали друг друга. Их слова и признания перемежались стонами. Габриель провел руками по ее ребрам, пояснице, а потом мягко подсунул их под ягодицы, чтобы слегка приподнять Джулию и сделать ее позу более удобной.

Джулия поняла, что зависима от секса и от Габриеля. Ее восхищало, как он смотрит на нее в эти интимные моменты. Ей нравилось, что окружающий мир терял свои привычные очертания. Джулия не могла насытиться ощущением его любви. Когда он в нее входил, она преображалась, поскольку в такие мгновения Габриель заставлял ее почувствовать себя красавицей. Сам секс с ним был подарком, а оргазмы Джулия с полным основанием могла бы назвать дополнительными подарками.

В основе занятий любовью, равно как и музыки, дыхания и биения сердца, лежал ритм. Габриель научился читать ее тело и выбирать подходящий ритм, как женщина выбирает перчатки, идеально подходящие ее рукам. Когда-то это знание было главным и принадлежало каждому. На это знание ссылались переводчики английской Библии времен короля Якова, когда говорили об Адаме, познающем свою жену. Мистериальное, священное знание, которое мужчина берег для своей любимой. У менее возвышенных пар оно извратилось и опошлилось. А ведь оно делало брак не просто формальностью. Таинством.

Джулия сполна применяла открывшееся ей знание. Ее тело не переставало дарить ему наслаждение. А ощущение, когда Габриель находился в ней, трудно переводилось в слова. Это было что-то теплое, волнующее, неистовое и совершенное.

Габриель был совсем близок к тому, чтобы кончить. Он следил за выражением ее лица и увидел, когда она открыла глаза. На каждое ее движение он отвечал своим. Каждое движение дарило наслаждение им обоим.

Они смотрели друг на друга. Неожиданно из груди Джулии вырвался громкий стон. Через мгновение она запрокинула голову и выкрикнула его имя. С какой неописуемой радостью Габриель это видел и слышал! Наконец-то Джулианна в момент оргазма произнесла его имя. Он чувствовал, что куда-то несется. Он громко стонал, а его тело напрягалось, напрягалось… Последовал выплеск семени. Вены на его лбу и шее вздулись и пульсировали.

Это было радостное, нежное занятие любовью.

Джулии не хотелось выпускать его из себя. Не хотелось, чтобы часть его тела покинула ее тело, и потому она легла ему на грудь.

— Это всегда будет так? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Габриель, целуя ее в нос. — Но если взять за образец Ричарда и Грейс, то со временем это будет становиться только лучше. В твоих глазах я увижу отражение всех мгновений нашей общей радости и общих чувств. А ты то же самое увидишь в моих глазах. Наша история сделается более глубокой и гармоничной.

Джулия улыбнулась его словам и кивнула. Но не прошло и минуты, как ее лицо опечалилось.

— Дорогая, что случилось?

— Меня огорчает то, что будет у нас на следующий год.

— Почему?

— А вдруг меня не примут в докторантуру Торонтского университета?

— Не знал, что ты подала заявление, — хмуря брови, сказал Габриель.

— Я не хочу расставаться с тобой.

— Я тоже не хочу расставаться с тобой. Но, Джулианна, программа в Торонтском университете тебе не подходит. Тебе будет не найти руководителя. Я не могу быть твоим руководителем. И насчет Кэтрин сомневаюсь. Докторантура рассчитана на несколько лет. Вряд ли она возьмется за такое.

Лицо Джулии стало еще печальнее.

Габриель провел рукой по ее щеке:

— Я думал, ты хочешь учиться в Гарварде.

— Гарвард — это так далеко.

— Один короткий перелет, — возразил Габриель, потом задумался. — Мы можем видеться по выходным и на праздниках. Я подал заявление на творческий отпуск. Весьма вероятно, что мне удастся твой первый год пробыть рядом с тобой.

— Докторантура продлится целых шесть лет. Или даже больше.

Джулия чуть не плакала. Габриель видел, как ее глаза наливаются слезами, и от их блеска у него защемило сердце.

— Мы что-нибудь придумаем, — хриплым решительным голосом заявил он. — А пока давай наслаждаться временем, что проводим вместе. Позволь мне беспокоиться о будущем. Я сделаю так, чтобы мы не расставались.

Джулия уже приготовилась возразить, но он поцелуем закрыл ей рот.

— Встречаться с мужчиной, который старше тебя и уже кое-чего достиг в жизни, — это имеет свои преимущества. Ты можешь целиком сосредоточиться на своей карьере. А работу я могу найти и там, где будешь ты.

— Но это несправедливо.

— Было бы куда более несправедливо думать, что ты забудешь про свою мечту стать профессором или выберешь направление, которое ниже твоего уровня. Я не позволю тебе пожертвовать твоей мечтой ради меня. — Габриель улыбнулся. — А теперь поцелуй меня и скажи, что веришь мне.

— Я тебе верю.

Габриель обнял ее и вздохнул, когда она опустила голову ему на грудь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

До Рождества оставалось несколько дней. Криста Петерсон сидела в доме своих родителей в северной части Торонто и проверяла электронную почту. Она не заглядывала туда уже целую неделю. Планы по соблазнению профессора Эмерсона не мешали ей параллельно развивать отношения с другим мужчиной. Но оказалось, что эти отношения сошли с запланированного ею маршрута и ей уже не светили рождественские каникулы на горнолыжном курорте Уистлер в Британской Колумбии, которые она намеревалась провести с ее давнишним любовником.

Упомянутый любовник — высокопоставленный банковский служащий — уведомил ее эсэмэской о разрыве их отношений. Конечно, расставаться так было дурным вкусом, но еще более дурным вкусом было бы читать его электронное письмо, которое наверняка уже притаилось в папке «Входящие», словно подброшенная бомба с часовым механизмом.

Подбодрив себя парой бокалов шампанского «Болинжер», предназначавшегося в подарок этому тупице и зануде за то, что обещал свозить ее покататься на лыжах, Криста открыла свой электронный почтовый ящик. Там ее действительно ожидала бомба, но совсем иного рода.

Сказать, что содержание письма профессора Паччиани ее удивило, означало бы существенно преуменьшить ошеломление, охватившее Кристу. На самом деле ей казалось, будто у нее земля уходит из-под ног.

Единственной канадской женщиной, к которой профессор Эмерсон проявил сдержанный интерес, была профессор Энн Сингер. Разумеется, в «Лобби» Криста видела Эмерсона с разными женщинами, но его первая встреча с ними становилась и последней. С университетскими женщинами — от профессоров до служащих — профессор вел себя дружелюбно и подчеркнуто официально. Здороваясь с ними, он ограничивался крепким рукопожатием. Профессора Сингер, однако, он удостоил поцелуем в обе щеки. Криста сама это видела, когда ходила на его последнюю публичную лекцию.

Кристе вовсе не хотелось возобновлять отношения с профессором Паччиани. Его мужские качества оставляли желать лучшего. Хватит с нее их флорентийских траханий, после которых она не испытывала ничего, кроме досады и неудовлетворенного голода. У нее, как-никак, были свои стандарты, и любой мужчина, недотягивающий до их уровня, не стоил ее постельного времени.

Криста не возражала, если эти слова где-нибудь процитировали бы.

Но поскольку ей хотелось побольше узнать о невесте профессора Эмерсона, она симулировала интерес к весенней встрече с профессором Паччиани и ненароком поинтересовалась именем счастливицы. Отправив письмо, Криста спустилась вниз и приговорила остатки шампанского.

* * *

За день до Рождества Джулия с отцом сидели за барной стойкой селинсгроувского ресторана «Кинфолкс», куда отец пригласил ее на ланч. Габриель с Ричардом спешно докупали все то, что не было куплено ранее. Рейчел с Эроном отправились выбирать индейку. Скотт пока еще находился в Филадельфии вместе со своей подругой.

Том привез в ресторан подарок, полученный от Пола. Коробка стояла внизу, возле ног Джулии, и смотрела на нее, словно щенок, выклянчивающий внимание.

Джулия открыла коробку, решив, что пусть лучше эти подарки увидит отец, нежели Габриель. Кленовый сироп она с улыбкой передала отцу. Игрушечная корова вызвала у нее почти детское хихиканье, а вот фигурки Данте и Беатриче заставили ее побледнеть. Ей вдруг показалось, что Пол знает о них с Габриелем. Нет, такого не может быть. Ну откуда Полу знать, что Габриель и Джулия — это Данте и Беатриче, по крайней мере, друг для друга?

Пока Том ел дежурное блюдо — индейку с начинкой и жареной картошкой, — Джулия развернула поздравительную открытку Пола. На ней были изображены дети, играющие в снежки. Ниже стояло традиционное пожелание счастливого Рождества. А еще ниже шли слова, написанные рукою Пола, от которых у Джулии встал комок в горле.

С Рождеством тебя, крольчиха!

Я знаю, каким тяжелым бывает первый семестр. Жаль, что не смог тебе помочь, когда ты в этом нуждалась. Я горжусь, что ты все выдержала. Заключаю тебя в крепкие вермонтские объятия.

Твой друг Поль.

P.S. Не знаю, слышала ли ты песню Сары Маклахлан «Wintersong», но некоторые ее слова заставили меня подумать о тебе.

Джулия не знала такой песни, а Пол не написал, какие именно слова заставили его думать о ней. Поэтому она просто разглядывала открытку и вдруг заметила то, что прежде ускользнуло от ее внимания. В самом центре картинки, неуязвимая для снежков, стояла улыбающаяся длинноволосая девочка в ярко-красном пальто.

Цитата, картинка, открытка, подарок. Пол старался держать свои чувства в тайне, но выдал себя. Один ясный намек Джулия уже видела на картинке — смеющуюся девочку. Потом она найдет и прослушает песню.

Вздохнув, Джулия убрала подарки обратно в коробку.

— Габриель с тобой хорошо обращается? — спросил Том, прожевав кусок индейки и принимаясь за другой.

— Он меня любит, папа. Он очень добр ко мне.

Ее отец лишь покачал головой. Он сейчас вспоминал, как Саймон разыгрывал из себя добренького. А Габриель свою доброту доказал поступками. Тома удручало, что он не сумел увидеть разницы.

— Если что, ты мне сразу скажи… — заявил Том, принимаясь за жареную картошку.

Джулия чуть не вытаращила глаза. Поздновато Том решил играть роль сверхзаботливого отца, но уж лучше поздно, чем никогда.

— Сегодня утром мы с Габриелем проезжали мимо твоего дома. Я увидела на лужайке знак.

Том вытер рот салфеткой:

— Пару недель назад я выставил дом на продажу.

— Почему?

— А почему бы его не продать? Я не могу жить в доме, где моя дочь не чувствует себя в безопасности.

— Но ты вырос в этом доме. Как же вы с Деб?

Том пожал плечами и поднес к губам чашку с кофе, чтобы дочь не видела его лица.

— Никак. Мы расстались.

— Прости, папа, — тяжело вздохнула Джулия. — Я не знала.

Том стоически прихлебывал кофе.

— Мы с ней разошлись во мнениях. И детям ее я не по нраву.

Джулия играла со столовыми приборами, выкладывая их в одну линию.

— Значит, Деб встала на сторону Натали и Саймона?

Том в очередной раз пожал плечами:

— У нас это не вчера началось. Сказать по правде, я даже рад. Приятно снова чувствовать себя свободным человеком. — Он заговорщически подмигнул дочери. — Куплю дом поменьше. А часть денег пущу на твое образование.

Джулия не успела удивиться, как ее захлестнуло другое чувство — гнев. Ее конфликт с Саймоном дорого обошелся им с отцом. Слишком дорого, чтобы этот мерзавец отделался судимостью и общественными работами. Ее пугало, что отец лишился потенциальной жены, а теперь продает родовое гнездо Митчеллов.

— Пап, деньги тебе пригодятся, когда ты выйдешь на пенсию.

— Уверен, там на все хватит. И если тебе не надо моих денег на учебу, пущу их на пиво. Теперь, дочка, мы с тобой вдвоем. — Он протянул руку и взъерошил ей волосы. Это был жест отцовской любви.

Том извинился, сказав, что ему нужно отлучиться в туалет, оставив Джулию созерцать недоеденный чизбургер и думать о своем изменившемся отце. Мысли захватили ее. Джулия машинально вертела в руках кружку с имбирным пивом и не сразу почувствовала, что рядом кто-то стоит.

— Привет, Джули.

Джулия подняла голову и увидела свою бывшую подругу и соседку по общежитию Натали.

Было время, когда Джулия в шутку называла ее Джолин — за миловидное лицо и пухленькую фигуру. Как раз о такой девушке и пелось в одноименной песне. Но это было до того, как Натали ее предала. Теперь лицо бывшей подруги показалось Джулии хищным и холодным.

Приглядевшись, Джулия заметила что-то болезненно жалкое в одежде Натали: дорогое, сшитое на заказ пальто, но с потертыми манжетами, такие же дорогие и тоже порядком ношенные сапоги. При беглом взгляде Натали выглядела богатой и хорошо одетой молодой женщиной. Но стоило посмотреть внимательнее, и Джулия заметила то, чего не замечали другие, — девчонку из провинциального городка, стыдящуюся своего простого происхождения и мечтающую уехать куда-нибудь далеко, где можно будет забыть о своих рабочих корнях.

— С Рождеством тебя, Натали, — приветствовала ее из-за стойки официантка Дайана. — Что тебе подать?

Натали преобразилась. Джулия не верила своим глазам: теперь перед ней стояла веселая, улыбающаяся особа, говорившая с местным акцентом:

— И тебя с Рождеством, Дайана. Мне только кофе. Я на минутку.

Официантка улыбнулась и налила ей кофе, после чего отправилась в другой конец стойки, где собрались такие же, как Том, пожарники-добровольцы. Едва Дайана отошла, лицо Натали вновь изменилось.

— Мне нужно с тобой поговорить, — с ненавистью поглядев на Джулию, заявила она.

— Вряд ли я захочу это слушать.

Джулия приготовилась встать, но Натали незаметно схватила ее за руку.

— Сядь и заткнись, иначе я устрою скандал на весь ресторан.

Натали говорила тихо, почти шепотом, и при этом фальшиво улыбалась. Никто бы не догадался, что за этой улыбкой кроются угрозы. Джулия села и шумно сглотнула.

Натали больно стиснула ей запястье, потом разжала пальцы.

— Нам надо поговорить о Саймоне.

Джулия с беспокойством поглядывала в сторону мужского туалета, надеясь, что отец вот-вот появится оттуда.

— Слушай внимательно, — продолжала Натали. — Между тобой и Саймоном в конце ноября произошло… недоразумение. Вы не так поняли друг друга. Он сказал слова, которые не должен был говорить. Ты рассердилась на него и вызвала полицию. Все это произошло случайно… Из-за этого недоразумения на Саймоне теперь висит судимость. Думаю, тебе не надо втолковывать, что судимость должна исчезнуть раньше, чем он будет баллотироваться в сенат. Недоразумение нужно устранить. Сегодня же. — Натали улыбнулась и кокетливо откинула волосы за плечо.

Со стороны их разговор мог показаться дружеской беседой.

— Я ничего не могу сделать, — промямлила Джулия. — В суде была заключена сделка между обвинением и защитой.

Натали отхлебнула кофе:

— Нечего брать меня на дурочку, Джули. Как будто я этого не знаю? Ты должна сделать заявление окружному прокурору и сказать, что тогда, в ноябре, ты солгала. Объяснишь, что между вами произошла любовная ссора. Слово за слово, ты разозлилась на него и решила отомстить. Теперь ты сожалеешь, что заварила такую кашу. — Натали громко рассмеялась. Даже слишком громко. — Хотя я не понимаю, как могли поверить, будто Саймон способен увлечься тобой. Ты посмотри на себя. Недоразумение, а не женщина.

Джулия хотела грубо поставить Натали на место, но потом решила, что благоразумнее будет промолчать.

Натали наклонилась к ней и ледяными пальцами отогнула воротник свитера, внимательно осмотрев шею Джулии.

— Ну, где там следы укуса? Продемонстрируешь окружному прокурору свою шею и скажешь, что соврала.

— Нет.

Джулия выдернула руку из цепких пальцев Натали. Может, показать ей эти проклятые следы, которые Джулия сегодня утром тщательно замазывала тональным кремом? Нет. Незачем. Джулия поправила свитер, прижав руку к месту, где Саймон ее укусил. Оно болело. Джулия знала: это всего лишь фантомные боли, но она до сих пор чувствовала боль от его зубов, прокусивших ей кожу.

— Думаешь, я тебя упрашиваю? — спросила Натали, понизив голос до шепота. — Я говорю тебе, что ты должна сделать. — Она полезла в сумку и достала навороченный мобильник «Блэкберри». — Надеялась обойтись без этого, но ты не оставляешь мне выбора. У меня есть снимки, которые сделал Саймон. И они очень… живописные.

Джулия опасливо поглядывала на телефон. У нее пересохло в горле. Трясущейся рукой она поднесла кружку к губам, изо всех сил стараясь не расплескать имбирное пиво.

Натали улыбалась, явно наслаждаясь пыткой, которую устроила своей бывшей сопернице. Схватив телефон, она стала быстро пролистывать снимки.

— До сих пор удивляюсь, как он сумел нащелкать столько снимков, а ты даже не заметила. Или заметила, но тогда тебе было все равно. — Натали склонила голову набок и прищурилась. — Думаю, тебе не будет все равно, если эти снимки попадут в Интернет и каждый житель Селинсгроува сможет на них полюбоваться.

Джулия тревожно огляделась по сторонам — не слышал ли кто из посетителей угрозы Натали. Люди были заняты своими разговорами. Никто даже не смотрел в их сторону. Первым инстинктивным желанием Джулии было убежать и спрятаться. Но в детстве такая стратегия не спасала ее от матери. Мать всегда ее находила. Бегство не спасло ее и от Саймона. Его остановили только тумаки Габриеля.

Джулия чувствовала противную одеревенелость в спине. Она устала прятаться.

— Уголовное дело Саймона — это твоя вина, а не моя, — сказала она. — Он приходил ко мне, чтобы забрать снимки. Он не знал, что они у тебя. — (Натали довольно улыбнулась, но возражать не стала.) — А теперь ты хочешь моими руками убрать свою грязь. Я в этом участвовать не буду.

— Еще как будешь, — засмеялась Натали. Она снова взглянула на дисплей мобильника и картинно поднесла его к глазам. — Боже, какие же у тебя маленькие сиськи.

— А тебе известно, что сенатор Тэлбот собирается баллотироваться в президенты? — вырвалось у Джулии.

— Конечно, — усмехнулась Натали, снова закидывая волосы за плечи. — Я буду помогать в его предвыборной кампании.

Джулия пристально поглядела на нее:

— Теперь я понимаю. Судимость Саймона мешает сенатору, и тебе поручили уломать меня, чтобы я сделала нужные заявления. Да только ты провалила поручение.

— С чего ты решила?

— Если ты запустишь эти снимки в Интернет, Саймон с головокружительной быстротой вышвырнет тебя из отцовского штаба. И тебе уже будет не выбраться из Селинсгроува.

— Не бойся, он меня не вышвырнет, — презрительно махнула рукой Натали. — А сенатор вообще не узнает про эти снимки.

Джулия чувствовала, как у нее начинает колотиться сердце.

— На этих снимках не только я. Там есть и Саймон. Что подумает сенатор о развлечениях своего сына?

— А разве ты не слышала о замечательной программке под названием «Фотошоп»? С ее помощью я могу убрать Саймона со снимков и заменить его кем-нибудь другим. Но мне не понадобится этого делать, потому что ты поступишь как хорошая девочка и выполнишь то, что тебе говорят. Правда, Джули?

Натали покровительственно улыбнулась, убрала «Блэкберри» в сумку и встала, чтобы уйти, но теперь уже Джулия ее задержала.

— Он никогда не познакомит тебя со своими родителями. Он мне говорил об этом. Ты достойна большего, чем быть грязной тайной Саймона.

Улыбка Натали дрогнула. Ее лицо стало жестким.

— Ты сама не знаешь, о чем болтаешь! — огрызнулась она. — Он даст мне именно то, чего я хочу, и ты тоже. Если ты сегодня же не исправишь положение, я отправлю снимки гулять по Интернету. Приятного тебе Рождества.

Натали повернулась, но Джулия окликнула ее:

— Постой!

Натали остановилась и с нескрываемым презрением поглядела на бывшую подругу.

Джулия сделала глубокий вдох и жестом подозвала Натали поближе.

— Скажи Саймону, пусть удостоверится, что сенатор продлил подписку на «Вашингтон пост».

— Зачем?

— А затем, что, если ты запустишь эти снимки в Интернет, я позвоню в редакцию газеты. Эндрю Сэмпсону. Думаю, ты хорошо его помнишь. В прошлом году он писал о том, как Саймона арестовали за езду в нетрезвом виде и о вмешательстве его отца.

— Я тебе не верю, — мотнув головой, заявила Натали.

Джулия упрямо сжимала кулаки.

— Если ты обнародуешь эти снимки, я тоже в долгу не останусь. Я расскажу журналистам, как Саймон напал на меня, а затем послал свою «девочку на побегушках», чтобы меня шантажировать.

Зеленые глаза Натали широко распахнулись, затем сузились до змеиных щелочек.

— Ты этого не сделаешь, — выдохнула она.

— Хочешь убедиться?

Удивленная и взбешенная Натали оскалила зубы.

— Да тебя годами шпыняли все, кому не лень, а ты утиралась и слезки глотала. Кишка у тебя тонка для пресс-конференций.

Джулия подняла голову, изо всех сил стараясь говорить спокойно:

— А представь себе, что мне надоело утираться и глотать слезы. — Подражая Натали, она театрально пожала плечами. — Если снимки попадут в Интернет, работы в штабе сенатора тебе не видать. Ты станешь частью громкого и отвратительного скандала, который сенатор и его окружение постараются замять.

Белолицая Натали сделалась пунцовой.

Воспользовавшись ее молчанием, Джулия продолжила:

— Оставь меня в покое, и я забуду о вас обоих. Но я не собираюсь врать, покрывая его зверства. В прошлом я это делала: врала и покрывала его. А теперь не стану.

— Да ты просто злишься, что Саймон предпочел меня тебе, — злобно произнесла Натали, повышая голос. — Ты всегда была жалкой, слабой девкой, которая даже отсосать у парня толком не умеет!

Стало тихо, и Джулия увидела, что остальные посетители ресторана, прекратив разговоры, смотрели только на них обеих. Все слышали непристойное откровение Натали, в том числе и жена баптистского пастора, которая вместе со своей дочерью-подростком сидела в уютном уголке и пила чай.

— Напомнить тебе еще кое-что? — прошипела Натали.

Джулия даже не успела ответить. За стойкой снова появилась Дайана.

— Иди-ка ты домой, Натали. В моем ресторане таких разговоров не ведут.

Прежде чем уйти, Натали отборно выругалась и бросила Джулии:

— Наш разговор еще не закончен.

— Ошибаешься, — возразила Джулия. — Нам больше не о чем говорить. Думаю, тебе хватит мозгов, чтобы какой-нибудь глупостью не испортить себе будущее. Возвращайся к нему, а меня оставь в покое.

Бросив на Джулию испепеляющий взгляд, Натали почти выбежала из зала.

— О чем вы тут говорили? — спросил вернувшийся Том. Джулия даже не заметила, как он подошел. — Джули? Что вы с ней не поделили?

Джулия не успела и рта раскрыть, как Дайана сообщила ему тщательно отредактированную версию разговора между его дочерью и Натали.

Том выругался.

— Как ты, дочка? — спросил он, опуская руку ей на плечо. — Все нормально?

Джулия неохотно кивнула, потом вскочила и понеслась в женский туалет. Она не знала, как после грязных откровений Натали посмотрит теперь местным жителям в глаза. Борясь с подступающей тошнотой, она схватилась за край умывальника.

Дайана поспешила за нею. Войдя в туалет, она смочила холодной водой несколько бумажных полотенец и подала Джулии.

— Джули, мне очень жаль, что все так получилось. Мне бы надо было влепить ей хорошую оплеуху. Я и представить не могла, что она посмеет в моем ресторане нести такую похабщину. — (Джулия молча вытирала лицо.) — Дорогая, успокойся. Никто не слышал скабрезностей этой девицы. В зале шумно. У нас только и разговоров, как вчера Санта-Клаус из торгового центра в обеденный перерыв напился и потом начал приставать в какой-то эльфийке из их шоу.

Джулия сжалась.

— Хочешь, я сделаю тебе чай или еще что-нибудь? — сочувственно улыбаясь, предложила Дайана.

Джулия покачала головой и глубоко втянула в себя воздух, стараясь успокоиться.

«Если кто-то из богов сейчас меня слышит, пусть у всех посетителей ресторана „Кинфолкс“ начисто сотрется из памяти все, что происходило в течение последних пятнадцати минут».

Вскоре Джулия вернулась к барной стойке и села рядом с отцом. Она не поднимала головы, стыдясь смотреть на окружающих. Ей казалось, что все в ресторане шепчутся о ней и обсуждают заявление Натали.

— Прости, отец, — почти шепотом произнесла она.

Том хмуро сдвинул брови и заказал у Дайаны чашку кофе и пончик с фруктовой начинкой.

— За что ты просишь прощения? — угрюмо спросил он.

Дайана принесла заказ, дружески потрепала Джулию по руке и отправилась обслуживать столики, чтобы дать им возможность спокойно поговорить.

— Это я во всем виновата. Деб, Натали, дом… — Джулия изо всех сил удерживала слезы, но они все равно хлынули, и ей было их не остановить. — Я тебя опозорила перед всем городом.

— Мне ровным счетом плевать на всю эту помойку. Ты никогда и ничем меня не позорила. Я горжусь тобой. — Тут его голос слегка дрогнул, и он начал прочищать горло. — Я был обязан тебя оберегать, да вот не сумел.

— Я тебе жизнь сломала, — всхлипнула Джулия, вытирая слезы.

— Там нечего было ломать, — усмехнулся Том. — Разве это жизнь? Уж лучше потерять дом и Деб, чем потерять тебя. Я бы и выбирать не стал ни секунды. — Он пододвинул к Джулии тарелочку с пончиком и подождал, пока она откусит кусочек. — Когда я встретил твою мать, я был счастлив. Несколько лет мы с нею неплохо прожили. Но самым лучшим в моей жизни был день, когда родилась ты. Мне всегда хотелось иметь семью. И я не позволю никому и ничему снова разделить меня с моей семьей. Даю тебе слово.

В ответ на отцовские слова Джулия улыбнулась, а он наклонился и снова взъерошил ей волосы.

— Думаю, мне самое время заглянуть к Деб и поговорить с нею о случившемся. Она должна объяснить своей доченьке правила поведения в общественных местах. А ты позвони Габриелю. Пусть заедет сюда за тобой. А потом мы встретимся в доме Ричарда. Я туда подъеду.

Джулия согласилась и вытерла слезы. Ей не хотелось, чтобы Габриель увидел ее плачущей.

— Я люблю тебя, папа.

Том поспешно отвернулся и снова прокашлялся.

— Я тоже тебя люблю, дочка. Доедай пончик. Мы с тобой будто поселились в ресторане. Того и гляди, Дайана начнет брать с нас плату за жилье.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Габриель был очень рад появившейся возможности свернуть рождественские закупки. Вместе с Ричардом они приехали в ресторан и сразу же прошли к стойке, где сидели Джулия и Том.

Джулия встала и крепко обняла Габриеля.

— Что тут произошло? — нахмурился он. — Ты никак плакала?

— Это называется «взгрустнулось под Рождество», — торопливо ответила Джулия.

Кое-кто из посетителей все еще смотрел в ее сторону, и ей было очень неловко.

— Как это понимать — «взгрустнулось под Рождество»?

— Я тебе потом расскажу, — ответила Джулия, которой хотелось поскорее увести Габриеля из ресторана.

Ричард с Томом обменялись рукопожатием и затеяли привычный разговор. Габриель нежно убрал прядь волос Джулии за ухо, чтобы прошептать ей такие же нежные слова.

Разговор с Томом не помешал Ричарду заметить в ушах Джулии бриллиантовые сережки своей покойной жены. Похоже, до сих пор он недооценивал новое увлечение сына. Он не сомневался: Грейс была бы только рада, узнав, кому достались ее сережки. Грейс любила Джулию, как родную дочь, и всегда считала ее частью их семьи. Возможно, в один прекрасный день Джулия уже официально станет частью их семьи…

Габриель вежливо поздоровался с Томом, затем взял коробку с подарками от Пола. Надо отдать ему должное: он удержался от язвительных комментариев и молча сунул коробку под мышку.

Почти у самого выхода им встретилась полицейский инспектор Робертс. Она была в форме.

— Привет, Джейми, — сказал Габриель, и хотя он улыбался, внутри у него все напряглось.

— Привет, Габриель. Значит, на Рождество — в родные места?

— Как видишь.

Джейми Робертс поздоровалась с Джулией и Ричардом, не преминув заметить, что Габриель держит Джулию под руку.

— Хорошо выглядишь. У тебя вид счастливого человека.

— Спасибо, Джейми. Так оно и есть, — ответил Габриель, искренне улыбаясь.

— Рада за тебя. Всем желаю веселого Рождества, — кивнула Джейми.

Поблагодарив ее, Габриель с Джулией тихо покинули ресторан. Каждый из них думал о том, как прощение иногда способно облегчить жизненную ношу.

При входе в дом Кларков Габриель с Ричардом условились, что попозже они уединятся на заднем дворе и насладятся шотландским виски и сигарами. Джулии до сих пор было не по себе от столкновения с Натали, но радость приезда в родной город заставила ее вытеснить печальные мысли. Пока Ричард и Габриель раздевались в передней, она сразу же прошла в гостиную.

— Джулия, дорогая, можно забрать у тебя куртку? — крикнул Габриель.

Не получив ответа, он тоже прошел в гостиную.

Вопрос, который он собирался задать Джулии, застрял у него в горле, а сам он остановился как вкопанный. Его Джулианна, его кареглазый ангел, стояла словно статуя и глядела на женщину, что сидела в гостиной и разговаривала с Рейчел и Эроном. Габриель инстинктивно обнял свою любимую за талию и прижал к себе.

Тем временем женщина грациозно поднялась с дивана и не пошла, а поплыла к ним. Она двигалась как балерина или как принцесса, и каждое ее движение, словно духами, было пропитано ощущением, что эта женщина родилась в семье, где достаток передавался по наследству.

Ростом она почти не уступала Габриелю. У нее были длинные прямые светлые волосы и большие голубые глаза. Ее кожа была безупречно гладкой. Ее фигура отличалась худощавостью манекенщицы, за исключением весьма большой груди, которая тоже имела красивую форму. На женщине были высокие, до колена, черные замшевые сапоги на высоком тонком каблуке, черная шерстяная юбка-карандаш и бледно-голубой кашемировый джемпер, соблазнительно обнажавший ее белые, как алебастр, плечи.

Она была красива. Держалась властно и уверенно. Мельком взглянув на Джулию, крепко обхватившую руку Габриеля, женщина, словно кошка, выгнула спину.

— Габриель, darling, как же я соскучилась по тебе! — глубоким, звонким голосом произнесла она.

В ее голосе улавливался легкий британский акцент. Подойдя к Габриелю, женщина крепко его обняла.

Джулия тут же отошла в сторону. Ей совсем не хотелось участвовать в групповых объятиях.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Габриель.

Целая лавина чувств промелькнула на его лице, пока ее полные розовые губы целовали его в обе щеки.

Ее поцелуи были неторопливыми, пронизанными чувственностью. И в дополнение к уже нанесенному оскорблению, она стерла с его щек следы помады и негромко усмехнулась, будто это была их интимная шутка.

Габриель посмотрел на Джулию, и она ответила недовольным взглядом.

Не дав ему раскрыть рта, Ричард вежливо кашлянул и сделал шаг вперед. Неожиданная гостья игриво оттолкнула протянутую руку и обняла его.

— Ричард, видеть вас — это всегда удовольствие. Я была так опечалена, узнав о Грейс.

Ричард позволил обнять его, затем подошел к Джулии, чтобы взять ее куртку. Повесив куртку на вешалку, Ричард вполголоса попросил Рейчел и Эрона пройти вместе с ним на кухню. Полину он туда не пригласил.

— А я не знала, что у тебя две сестры, — сказала Полина, наградив Джулию ледяной улыбкой.

Она была на целую голову выше Джулии, чей наряд значительно уступал Полининому по части элегантности. Простые туфли на низком каблуке, джинсы, черный кардиган. Рядом с нею Джулия чувствовала себя маленькой провинциалкой.

— У меня всего одна сестра, и ты это знаешь, — резко ответил Полине Габриель. — Зачем ты здесь?

Джулия оправилась от шока. Не дав Габриелю устроить словесную перепалку, она протянула руку и представилась:

— Меня зовут Джулия. Мы с вами говорили по телефону.

Полина безукоризненно владела собой, но Джулия все же заметила чувство, которое Полина пыталась сейчас скрыть: холодное пламя негодования.

— Неужели? — делано рассмеялась Полина. — Впрочем, разве упомнишь всех девиц, которые за эти годы отвечали на мои звонки Габриелю? Быть может, вы и есть та, с кем я говорила в разгар вашей… идиллии? Габриель, ты помнишь ту ночь?

Джулия вырвала свою руку, чувствуя, будто ей влепили пощечину.

— Я жду ответа на свой вопрос, — напомнил Габриель, и его голос был похож на дуновение холодного ветра над замерзшим озером. — Зачем ты здесь?

Джулия попыталась уйти. Ей уже было противно от словесной картины, нарисованной Полиной, и она сомневалась, хватит ли у нее сил выдержать ответ Габриеля независимо от того, что он скажет. Габриель взял ее за руку. Его глаза умоляли Джулию остаться.

— Естественно, я приехала повидаться с тобой. Ты не отвечал на мои звонки. Я позвонила Карсону и от него узнала, что ты встречаешь Рождество в кругу семьи, — не скрывая раздражения, ответила Полина.

— Ты заехала по пути в Миннесоту?

— Ты же знаешь: мои родители со мной не общаются. Габриель, мне надо с тобой поговорить… Наедине, — добавила она, ядовито взглянув на Джулию.

Громкие разговоры в гостиной были слышны и в кухне. Помня об этом, Габриель подошел к Полине ближе и почти шепотом сказал:

— Позволь тебе напомнить: в этом доме ты гостья. И я не потерплю твоего неуважительного отношения ни к кому, особенно к Джулианне. Тебе это понятно?

— Когда ты был у меня во рту, ты не относился ко мне как к гостье, — сверкнув глазами, бросила ему Полина.

Джулия шумно втянула в себя воздух. Ей казалось, что кишки у нее в животе ходят ходуном. Если бы она встретила Полину несколько недель назад, то встреча была бы просто натянутой и неприятной. Но теперь, познав Габриеля и проведя с ним столько времени в постели, она испытывала душевную боль.

Перед нею стояла женщина, прекрасно знавшая интимную жизнь Габриеля. Полина знала его звуки, запах, выражение лица, когда он достигал оргазма. Она была выше Джулии, более опытной и значительно более красивой. По брошенным Полиной словам было понятно: в отличие от Джулии она без колебаний занималась с ним оральным сексом. И, что было еще серьезнее и намного разрушительнее для личности Габриеля, эта женщина зачала с ним ребенка, потеряв которого Габриель навсегда лишил себя способности иметь детей.

Джулия высвободила свою руку из руки Габриеля и повернулась к бывшим любовникам спиной. Она знала, что совершает ошибку. Было бы куда правильнее держать оборону вместе с Габриелем. Было бы куда правильнее не ретироваться, а отстаивать свое право на отношения с ним. Однако в «Кинфолксе» ее сегодня уже больно ударили по чувству собственного достоинства, и у нее не было сил на новую битву. Эмоционально опустошенная, Джулия, не оглядываясь, поплелась наверх.

Зато Габриель глядел ей вслед, и у него сердце ушло в пятки. Его первым желанием было броситься за Джулией, но он не хотел оставлять Полину наедине с отцом и сестрой. Отлучившись на кухню, Габриель шепнул Рейчел, что Джулия, похоже, простудилась, и попросил подняться к ней.

Рейчел тут же пошла наверх и застала Джулию выходящей из ванной.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Нет. Мне нужно прилечь.

Рейчел с готовностью открыла дверь бывшей комнаты Габриеля, однако Джулия недовольно покачала головой и направилась в гостевую комнату. Рейчел молча смотрела, как ее подруга сняла туфли и поставила их на коврик возле кровати.

— Может, тебе принести аспирин или другое лекарство?

— Нет. Я просто хочу отдохнуть.

— Кто эта женщина? И почему она здесь?

— Об этом спроси у брата, — стиснув зубы, ответила Джулия.

Рейчел крепко сжала дверную ручку.

— Обязательно спрошу. Но одно то, что я не знаю, кто она, уже кое о чем говорит. Если Габриель ни разу не привозил ее в наш дом, значит она не занимала в его жизни какого-то особого места. Кстати, тебе это тоже должно кое-что сказать, — добавила Рейчел и ушла.

Джулия вытянулась на кровати, надеясь быстро уснуть.

* * *

Три часа спустя, войдя в кухню, Габриель нашел там Рейчел и Эрона. Они оживленно спорили о том, как правильно готовить знаменитое блюдо Грейс — котлеты по-киевски.

— Говорю тебе, вначале нужно заморозить масло. Твоя мама всегда так делала, — уставшим голосом доказывал Эрон.

— Откуда ты знаешь? Я ни разу от нее не слышала, что масло нужно замораживать, — парировала Рейчел, потрясая карточкой, на которой был записан рецепт.

— Грейс всегда замораживала масло, — хмуря брови, подтвердил Габриель. — Наверное, она думала, что все это и так знают, и потому не пометила в рецепте. Кстати, где Джулия?

Рейчел повернулась к нему, держа в руках громадную проволочную сбивалку:

— А ты где был?

— Ездил по делу, — ответил Габриель, поджимая губы. — Так где она?

— Наверху, если только не решила вернуться в отцовский дом.

— С какой стати ей туда возвращаться?

Рейчел повернулась к брату спиной и снова принялась сбивать яйца.

— Не знаю. Возможно, ей не понравилось, что ты уехал со своей бывшей подружкой и оставил ее на целых три часа. Надеюсь, Джулия намылит тебе задницу.

— Дорогая… — укоризненно произнес Эрон, дотрагиваясь до ее плеча.

— Не мешай мне. — Рейчел сердито оттолкнула руку жениха. — Габриель, тебе повезло, что здесь нет Скотта. Он вышвырнул бы тебя из дома.

— А как насчет меня? — обиделся Эрон. — Если мне захочется, я тоже смогу вышвырнуть Габриеля из дома.

— Не сможешь, — осадила его Рейчел. — И вообще, когда ты удосужишься заморозить это чертово масло?

Пробормотав нечто неразборчивое, Габриель покинул кухню. Наверх он поднимался медленно, лихорадочно придумывая извинение, достойное Джулии.

Даже с его красноречием это было делом непростым.

Подойдя к двери своей бывшей комнаты, Габриель остановился, собрался с духом, глубоко вдохнул и только тогда открыл дверь. Но кровать была пуста.

Озадаченный, он тщательно осмотрел комнату. Никаких следов Джулии.

Вернувшись в коридор, Габриель подумал, что Джулия, наверное, облюбовала себе комнату Скотта. Однако ее не было и там. Ванная встретила его пустыми стенами. Габриель просиял, увидев закрытую дверь гостевой комнаты, находящейся по другую сторону коридора. Он осторожно нажал ручку.

Джулия лежала посередине кровати и крепко спала. Габриель решил было не будить ее, но тут же отбросил эту идею. Им нужно поговорить. Наедине. И именно сейчас, пока члены его семьи заняты другими делами.

Габриель тихо снял ботинки и лег рядом с Джулией. Ее лоб был холодным. Он обнял ее.

— Габриель. — Джулия сонно моргала. — Который час?

— Половина седьмого.

Она протерла заспанные глаза.

— Почему меня никто не разбудил?

— Меня ждали.

— Почему?

— Я уезжал, а когда вернулся, Ричард захотел со мной поговорить.

— Куда ты ездил? — (Габриель виновато отвел глаза.) — Ты был с ней?

— У нее отняли права за езду в нетрезвом виде. Я подбросил ее до отеля.

— Но почему тебя так долго не было?

— Мы разговаривали, — поморщившись, признался Габриель.

— Разговаривали? В отеле?

— Она очень расстроена ходом своей жизни. И ее неожиданное появление здесь — это отчаянная попытка изменить направление.

Джулия свернулась калачиком, подтянув колени к груди.

— Нет-нет-нет, — будто заклинание, повторял Габриель, тщетно стараясь вывести Джулию из ее защитной позы. — Она уехала и больше не вернется. Я еще раз сказал ей, что люблю тебя. У нее есть мои деньги, помощь моих адвокатов, и это все.

— Для нее этого никогда не было достаточно. Ей нужен ты, и ее не волнует, что теперь ты со мной.

Он обнял напряженное, не отзывающееся на его ласки тело Джулии.

— А мне нет дела до того, чего хочет она. Я люблю тебя, и ты — мое будущее.

— Она красива. И сексуальна.

— Она мелочна и злобна. Сегодня я не увидел в ней ни капли красоты.

— Но у вас был общий ребенок.

Габриеля передернуло:

— Общий, но не по обоюдному согласию.

— Мне противно делить тебя с другой женщиной.

— Тебе никогда не придется делить меня.

— Мне придется делить тебя с твоим прошлым: с Полиной, профессором Сингер, Джейми Робертс и еще со множеством других женщин. Возможно, кто-то из них уже встречался мне на улицах Торонто.

Габриель ухмыльнулся:

— Я приложу все силы, чтобы в будущем оградить тебя от подобных нежелательных встреч.

— Боль все равно остается.

— Прости меня, — прошептал Габриель. — Если бы я мог изменить прошлое, я это сделал бы. Но такое мне не по силам, как бы отчаянно я ни старался. Пойми это, Джулианна.

— Она дарила тебе то, что не смогу подарить я.

Габриель склонился над Джулией, опираясь руками о кровать.

— Если бы ты испытывала жажду и тебе предложили морскую воду, ты стала бы ее пить?

— Нет, конечно.

— Почему?

— Потому что морская вода соленая и грязная.

— А если бы тебе предоставили выбор между морской водой и стаканом минеральной воды «Перье», что бы ты выбрала?

— Конечно же «Перье». Но я не понимаю, какое отношение все это имеет к ней?

— Не понимаешь? — щурясь, спросил Габриель. Он прижался грудью к ее груди и встал на колени между ее ногами, чтобы их бедра были крепко прижаты друг к другу. — Ты не понимаешь разницы между тобой и ею? Ты моя вода. — Габриель снова прижался к телу Джулии. — Ты моя вода. Наши слияния утоляют мою жажду. Другой воды мне не надо. Зачем я должен менять чистый источник на соленую морскую воду? — Он прижался к Джулии, напоминая обо всем, что между ними было. — Полине нечего мне предложить. — Габриель нагнулся к ее лицу. — А ты прекрасна. Каждая частица тебя — это шедевр. Ты вся — шедевр, с головы до пят. Ты боттичеллиевская «Весна» и Дантова Беатриче. Ты хоть представляешь, как я восхищаюсь тобой? Как обожаю тебя? Ты завладела моим сердцем еще в самую нашу первую встречу, когда тебе было семнадцать.

От его ласк и нежных слов тело Джулии постепенно сбрасывало напряжение.

— На чем вы сегодня расстались?

— Я сказал, что ее неожиданный визит лишь рассердил меня, и потребовал, чтобы такого больше не повторялось. Эксцессов с ее стороны не было.

Их разговор прервал громкий стук в дверь.

— Входите! — крикнула Джулия.

Габриель торопливо лег рядом с Джулией, зная, кого он сейчас увидит.

— Обед на столе. Том и Скотт в гостиной. Вы намерены спускаться вниз? — спросила Рейчел. Она взглянула на свою лучшую подругу, потом на брата и вновь перевела взгляд на Джулию. — Может, мне прислать сюда Скотта?

Джулия покачала головой и спросила:

— А он привез свою подругу?

— Нет. Она встречает Рождество со своими родителями. Я просила ее пригласить, но братец отговорился какими-то пустяковыми причинами.

Чувствовалось, Рейчел недовольна поведением Скотта.

— Может, он нас стесняется?

— Вероятнее всего, он стесняется ее, — сказал Габриель. — Возможно, она стриптизерша.

— Профессорам пора бы знать: в стеклянных домах нельзя бросаться камнями! — Произнеся эту странную фразу, Рейчел поспешно удалилась.

— Как все это понимать? — спросила недоумевающая Джулия.

Габриель поморщился:

— Да так и понимать, что моей сестре очень не понравилась Полина… и я тоже.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Канун этого Рождества заметно отличался от привычных рождественских торжеств прежних лет. Всем очень не хватало Грейс, но острее всего ее отсутствие ощущали Ричард и дети. Эрон сожалел, что он до сих пор не женат на Рейчел, а Рейчел мечтала, чтобы ее котлеты по-киевски оказались хотя бы наполовину такими же вкусными, как были у матери, независимо от того, добавлено в них замороженное масло или нет.

После обеда Габриель, Том и Ричард удалились на заднее крыльцо, чтобы выпить виски и выкурить сигару. Остальная часть семьи собралась на кухне за кофе.

— Как тебе Италия? — спросил Джулию Эрон, глядя на струйки кофе, вытекающие из трубок кофемашины.

— Потрясающе. Погода стояла — просто загляденье. Мы замечательно провели время. А как ваши свадебные планы?

— Все идет своим чередом. Рейчел захотела взять напрокат сотню голубей, чтобы выпустить их после церемонии, но тут я встал на дыбы. Надо знать мою родню. Некоторые из них даже в церковь явятся при пистолетах, а увидев взмывающих голубей, не удержатся, чтобы не пальнуть по движущимся мишеням. — Он озорно подмигнул.

— Как твои родители?

— Спасибо, нормально. Рейчел привлекла к подготовке и мою мамочку, так что та теперь в полном восторге. А как у вас с Габриелем?

Джулия открыла холодильник в поисках мороженого, и потому ей не нужно было «делать лицо».

— У нас все хорошо.

— Если не считать сегодняшнего вторжения его бывшей.

Джулия повернулась, поймав сочувственный взгляд Эрона.

— Мне не хочется говорить об этом.

Эрон вертел в руках кофейную ложечку.

— Когда ты рядом, Габриель становится совсем другим человеком. — Эрон положил ложечку на стол и поскреб подбородок. — Представляешь, он выглядит счастливым.

— Он и меня делает счастливой.

— Счастливый Габриель — явление столь же редкое, как хоббит. Мы все рады этой перемене в нем. Ну а что касается его бывшей… Сомневаюсь, чтобы у него к ней остались серьезные чувства. Сразу была видна разница в его отношении к ней и к тебе.

— Спасибо тебе, Эрон.

Двое давних друзей обнялись. Их объятие было коротким и чисто дружеским.

Отпраздновав сочельник, Джулия и Габриель вернулись в свой гостиничный номер. Умываясь в ванной, Джулия услышала первые такты песни «Lying in the Hands of God», доносящиеся из спальни.

У нее за спиной стоял улыбающийся Габриель в одних темно-синих трусах-боксерах.

— Хоть это и не Барри Уайт, нам эта песня подойдет.

Его желание нарастало, и это было видно по его лицу.

Габриель ткнулся носом ей в шею, потом откинул волосы и приник губами к ее коже.

— Я тебя хочу, — прошептал он. — Сейчас.

Его руки скользнули под футболку Джулии, обнажив полоску тела над поясом ее спортивных штанов.

— Почему бы тебе не надеть что-нибудь из тех милых штучек, что ты покупала в Торонто? Или голубой лиф в талию. Ты же знаешь, как мне нравится видеть тебя в нем. — Он говорил тихо, а его губы соблазняюще медленно двигались по ее плечу.

— Не могу.

— Любовь моя, я же говорю не про ванную, — усмехнулся Габриель. — Думаю, ты еще не готова видеть в зеркале, как мы делаем это. Хотя я бы не возражал.

Габриель начал снимать с нее футболку, но Джулия воспротивилась.

— Не сегодня, — сказала она.

Габриель опустил руки, удивленно глядя на нее. Джулия продолжила умывание, стараясь не встречаться с ним глазами.

Нахмурившись, Габриель ушел в спальню, где раздраженно выключил музыкальный центр. Если не считать их несостоявшегося секса в темном коридоре Галереи Уффици, Джулия ни разу ему не отказала. Правда, их интимная жизнь началась чуть более двух недель назад. И тем не менее…

Профессор Эмерсон не привык к женским отказам. Наверняка у Джулии были причины. Точнее, одна причина, начинавшаяся на букву «П» и кончавшаяся на букву «А». Он прыгнул в кровать и лег, прикрыв лицо рукой. Вполне понятно, что Джулианна до сих пор не успокоилась после неожиданного появления Полины и сейчас ей меньше всего хотелось интимной близости с Габриелем. К тому же днем у нее в «Кинфолксе» тоже случилась какая-то неприятность.

Отказ Джулии лишь подхлестнул его желание. Вдыхать запах ее волос, гладить ее шелковую кожу, видеть, как она зажмуривает перед оргазмом глаза, ощущать, как она двигается под ним и вместе с ним…

Габриелю было необходимо заняться с ней любовью, чтобы получить подтверждение, что с ними и между ними все в порядке.

Да, секс был для него «ежедневной пищей», в которой он нуждался. Габриелю страстно хотелось не словами, а действиями показать Джулии, что он любит ее, поклоняется ей и готов сделать для нее что угодно. Ему было необходимо удостовериться, что она по-прежнему хочет его, и услышать, как она шепчет его имя.

А Джулии, похоже, этого вовсе не было нужно. Она не хотела его. Во всяком случае, в эту ночь.

Невеселые размышления Габриеля продолжались до тех пор, пока Джулия тоже не легла. Она повернулась на бок и посмотрела на него, но он никак не реагировал. Он просто выключил лампу на прикроватном столике.

Они лежали в темноте, ощущая холодную невидимую преграду, появившуюся между ними.

— Габриель, — тихо позвала Джулия.

— Да.

— Мне необходимо кое-что тебе объяснить.

Он медленно выдохнул весь воздух из легких.

— Я понимаю, Джулианна. Спокойной ночи.

Голос Габриеля звучал напряженно, и он не сумел этого скрыть. Он даже отодвинулся от нее.

Джулия поежилась. Невидимая преграда становилась все более похожей на высокую, непробиваемую стену.

«Мужское самолюбие хрупко, как яичная скорлупа», — подумала она.

Джулии хотелось все ему объяснить, тем более что ничего особенного и не произошло. Но если Габриель так легко обижается, придется подождать до утра, а может, и подольше. Джулия тоже повернулась на другой бок и попыталась забыть весь прошедший день, принесший ей одни неприятности. Помимо внешних причин, ее слезливое состояние имело и внутреннюю, физиологическую причину. Она пыталась подавить свои всхлипывания, надеясь, что до слез не дойдет. Меньше всего ей хотелось, чтобы Габриель услышал и увидел, как она плачет.

«Парни бывают такими тупицами».

Через несколько минут, не выдержав ее всхлипываний и шмыганья носом, Габриель прижался к ее спине.

— Прости меня, — прошептал он.

Джулия кивнула, продолжая хлюпать носом.

— Прошу тебя, не плачь.

— Я и не плачу.

— Я повел себя как придурок. Честное слово, я этого не хотел. — Он приподнялся на локте. — Ну посмотри на меня, — попросил Габриель, покаянно улыбаясь. — За эти две недели мы с тобой так часто занимались любовью, что я просто избаловался. Но я знаю: могут быть дни, когда ты почувствуешь себя усталой или тебе просто не захочется секса. Обещаю, что не буду дуться.

Джулия криво улыбнулась и поцеловала его выпяченную нижнюю губу.

Габриель вытер ей слезы.

— Расскажешь, из-за чего ты днем плакала в ресторане? — спросил он, но Джулия покачала головой. — Почему?

— Я слишком устала.

Габриель ласкал ее, тычась носом, пока ее скованность не начала проходить.

— Чем я могу тебе помочь?

— Мне ничего не надо.

— Хочешь горячую ванну? А массаж?

Сейчас Габриель был похож на мальчишку, отчаянно пытавшегося сделать ей хоть что-то приятное.

— Не противься моим ласкам. Тебе сразу станет легче.

— Габриель, у меня глаза закрываются.

— Мне хотелось чем-нибудь тебе помочь.

— Просто обними меня.

— Я бы и так с радостью тебя обнял. — Габриель поцеловал ее, а потом обнял.

— С Рождеством тебя, Габриель.

— И тебя с Рождеством.

* * *

Несколькими часами ранее из дверей гостиницы «Комфорт инн» вышла одинокая плачущая женщина и села в такси.

Водитель сделал вид, что не замечает ее слез. Путь им предстоял долгий — до самого Гаррисбурга. Он включил радио, рассчитывая, что музыка позволит его пассажирке успокоиться. Песня, зазвучавшая в салоне машины, оказалась по нраву им обоим, причем настолько, что оба незаметно начали подпевать.

Подпевая, женщина думала о пакете, который она оставила Уиллу — ночному администратору гостиницы. К пакету она приложила пять хрустящих двадцатидолларовых бумажек, и Уилл пообещал, что доставит пакет по названному адресу ровно в девять часов утра.

Когда ночной администратор признался (такая откровенность свойственна жителям маленьких городов), что адрес ему знаком и что в школе он дружил со Скоттом — братом Габриеля, женщина, гася его бдительность обыденными фразами, стала вытягивать из него сведения о новой подруге Габриеля.

Уилл отвечал охотно. Оказалось, что Джулия — дочь Тома Митчелла, которого семья Уилла знала давно. Ночной администратор рассказал и о том, как недавно Том хвастался успехами дочери, которая учится в аспирантуре Торонтского университета.

Узнав столь удивительный факт, женщина решила съехать из гостиницы и покинуть Селинсгроув. Сейчас, глядя на заснеженные деревья, проносившиеся за окном машины, она придумывала, как бы ей узнать, являлась ли Джулия аспиранткой Габриеля на тот момент, когда начался их роман.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Совсем ранним рождественским утром Габриель сидел в одних трусах и мучительно раздумывал, будить ему Джулианну или нет. Можно было бы вернуться в ярко освещенную гостиную их номера, где всего час назад он играл в Санта-Клауса. Но Габриель предпочитал сидеть в темноте спальни и слушать дыхание спящей Джулии.

Его мысли снова и снова возвращались к их вчерашнему разговору с Ричардом. Приемный отец расспрашивал его о Полине. Габриель отвечал на том уровне искренности, на какой в данный момент был способен, стараясь подчеркнуть, что Полина — это его прошлое, а Джулия — его будущее. Ричард с сочувствием отнесся к состоянию Полины, понимая, что этой женщине требуется серьезная профессиональная помощь. Он предложил сыну, чтобы отныне доступ Полины к средствам фонда был обусловлен ее обязательным и регулярным посещением психотерапевта.

Габриель согласился, и Ричард плавно перевел разговор на Джулию, спросив сына, любит ли он ее. Габриель ответил ясно и недвусмысленно: да, любит. Ричард напомнил ему: любовь сопряжена с ответственностью.

— Я отношусь к Джулии с полной ответственностью.

— Она же еще аспирантка. Вдруг она беременна?

Лицо Габриеля стало каменным.

— Такое просто невозможно.

— Однажды я тоже так думал, — улыбнулся Ричард. — А потом родился Скотт.

— У меня была возможность исчерпывающе доказать свою ответственность перед Джулией, — ледяным тоном отчеканил Габриель.

Его приемный отец откинулся на спинку стула и стал задумчиво разглядывать собственные пальцы.

— В чем-то Джулия похожа на Грейс. Особенно ее готовностью принести себя в жертву ради тех, кого любит.

— Можешь быть уверен, я не позволю ей жертвовать ради меня своими мечтами.

Ричард перевел взгляд на фотографию жены, которая всегда стояла у него на столе. Камера запечатлела лицо смеющейся женщины с добрыми глазами.

— Как Джулия отнеслась к визиту Полины?

— Мы с ней еще не успели об этом поговорить.

— Учти: если ты бросишь Джулию, тебе достанется от Скотта с Рейчел, да и от меня тоже.

Брови Габриеля сомкнулись, словно две грозовые тучи.

— Я никогда ее не брошу. Без нее жизнь теряет для меня смысл.

— Тогда почему ты ей об этом не скажешь?

— Потому что мы с нею вместе всего две недели.

Ричард был явно удивлен, но предпочел не расспрашивать сына о семантической двойственности слова «вместе».

— Ты знаешь мои взгляды на этот счет. Если любишь Джулию — женись на ней. А сейчас получается какой-то маскарад. Ты имеешь серьезные намерения, однако твои поступки показывают, что Джулия для тебя — всего лишь сексуальная партнерша.

Эти слова очень не понравились Габриелю.

— Я не считаю Джулианну своей любовницей.

— Ты не желаешь связывать себя обязательствами перед нею.

— Достаточно того, что я верен ей. У меня нет других женщин.

— Тем не менее Полина позволила себе явиться сюда и устроить спектакль на глазах у Джулии и всех нас.

— Я не мог этому помешать, — огрызнулся Габриель.

— Не мог? — кривя губы, переспросил Ричард. — Полина — женщина умная. Мне трудно поверить, чтобы она отправилась сюда просто так, без какой-то надежды восстановить отношения с тобой. — (Габриель нахмурился, однако спорить не стал.) — Почему бы тебе не обнадежить Джулию? Наверняка для нее очень важен вопрос о вашем будущем. Таинство брака существует в том числе и для защиты женщин от сексуальной эксплуатации. Если ты не предоставишь ей такую защиту, то как бы ты ее ни называл, получается, что Джулия — просто твоя любовница. А она знает, что произошло… и что происходит с Полиной.

— С Джулианной такого не произойдет.

— А откуда ей это знать? — спросил Ричард, постукивая по крышке стола. — Брак — нечто большее, чем свидетельство о браке. Это тайна. В одном из толкований Ветхого Завета утверждается, что брак заключается на Небесах между родственными душами. Разве ты не хочешь всегда быть с Джулией?

— То, чего я хочу, не имеет материальной оболочки. В разгар учебного года я не собираюсь торопить ее с принятием судьбоносного решения, — пробормотал Габриель, растирая себе веки. — Еще слишком рано.

— Моли Бога, чтобы потом не оказалось слишком поздно, — возразил Ричард, с грустью разглядывая фото Грейс.

Слова Ричарда и сейчас звенели у Габриеля в ушах, когда рождественским утром он сидел и смотрел на свою спящую родственную душу.

Казалось, Джулия подслушала его мысли. Она шевельнулась. На лице мелькнула непонятная тревога. Потом она повернулась к Габриелю, и ее пальцы коснулись его бедра, прикрытого шелковой тканью трусов.

В темноте спальни Габриель был похож на горгулью: серая неподвижная фигура, глядящая из-за стекол очков. Тишина вокруг него напоминала затишье перед бурей. Джулия даже не сразу его узнала.

— Ты что делаешь?

— Ничего. Спи дальше.

— Но почему ты сидишь в темноте, полуголый? — удивленно поморщилась Джулия.

— Жду, когда ты проснешься, — робко улыбнулся Габриель.

— Зачем?

— Чтобы мы открыли подарки. Но еще рано. Спи.

Джулия подвинулась к нему. Найдя его руку, она поцеловала тыльную сторону ладони и положила себе на грудь.

Габриель улыбнулся и прижал свою ладонь к ее груди, чтобы почувствовать биение ее сердца. Потом улыбка погасла.

— Прости меня за вчерашнее, — произнес он, смущенно откашливаясь. — Не хочу, чтобы ты думала, будто мне ничего не нужно, кроме секса. Это не так.

— Знаю, — ответила Джулия, и ее улыбка тоже потускнела.

Его пальцы гладили ей брови.

— Я хочу тебя, это очевидно. Мне тяжело не дотрагиваться до тебя, воздерживаться от ласк. — Его рука осторожно погладила ей щеку. — Но я люблю тебя. Мне необходимо, чтобы ты была со мной, потому что тебе этого тоже хочется, а не потому, что ты чувствуешь себя обязанной.

— Я не чувствую себя обязанной, — возразила Джулия, наклоняясь к его руке. — Ты ведь много раз мог уговорить меня заняться сексом. Помнишь ту ночь, когда мы лежали в твоей бывшей комнате и я… я пыталась снять топик? Но ты был терпелив. А в нашу первую ночь ты был просто удивителен. Это счастье, что у меня такой возлюбленный, как ты. — Джулия зевнула и сонно улыбнулась. — Но почему ты не ложишься? Думаю, мы еще можем поспать.

Габриель нырнул под одеяло и прижался к своей любимой. Вскоре ровное дыхание подсказало ему, что Джулия заснула. Тогда он прошептал ей по-итальянски несколько обещаний.

Утром Габриель подал ей завтрак в постель. Он торопил ее, пока Джулия не согласилась отправиться в гостиную. Габриель был так взволнован, что буквально подпрыгивал.

(Подпрыгивал вполне по-профессорски, сохраняя полное достоинство, хотя и был без рубашки.)

В гостиной стояла рождественская елка в духе старого телесериала о Чарли Брауне. Ее Габриель «позаимствовал» из гостиничного вестибюля. Под елкой лежало несколько разноцветных пакетов, а в углу диванчика примостились два больших красных чулка с вышитыми именами «Джулианна» и «Габриель».

— Веселого Рождества, — сказал Габриель, целуя ее в лоб.

Он был весьма горд собой.

— У меня никогда не было чулка с подарками, — призналась Джулия.

Габриель подвел ее к диванчику, усадил и положил на колени ее чулок, набитый сластями и трусиками с рождественскими картинками. В мыске чулка лежала флешка с видеозаписью весьма своеобразного танго, исполненного у стены в Королевском музее Онтарио.

— А почему у тебя не было чулка? — осторожно спросил Габриель.

— Шарон не всегда помнила о приближающемся Рождестве, а отец вообще не думал о подобных вещах, — вздохнула Джулия.

Габриель лишь покачал головой. До того как он попал в семью Кларк, у него тоже не было рождественского чулка.

На кофейном столике лежали два пакета, завернутые в клетчатую красно-зеленую бумагу.

— Почему бы тебе первому не открыть свои подарки?

Обрадованный Габриель сел на пол перед елкой и скрестил ноги. Он взял маленькую коробочку и решительно сорвал упаковочную бумагу. Джулия засмеялась. Сейчас этот профессор, сидящий в одних трусах и очках, напоминал четырехлетнего мальчишку, которому не терпится поскорее увидеть свой подарок.

Открыв коробочку, Габриель очень удивился ее содержимому. На кремовой подушечке лежали серебряные запонки. Это были не просто красивые запонки. На каждой красовался миниатюрный щит — точная копия геральдического щита с герба Флоренции. Габриель в восхищении смотрел на подарок.

— Тебе они нравятся?

— Джулианна, это просто чудо. Я потрясен. Когда ты успела?

— Пока ты был на одной из своих встреч, я перешла Понте Веккьо и купила их. Мне подумалось, что они прекрасно подойдут к твоим модным рубашкам. — Она уткнулась глазами в пол. — Вот только купила я их на деньги твоего гранта. Получается, ты сам себе их купил.

Габриель встал и подошел к Джулии, чтобы отблагодарить ее поцелуем.

— Это твои деньги. Ты их заработала. А запонки — само совершенство. Спасибо тебе, дорогая.

Джулия улыбалась, глядя на коленопреклоненного Габриеля.

— Открывай второй подарок.

Второй пакет был плоским. Развернув упаковку, Габриель обнаружил вставленную в раму репродукцию картины Марка Шагала «Влюбленные под лунным светом» размером восемь на десять дюймов.

К подарку была приложена открытка, на которой Джулия написала несколько нежных фраз, признаваясь ему в любви и благодаря за то, что снова нашла его. Открытка имела приписку, которая сама по себе была подарком, причем более дорогим, нежели запонки и репродукция.

Согласна позировать для твоих фотографий.

Со всей любовью,
твоя Джулия.
     

Габриель потерял дар речи и мог лишь вопросительно смотреть на нее.

— Я подумала: почему бы не украсить нашими снимками стены твоей спальни? Я с удовольствием это сделаю. Если, конечно, ты не против.

Габриель сел рядом с Джулией на диванчик и крепко ее поцеловал.

— Спасибо. Репродукция прекрасная, но ты несравненно красивее. — Он улыбнулся. — Твое увлечение творчеством Шагала станет нашим источником вдохновения. Но вначале, как мне кажется, нам стоит поупражняться в позах. — Габриель пошевелил бровями, потом наклонился и взял в рот ее нижнюю губу. — Ты — это самый ценный подарок, — прошептал он.

Он чувствовал, как ее губы сложились в улыбку. Габриель нагнулся к елке и достал один из подарков, предназначенных Джулии. Она взяла пакет. Ее глаза радостно сверкали, и это было лучшей благодарностью для Габриеля. Потом Джулия развернула бумагу и увидела небольшую коробку. Открыв крышку, она достала компакт-диск, озаглавленный «Любовное приношение Джулианне».

— Здесь музыка, которую мы слушали во Флоренции, — пояснил Габриель.

— Ой, спасибо. А я как раз собиралась просить у тебя копию того диска. Сколько приятных моментов я вспомню, когда буду его слушать.

Под футляром с диском Джулия обнаружила несколько подарочных сертификатов на различные процедуры в торонтском отеле «Виндзор армс». У некоторых были экзотические названия вроде «Душ Виши» и «Обертывание тела морскими водорослями и солью».

Джулия читала вслух название каждой процедуры, всякий раз благодаря Габриеля. К последнему сертификату была приложена записка, написанная его рукой.

Я договорился о встрече у пластического хирурга. Он готов принять тебя, как только мы вернемся в Торонто. Судя по полученным от него сведениям, он уверен, твой шрам можно полностью удалить и тебе больше не придется беспокоиться по этому поводу.

Габриель.

Габриель взял сертификат из ее застывших пальцев.

— Прости. Наверное, не следовало вкладывать этот сертификат в коробку с подарками.

— Что ты? Спасибо тебе, — возразила Джулия, беря его за руку. — Я думала, мне еще придется ждать. Это лучший подарок, какой ты только мог сделать.

Габриель выдохнул из себя весь воздух, потом нагнулся и поцеловал Джулию в макушку.

— Ты достойна этого подарка, — сверкая глазами, сказал он.

Джулия улыбнулась, затем вопросительно поглядела на большую коробку, все еще остававшуюся под елкой.

— Там тоже подарок для меня? — (Габриель кивнул.) — Значит, я могу его открыть?

— Я просил бы тебя обождать.

— Зачем? — нахмурилась она. — Может, ты хочешь, чтобы я взяла его в дом Ричарда и открыла в присутствии всех наших?

— Да нет же! — Габриель взъерошил себе волосы и слегка улыбнулся. — Прости. Это очень… личный подарок. Ты способна дождаться вечера? Я очень тебя прошу.

Такая просьба лишь разожгла в Джулии любопытство.

— Коробка большая. Значит, внутри не котенок.

— Котенка там действительно нет. Но если хочешь, я тебе обязательно куплю. — Габриель покосился на другую коробку, стоявшую возле двери. — А какие подарки прислал тебе Пол?

Джулия пожала плечами, словно вопрос был для нее полной неожиданностью.

— Бутылка кленового сиропа. Ее я отдала отцу. Пара игрушек.

— Игрушек? Каких игрушек?

— Детских, разумеется!

Габриелю показалось, что ей не нравятся его настойчивые расспросы.

— По-моему, месяца два назад он уже дарил тебе игрушечного кролика. Этот Пол просто помешан на кроликах.

«Чертов трахатель ангелов».

— Габриель, а ты помешан на туфлях. Торчишь от женских туфель на высоких каблуках. Так что вы с ним два сапога пара.

— Я никогда не отрицал свою эстетическую приверженность к женской обуви. Женские туфли — это настоящие произведения искусства, — с гордостью заявил Габриель. — Особенно когда их надевает такая красивая женщина, как ты.

Джулия невольно улыбнулась:

— Пол прислал мне игрушечную корову голштинской породы и фигурки Данте и Беатриче.

— Фигурки? — с неподдельным изумлением переспросил Габриель и провокационно улыбнулся. — Надеюсь, не экшен-фигурки?[10]

— Какая разница, обычные они или экшен-фигурки?

— А они анатомически правильные?

— Ну и кто из нас ребенок?

Габриель провел рукой по ее щеке.

— Если это экшен-фигурки, они могут принимать разные позы. Интересно, какие позы они принимают, когда на них никто не смотрит?

— Данте от твоих слов в гробу перевернулся бы.

— Кстати, мы можем воссоздать его похороны и закопать одну из фигурок Пола где-нибудь на заднем дворе. Беатриче я предпочел бы оставить.

— Ты неисправим, — не удержавшись, рассмеялась Джулия. — Спасибо тебе за подарки. И спасибо за поездку в Италию. Это было самым лучшим подарком.

— Не стоит благодарности, мисс Митчелл. — Он взял лицо Джулии в ладони, посмотрел в ее глаза и стал целовать.

Робкие поцелуи с сомкнутыми губами быстро переросли в страстные ласки и неистовство рук. Джулия стояла на цыпочках, прижимаясь к его голой груди. Габриель досадливо застонал и осторожно отстранился от нее. Он снял очки и знакомым движением стал тереть себе веки.

— Я с радостью продолжил бы начатое, но Ричард хотел видеть нас утром в церкви.

— Прекрасно.

— А я думал, такой добропорядочной католичке, как ты, захочется сегодня пойти к мессе, — сказал Габриель, надевая очки.

— Бог везде одинаков. Я и раньше ходила в церковь с твоей семьей. — Джулию удивило выражение его лица. — Ты не настроен идти?

— Церковь не место для меня.

— Почему ты так считаешь?

— Я много лет туда не ходил. Меня встретят… осуждающие взгляды.

— Все мы грешники, — убежденно произнесла Джулия. — Если бы в церковь ходили только праведники, храмы пустовали бы. И я очень сомневаюсь, что прихожане церкви Ричарда будут тебя осуждать. В епископальной церкви люди очень приветливы.

Чмокнув Габриеля в щеку, Джулия скрылась в спальне, чтобы одеться. Габриель пошел следом. Лежа на кровати, он смотрел, как Джулия дергает вешалку за вешалкой, выбирая себе одежду.

— Почему ты до сих пор веришь в Бога? Разве ты не сердишься на Него? Ведь это из-за Его невмешательства в твоей жизни было столько трагичного.

Джулия перестала рыться в шкафу и повернулась к Габриелю. Вид у него был очень несчастный.

— Беды случаются с каждым человеком. Почему моя жизнь должна чем-то отличаться?

— Потому что ты добрый и хороший человек.

Джулия разглядывала свои руки.

— Вселенная не строится на магии. В ней нет отдельно набора событий для хороших и отдельно для плохих. Страдания выпадают на долю каждого человека. Вопрос в том, как относиться к своим страданиям. Согласен?

Габриель безучастно глядел на нее.

— Кто знает, возможно, если бы не было Бога, мир был бы гораздо хуже.

Габриель тихо выругался, но спорить не стал.

Джулия присела на кровать.

— Ты читал «Братьев Карамазовых»?

— Это одна из моих любимых книг.

— Тогда ты помнишь о разговоре священника Алеши со своим братом Иваном.

Габриель усмехнулся, но без ехидства.

— В таком случае я мятежный вольнодумец, а тебе достается роль глубоко верующего парня.

Джулия пропустила его слова мимо ушей.

— Иван называет Алеше множество причин, указывающих на то, что Бога либо не существует, либо Он просто чудовище. Спор двух братьев — очень сильное место в романе. Я немало думала о нем. А помнишь, как Иван заканчивает их спор? Он говорит, что отрицает Божье творение и этот мир. Однако есть в мире нечто, что кажется Ивану удивительно прекрасным: клейкие зеленые листочки, появляющиеся весной на деревьях. Он любит их, хотя и ненавидит окружающий мир. Клейкие листочки — это не вера и не спасение. Это остатки надежды. Они отгоняют отчаяние Ивана. Показывают ему, что, несмотря на все зло, которое он замечает вокруг, в мире остается хотя бы что-то, чем он может любоваться. — Джулия подвинулась. Ей хотелось увидеть лицо Габриеля. Потом она нежно обняла его. — Габриель, а что для тебя является такими клейкими листочками?

Вопрос застал его врасплох. Он был настолько неожиданным, что Габриель даже сел на постели, глядя на прекрасную брюнетку, стоявшую перед ним. Бывали моменты, когда Габриель вспоминал, почему, увидев Джулию впервые, посчитал ее ангелом. Она была способна к состраданию, а такие люди встречались редко. По крайней мере, в его окружении.

— Не знаю, — запоздало ответил он. — Раньше я об этом никогда не думал.

— Моим клейким листочком была Грейс. И ты, — добавила Джулия и застенчиво улыбнулась. — Еще могу назвать волонтеров Армии спасения, которых встретила в Сент-Луисе. В отличие от моей матери они отнеслись ко мне по-доброму. Их работа была аргументом в пользу существования Бога.

— А что ты скажешь о страдании невинных? О детях? — едва слышным шепотом спросил Габриель. — О младенцах?

— Я не знаю, почему умирают младенцы. Меня ужасает их смерть, — призналась Джулия. — Но скажи, Габриель, что происходит с нами, кто уже давно не ребенок? Почему мы позволяем родителям издеваться над собственными детьми? Почему не защищаем больных и слабых? Почему позволяем солдатам врываться к нашим соседям, бесчинствовать, предъявлять унизительные требования и заталкивать их, как скот, в товарные вагоны? Это не Бог зол. Мы сами. Всем хочется знать, откуда берется зло и почему им полон мир. Но почему никто не спросит, откуда берется добро? Люди обладают чрезвычайной склонностью к жестокости. Тогда почему в этом мире еще существует доброта? Почему такие люди, как Грейс и Ричард, так добры? Потому что Бог есть, и Он не позволяет земле целиком погрузиться во зло. Если ты присмотришься, то увидишь клейкие листочки. И когда ты их узнаешь, ты почувствуешь и Его присутствие.

Габриель закрыл глаза. Он пил ее слова, чувствуя на себе ее руки. Его сердце знало: Джулия сказала глубокие и очень правдивые слова. Она говорила истину.

Как бы он ни старался, он не переставал верить. Даже в его самые темные дни где-то оставался лучик света. Грейс вела его по жизни, и, хвала Провидению, когда она умерла, он вновь встретил Беатриче, которая поведет его дальше.

Габриель поцеловал ее, но по-братски, без страсти. Джулия отправилась в душ, а он, продолжая лежать, думал о том, какое сокровище ему досталось. Он признавал, что она значительно превосходит его умом. Ее интеллект отличался творческой оригинальностью, что для Габриеля и по сей день оставалось мечтой. При всех тяготах, выпавших на ее долю, Джулия не утратила веры, надежды и милосердия.

«Она мне не ровня; мне до нее еще тянуться.

Она мой клейкий листочек».

* * *

Спустя час Джулия и Габриель приехали в епископальную церковь Всех Святых. Габриель надел черный костюм и белую рубашку, к которой великолепно подошли подаренные Джулией запонки. Джулия выбрала темно-фиолетовое платье, прикрывавшее колени, и высокие черные сапоги, купленные ей Габриелем во Флоренции.

«Море неловкости». Так Габриель мог бы описать свои ощущения, когда он и Джулианна заняли места в конце семейной скамьи Кларков.

Он был благодарен за литургию; за весь ее строй с продуманным чередованием отрывков из Священного Писания и музыки. Габриель думал о своей жизни и о шагах, приведших его к прекрасной женщине, которая на протяжении всей службы сидела рядом, держа его руку.

Рождество было праздником рождения — рождения одного, особого младенца. Габриель повсюду видел младенцев и детей. У входа в церковь висел красочный плакат, изображавший младенца Иисуса в яслях. Дети были на знаменах и витражах окон. Дети сидели на родительских коленях и скамьях. Были здесь и дети, которым лишь предстояло родиться. Габриель подумал об этом, увидев беременную женщину, сидевшую по другую сторону прохода. От нее исходило сияние.

И вдруг Габриель понял, что сожалеет о своей стерилизации. Он не только лишил себя возможности зачать ребенка. Он лишил Джулианну радости материнства. Габриель представил ее на последнем месяце, лежащую рядом с ним в постели. Он представил, как его рука нежно покоится на ее животе, ощущая толчки их ребенка. Его мечты простерлись дальше. Габриель видел себя с маленьким сыном на руках и мысленно гладил темные волосы малыша.

Эти мысли немало удивили его. Они указывали на перемену в его характере и приоритетах, отход от эгоизма и чувства вины, которыми характеризовалась его жизнь до вторичного появления в ней Беатриче. Это был сдвиг в сторону постоянства и верности женщине, с которой он хотел создать семью и зачать ребенка. Любовь к Джулианне изменила многие стороны его жизни. Габриель и не подозревал об этом, пока не понял, что смотрит на беременную незнакомку с чувством тоскливой зависти.

Вот такие мысли наполняли его мозг, пока он сидел, держа Джулианну за руку. Наступило время причастия. Габриель был единственным из его семьи, кто не встал и не вышел в центральный проход, чтобы затем выстроиться в очередь у алтарной ограды.

Габриель думал об умиротворяющем состоянии, которое охватывало людей в церкви. И в то же время ему не понравился общий настрой, особенно сама проповедь. Он знал, что растратил понапрасну немало лет своей жизни. Лет, которых ему никоим образом не вернуть обратно.

Он так и не успел, пока Грейс была жива, сказать ей то, что хотел сказать. Ни Полине, ни Джулианне он не выказывал уважения, которого они обе заслуживали. А женщин, проводивших в его постели одну ночь, он вообще не уважал.

Мысли о Полине заставили Габриеля отвести глаза от Джулианны. Опустив голову, он почти бессознательно молился о прощении и наставлении. Габриель знал, что балансирует на канате между принятием ответственности за свои прошлые опрометчивые поступки и освобождением Полины от цепляния за него. Он молился, чтобы на ее пути встретился мужчина, который полюбит ее и поможет ей оставить прошлое позади.

Габриель был так глубоко погружен в молитву, что даже не заметил, как его родные, получив причастие, возвращались на свои места. Он не заметил, как теплая рука Джулии проскользнула через его согнутый локоть, а сама она уютно прижалась к его боку. Не заметил он и того, как незадолго до благословения плечи Ричарда затряслись в беззвучном рыдании, и тогда Рейчел обняла отца, склонив светловолосую голову на отцовское плечо.

«Царство Небесное — оно как семья, — думала Джулия, видя, как Рейчел и Скотт обнимают отца. — Там любовь и прощение вытесняют следы и страдания».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

После ланча Рейчел занялась приготовлением праздничного обеда с непременной индейкой и в помощь взяла всех членов своей семьи. Джулия позвонила отцу и заручилось его обещанием подъехать около трех часов, чтобы и он смог участвовать в обмене подарками. Затем они с Рейчел удалились на кухню чистить яблоки для пирогов.

Надо сказать, что Рейчел немного схитрила. Она купила замороженные пироги фирмы «Пилсбери» и, переложив их из фирменной упаковки в обычный полиэтилен, спрятала в холодильнике, надеясь, что ее обман не раскроется.

— Привет вам, милые девушки, — произнес явившийся в кухню Скотт, который сразу же полез в холодильник.

Видеть Скотта улыбающимся до ушей было довольно непривычно.

— А чего это ты такой веселый? — спросила Рейчел, счищая кожуру с яблока.

— Так Рождество у нас, — хихикнул Скотт, и Рейчел показала ему язык.

— Я слышала, ты кого-то встретил, — осторожно вставила Джулия.

Скотт накладывал на тарелку остатки ланча, словно и не слыша вопроса.

Рейчел уже собиралась отчитать братца за дурные манеры, как зазвонил телефон. Рейчел взяла трубку и вскоре ушла с ней в гостиную, поскольку звонила ее будущая свекровь.

Скотт оглянулся по сторонам и виновато улыбнулся Джулии:

— Ее зовут Тэмми. Я пока не хочу показывать ее нашим: боюсь, устроят ей допрос с пристрастием.

— Понимаю, — слегка улыбнулась Джулия, продолжая чистить яблоко.

— У нее есть ребенок, — вдруг признался Скотт. Он прислонился к кухонному столу и скрестил руки на груди.

— Ой! — воскликнула Джулия, откладывая нож.

— Малышу всего три месяца. Тэмми и ребенок живут у ее родителей. Она бы все равно не смогла поехать со мной, потому что кормит его грудью. — Скотт говорил почти шепотом, то и дело оглядываясь на дверь, ведущую в гостиную.

— Когда ты решишься познакомить ее со своими, пусть привозит и ребенка. Ему у вас будут рады.

— А я вот сомневаюсь, — сказал Скотт, и сомнение было ясно написано у него на лице.

— Все будут только счастливы, что в доме появится малыш. Мы с Рейчел даже начнем соперничать, кому возиться с ним.

— А как бы ты реагировала, если бы твой сын привез домой подругу, которая мать-одиночка? И ты бы знала, что этот ребенок — от другого парня?

— Твои родители усыновили Габриеля. Думаю, твой отец не будет возражать, если только… — Джулия вопросительно посмотрела на Скотта, — если только твоя подруга не замужем.

— Что? Нет, конечно! Ее бывший парень бросил ее, как только узнал о беременности. Мы с нею уже несколько месяцев встречаемся. — Скотт стал приглаживать свои непокорные, стоящие торчком волосы. — Боюсь, отцу не понравится, что я встречаюсь с женщиной, которая совсем недавно родила.

Джулия кивнула в сторону другой комнаты. Дверь туда была открыта. Там стояла рождественская елка, а под ней — картинка, изображающая рождение Иисуса.

— Похожая история была и у Иосифа с Марией, — сказала она.

Скотт посмотрел на нее так, словно у Джулии вдруг выросла вторая голова. Затем усмехнулся и потянулся к сэндвичу.

— А это хороший аргумент, Джули. Надо будет его запомнить.

* * *

Через несколько часов вся семья собралась у елки, и начался обмен подарками. Кларки были щедрым семейством и не скупились на подарки, одни из которых были серьезными, другие — шуточными. Джулия и ее отец тоже получили свою долю подарков.

Когда собравшиеся разглядывали свои подарки, потягивая яичный коктейль, Рейчел подала Габриелю еще один пакет.

— Это тоже тебе. Принесли сегодня утром.

— От кого? — удивленно спросил он.

— Не знаю.

Габриель с надеждой взглянул на Джулию, думая, что это ее сюрприз, но та покачала головой.

Габриелю не терпелось увидеть подарок. Он быстро развернул пакет. Внутри оказалась белая картонная коробка. Габриель осторожно поднял крышку и стал вынимать толстый слой оберточной бумаги.

Прежде чем кто-либо сумел увидеть содержимое коробки, Габриель отшвырнул ее и вскочил на ноги. Ничего не объясняя, он прошел к задней двери. Дверь шумно захлопнулась за ним.

— Что там было? — нарушил молчание Скотт.

В комнату вошел Эрон, который в тот момент находился в коридоре.

— Держу пари, что подарок от его бывшей, — сказал Эрон. — Могу даже ставку сделать.

Джулия выбежала в кухню, рванула заднюю дверь и бросилась догонять удалявшуюся фигуру своего любимого.

— Габриель! Габриель! Подожди!

С неба падали крупные пушистые снежинки, похожие на перья, накрывая траву и деревья холодным белым одеялом. Джулия задрожала.

— Габриель!

Он словно не слышал ее и скрылся за деревьями, даже не оглянувшись.

Джулия прибавила шагу. Если она потеряет Габриеля из виду, ей придется возвращаться одной. Ей не хотелось вновь заблудиться в лесу, да еще без теплой куртки. И без карты.

Джулию начала охватывать паника. Ей вспомнился периодически повторяющийся кошмарный сон, в котором она одна бродила по лесу.

— Габриель! Не беги ты так!

Протопав еще несколько футов по глубокому снегу, Джулия увидела его. Габриель стоял возле высокой сосны.

— Возвращайся в дом. — Его голос был таким же холодным, как падающие снежинки.

— Я не оставлю тебя здесь.

Джулия прошла еще несколько шагов. Услышав ее приближение, Габриель обернулся. Он выбежал из дому в костюме, рубашке с галстуком и дорогих итальянских ботинках, которые теперь были безнадежно испорчены.

Каблук ее туфли зацепился за ветку. Джулия наверняка упала бы, если бы не ухватилась за ствол дерева. Габриель тут же подбежал к ней.

— Возвращайся домой, а то опять упадешь и поранишься.

— Нет.

Ее длинные волосы вились по плечам. Она стояла, скрестив руки на груди, но сейчас привычная поза служила ей защитой от холода. Снег припорошил ей голову и темно-фиолетовое платье.

Джулия была похожа на снежного ангела из сказки. Или фигуру, слепленную из снега. Пушистые хлопья порхали над нею, словно стайка подружек. Габриелю вспомнилось, как однажды Джулия уснула в его библиотечном отсеке. Его появление разбудило ее, и она, испуганная, задела локтем и смахнула целую стопку бумажных квадратиков для заметок. Они медленно падали вокруг нее, совсем как снежинки.

— Как ты прекрасна, — прошептал Габриель, забыв на мгновение обо всем.

Каждое слово вылетало из его рта вместе с облачком пара.

— Идем домой, — сказала Джулия, протягивая покрасневшую от холода руку.

— Она никогда меня не отпустит.

— Кто?

— Полина.

— Ей нужно начинать новую жизнь. Ей требуется твоя помощь.

— Помощь? — переспросил Габриель, и его глаза сердито сверкнули. — Ты хочешь, чтобы я… ей помогал? После того, как она стояла на коленях и пыталась снять с меня брюки?

— Что?

Он стиснул зубы, проклиная собственную глупость.

— Ничего.

— Не ври мне!

— Это была отчаянная попытка отчаявшейся женщины.

— Ты ей сказал «нет»?

— Разумеется. За кого ты меня принимаешь?

Синее пламя в его глазах приобрело опасный оттенок.

— Тебя это удивило?

— Нет, — процедил он, стискивая зубы.

Джулия сжимала кулаки, пока ногти не впились ей в ладонь.

— Почему? — спросила она.

Габриель глядел поверх нее, не желая отвечать на этот вопрос.

— Почему тебя это не удивило? — теперь уже громче повторила Джулия.

— Потому что она всегда так делает.

— Делает или делала?

— Какая разница? — огрызнулся Габриель.

Джулия сощурилась.

— Если я вынуждена объяснять тебе разницу, значит наше положение хуже, чем я думала.

Габриелю не хотелось отвечать, и это нежелание передалось его глазам и даже телу.

Джулия обожгла его пронзительным взглядом. Его глаза вспыхнули. Габриель опять глядел поверх нее, словно искал путь к отступлению. Потом снова перевел взгляд на Джулию.

— Время от времени она появлялась, и мы… — Он не договорил.

Джулии стало худо. Она зажмурилась.

— Когда я спросила, является ли Полина твоей любовницей, ты ответил, что нет.

— Она никогда не была моей любовницей.

Эти слова заставили Джулию распахнуть глаза.

— Не играй со мной в словесные игры.[11] Особенно когда речь идет о твоих постельных подружках.

— Джулианна, такие заявления… они ниже твоего достоинства, — сказал Габриель и скрипнул зубами.

Она засмеялась, но невесело.

— О да. Говорить правду — это ниже моего достоинства. Зато ты можешь бесстыдно врать!

— Я не врал тебе насчет Полины.

— Врал. Недаром ты так разозлился, когда на том семинаре по Данте я назвала ее «женщиной на одну ночь». Я была права. — Джулия бросила на него презрительный взгляд. — Значит, Полина лежала в той же постели, где спали мы с тобою?

Габриель опустил глаза.

Джулия собралась уйти.

— Я настолько сердита на тебя, что у меня просто нет слов.

— Прости меня. Я виноват.

— Этого недостаточно, — возразила Джулия, отходя от него. — Когда ты последний раз спал с нею?

Габриель быстро двинулся следом, поравнялся с Джулией и попытался взять ее за руку.

— Не трогай меня!

Она попятилась и зацепилась за корень. Габриель сумел ее подхватить, не дав упасть.

— Подожди минутку. Договорились? Дай мне шанс объясниться. — Убедившись, что поблизости нет других коварных корней, Габриель разжал руки. — К тому времени, когда мы с тобой встретились, у меня с Полиной уже не было никаких отношений. Мы с нею не виделись с декабря прошлого года. Тогда я ей сказал, что нам нужно раз и навсегда прекратить эти встречи.

— Ты меня убеждал, что ваши отношения прекратились еще в Гарварде. Ты хоть понимаешь, как все это больно бьет по мне? Представляешь, какой дурой я себя после всего этого чувствую? Она расхаживает по дому твоих родителей и ведет себя так, будто она — часть вашей семьи, а я — постельная подружка. Впрочем, чему тут удивляться? Ты же столько лет спал с нею.

Габриель переминался с ноги на ногу. В его ботинки набился снег.

— Я пытался тебя защитить.

— Думай над тем, что говоришь, Габриель. И вслушивайся в свои слова.

Он застыл. Таким тоном Джулия еще никогда с ним не говорила. Он вдруг почувствовал, что теряет ее. Сама эта мысль подрубала его на корню.

— Мы с нею виделись не более одного-двух раз в год, — быстро произнес Габриель. — Как я уже сказал, у меня с ней не было близости с прошлого декабря. — Он нервно провел пальцами по волосам. — Или ты ждала, что я буду вести учет всех своих сексуальных контактов? Я тебе говорил: у меня есть прошлое.

Их глаза встретились. Габриель выдержал ее взгляд, сделав осторожный шаг вперед.

— Помнишь тот вечер, когда я рассказал тебе о Майе?

— Помню.

— Ты тогда сказала, что я могу обрести прощение. Мне хотелось тебе верить. Я думал: если я тебе расскажу, как раз за разом уступал натиску Полины, то потеряю тебя. — Он откашлялся. — У меня и в мыслях не было причинить тебе боль.

— Скажи, ты и сейчас мне врешь?

— Нет.

— Ты ее любишь? — недоверчиво глядя на него, спросила Джулия.

— Конечно же нет.

Габриель сделал еще один осторожный шаг в сторону Джулии, но она подняла руку, останавливая его.

— Значит, ты годами спал с этой женщиной… уже после того, как зачал с ней ребенка, как она его потеряла и пережила нервный срыв… но ты ее не любил. Да?

— Да, — сказал Габриель и поджал губы.

Он увидел, как в больших карих глазах Джулии блеснули слезы. Она изо всех сил старалась не заплакать. Грусть исказила черты ее прекрасного лица. Габриель подбежал к ней, снял пиджак и нежно укутал ее плечи.

— Ты можешь подхватить воспаление легких. Тебе нужно срочно возвращаться в дом.

Джулия вцепилась в лацканы пиджака.

— Она была матерью Майи, — прошептала Джулия. — А ты с нею так обращался.

«Матерью Майи». Услышав эти слова, Габриель застыл.

Они молча стояли, едва замечая, что снегопад прекратился.

— И когда же ты собирался мне сказать?

Габриель молчал. Его сердце лихорадочно колотилось.

Он даже не знал, в какие слова облечь ответ. Слова сорвались с его губ сами собой.

— Я не собирался.

Джулия повернулась и пошла туда, где, по ее мнению, находился дом.

— Джулия, постой! — Он догнал ее и взял за руку.

— Я же тебе сказала: не трогай меня! — Джулия вырвала руку, свирепо посмотрев на него.

— Ты ясно дала понять, что не хочешь знать подробности моего прошлого. Ты сказала, что прощаешь меня.

— Я тебя простила.

— Ты знала о моих аппетитах, — с легким упреком произнес Габриель.

— Знала, но думала: у тебя есть пределы.

Габриель отпрянул. Эта фраза резанула по нему.

— Я это заслужил, — сказал он, и тон его голоса был не теплее выпавшего снега. — Я не рассказал тебе обо всем, о чем должен был бы рассказать.

— В белой коробке был ее рождественский подарок?

— Да.

— Какой?

— УЗИ-снимок, — понурив плечи, ответил Габриель.

Джулия резко, с присвистом, вдохнула, впуская в легкие морозный воздух.

— Зачем она это сделала?

— Полина думает, будто я все скрываю. Отчасти она права: Скотт и Рейчел ничего не знают. Но она решила, что я и тебе ничего не сказал. Это был ее… способ проверки.

— Ты использовал ее, — сказала Джулия, у которой начинали стучать зубы. — Неудивительно, что она не хочет тебя отпускать. Ты кормил ее объедками, как собаку. Ты и со мной собирался обращаться таким же образом?

— Ни в коем случае. Я знаю, что отвратительно обошелся с Полиной. Но это не дает ей права травмировать тебя. Ты ни в чем не виновата.

— Ты меня обманул.

— Да. Обманул. Ты можешь меня простить?

Джулия задумчиво растирала озябшие руки.

— А ты когда-нибудь просил у Полины прощения? — (Габриель покачал головой.) — Ты играл с ее сердцем. Я знаю, каково это. Я даже испытываю к ней сострадание.

— Ты мне встретилась первой, — прошептал Габриель.

— Это не давало тебе право быть жестоким.

Холодный воздух обжигал ей горло, и Джулия кашлянула. Габриель осторожно дотронулся до ее плеча.

— Прошу тебя, пойдем в дом. Ты замерзла.

Джулия отвернулась с явным намерением идти одна.

Габриель схватил ее за руку.

— Я испытывал к ней определенные чувства, но это не было любовью. Чувство вины, животная страсть, некоторая симпатия. А любви там не было.

— И что ты теперь собираешься делать?

Габриель обнял ее за талию, прижал к себе.

— Меня так и подмывает отплатить ей за этот подарок, но я воздержусь. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы заслужить твое доверие. Ты мне нужна. Прости, что доставил тебе эту боль.

— Кто знает? Может, потом ты передумаешь.

Габриель обнял ее еще крепче. Его лицо было исполнено страсти.

— Ты единственная, кого я всегда любил и люблю. — Не дождавшись от Джулии ответа, он повел ее к дому. — Я всегда буду верен тебе. А что касается вчерашнего Полининого демарша… — Габриель крепко обнял Джулию за талию. — Были времена, когда меня можно было увести с пути истинного. Но это раньше, до нашей новой встречи. Я скорее предпочту всю оставшуюся жизнь пить твою любовь, нежели опустошать все океаны на земле.

— Если твои обещания не подкрепляются честностью, какой в них смысл? Я тебя спросила, была ли Полина твоей любовницей, а ты начал играть со мной в словесные игры.

— Ты права, — поморщился Габриель. — Прости меня. Этого больше не повторится.

— Пройдет время, и ты устанешь от меня. Когда это случится, ты вернешься к старым привычкам.

Габриель остановился и повернулся к ней:

— Мои отношения с Полиной — это не старые привычки. Да, у нас есть общее прошлое, но у нас никогда не было ничего общего. Мы никогда не подходили друг другу. — (Джулия молча и с недоверием смотрела на него.) — Я блуждал в потемках, ища чего-то другого. То, что будет лучше и реальнее. Я нашел тебя, и будь я проклят, если тебя потеряю.

Джулия отвернулась, глядя на деревья и тропу, которая, как ей казалось, вела к яблоневому саду.

— Мужчинам наскучивают отношения с одной женщиной.

— Только если эти мужчины глупы.

Его сощуренные глаза потемнели от тревоги и беспокойства. Несколько секунд он выдерживал взгляд Джулии, потом нахмурился и спросил:

— Как ты думаешь, Ричард обманывал Грейс?

— Конечно же нет.

— А почему?

— Потому что он хороший человек. И еще потому, что он ее любил.

— Джулия, я не стану утверждать, будто я хороший человек. Но я люблю тебя и не собираюсь тебя обманывать.

Джулия ненадолго задумалась.

— Я не настолько очарована тобой, что мне не хватит сил сказать тебе «нет».

— Я и не утверждал, что тебе не хватит сил, — заметно помрачнев, сказал Габриель.

— И сейчас я говорю тебе «нет». Если ты еще раз мне соврешь, на этом у нас все кончится. — В ее голосе звучало предостережение.

— Обещаю.

Джулия медленно выдохнула и разжала кулаки:

— Я не стану спать с тобой в кровати, которую ты делил с нею.

— Еще до нашего возвращения в Торонто я все переустрою. Если хочешь, я продам эту чертову квартиру.

Джулия скривила губы:

— Я не прошу тебя продавать твою квартиру.

— Тогда прости меня, — прошептал Габриель. — Дай мне шанс доказать тебе, что я достоин твоего доверия.

Джулия молчала.

Габриель шагнул к ней и обнял ее. Джулия неохотно приняла его объятия. Они стояли, а сверху падал снег, и в лесу начинали сгущаться сумерки.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В тот же день, поздно вечером, Джулия и Габриель сидели в пижамах на полу перед рождественской елкой, напоминавшей елку из сериала о Чарли Брауне. Джулия уговорила Габриеля открыть коробку с подарком Полины. Между ними больше не должно быть тайн. Габриелю не хотелось этого делать, но он решил не спорить с Джулией и уступил.

Он достал УЗИ-снимок и поморщился. Джулия попросила показать ей снимок. Габриель со вздохом выполнил ее просьбу.

— Ты напрасно так неприязненно относишься к этому снимку, — сказала она. — Даже если бы Рейчел и Скотт его увидели, у них бы он вызвал только симпатию. — Она обвела пальцем головку неродившейся девочки. — Необязательно держать этот снимок на виду, но малышка не заслуживает, чтобы ее изображение лежало в коробке. У нее было имя. Она достойна того, чтобы ее помнили.

Габриель обхватил голову руками:

— Значит, ты не находишь этот снимок отвратительным?

— По-моему, то, что связано с младенцами, не может быть отвратительным. Майя была твоей дочерью. Прислав тебе снимок, Полина рассчитывала побольнее тебя ударить, но на самом деле это подарок. У тебя должен быть этот снимок. Ведь ты отец Майи.

Шокированный Габриель не находил ответных слов. Желая отвлечься, он сложил остальные подарки Полины в коробку и поставил у двери. Их он вернет ей при первой же возможности.

— Мне не терпится надеть твой рождественский подарок, — сказала Джулия, указывая на черный корсет и туфли.

То и другое по-прежнему лежало в коробке под елкой.

— Ты хочешь это надеть?

— Вначале мне придется найти ободряющие слова, но корсет — очень женственная деталь туалета. Он очень красив. И туфли мне нравятся. Спасибо.

Габриель облегченно расправил плечи. Он хотел попросить ее примерить подарки. Ему хотелось увидеть ее в этих туфлях сидящей на столике в ванной, а он бы встал у нее между ног. Но он не смел заикнуться о своем желании.

— Увы, я должна кое-что тебе объяснить, — сказала Джулия, беря его за руку и сплетая их пальцы. — Сегодня я не смогу это надеть.

— Понимаю. После двух минувших дней тебе менее всего хочется наряжаться в корсет и туфли на высоком каблуке. Особенно со мной, — добавил он, водя большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Должно пройти некоторое время.

— Понимаю, — вздохнул Габриель и начал высвобождать свои пальцы.

— Я пыталась объяснить тебе это вчера, но ты не захотел слушать. — (Габриель замер.) — В общем… у меня месячные.

У Габриеля непроизвольно открылся рот. Потом он закрыл его, притянул к себе Джулию и нежно обнял.

— Я вчера ожидала от тебя другой реакции. — Голос Джулии звучал глухо, поскольку лицом она уткнулась Габриелю в грудь. — Может, ты не услышал меня?

— Значит, вчера ты отказалась не потому, что не хотела меня?

Джулия удивленно отстранилась:

— Я еще не оправилась от истории с Полиной, но я тебя хочу. Когда мы с тобой занимаемся любовью, я ощущаю себя необыкновенной, не похожей ни на кого. Это ты меня делаешь такой. Но сейчас я не могу отправиться туда сама. И тебя пустить не могу. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю.

Ее волнение нарастало.

Облегченно вздохнув, Габриель поцеловал ее в лоб:

— У меня для тебя есть другие предложения.

Габриель взял ее за руку и повел в просторную ванную, включив по пути музыкальный центр. Когда они скрылись за дверью ванной, гостиную наполнили первые аккорды песни Стинга «Until».

* * *

Полина резко проснулась и села на постели, вспомнив, что находится в номере торонтского отеля. Ее тело покрывал холодный пот. Сколько бы ни повторялся разбудивший ее сон, ход событий в нем всегда оставался неизменным, равно как и ее ужас. Сколько бы водки она ни выпила, сколько бы таблеток ни проглотила, это не уймет боль в груди и не остановит ее слез.

Полина потянулась за бутылкой, смахнув с прикроватного столика гостиничный будильник. Несколько глотков, несколько маленьких голубых таблеток, и она снова уснет, провалившись в темноту.

Ей не найти утешения. Другие женщины, чтобы заглушить боль потери первого ребенка, могут родить второго. Но у нее уже никогда не будет детей. А отец ее нерожденного ребенка совсем к ней охладел.

Он был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. Вначале издали, затем они сблизились, но он никогда ее не любил. Даже чуть-чуть. Однако он был слишком благороден, чтобы выбросить ее, словно использованную вещь. Именно так она себя и ощущала — использованной вещью.

Полина разрыдалась, уткнувшись в подушку. У нее бешено кружилась голова, а она в голос оплакивала свою двойную утрату.

Майя…

Габриель…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Профессор Джузеппе Паччиани не был добродетелен, но был умен. Он не поверил Кристе Петерсон, когда та написала, что готова прилететь к нему на сексуальное свидание. Желая убедиться, что связь между ними по-прежнему существует, он утаил от нее имя fidanzata профессора Габриеля и написал, что назовет его, когда они с Кристой встретятся в феврале в Мадриде.

Кристе не хотелось ни ждать долгих два месяца, ни снова укладываться с ним в постель, чтобы выудить нужные сведения. Она не ответила на последнее электронное письмо Паччиани, решив изменить стратегию и поискать альтернативные способы, которые позволили бы ей узнать имя невесты профессора Эмерсона.

Можно сказать, что Кристой двигала ревность. Кто же эта особа, сумевшая завладеть вниманием профессора, когда она сама необъяснимым образом потерпела фиаско? Можно также сказать, что у нее стали появляться подозрения насчет одной брюнеточки с застенчивыми глазами, особенно с тех пор, как брюнеточка намекнула профессору Эмерсону на некую любовницу по имени Полина, а профессор чуть не набросился на нее с кулаками.

Однако наиболее верным объяснением ее недавнего и весьма сладострастного любопытства, скорее всего, стали дошедшие до ее ушей слухи о профессоре Сингер и образе жизни этой дамы, который та не очень-то и скрывала. Когда после своей публичной лекции в Торонтском университете профессор Эмерсон обнимался с нею, это сразу же вызвало множество кривотолков. В них участвовала и Криста.

Возможно, Джузеппе ошибся. Возможно, у Эмерсона нет никакой fidanzata, а есть любовница.

Исходя желанием поскорее раскрыть эту пикантную тайну, Криста написала еще одному своему бывшему любовнику — флорентийскому журналисту, пишущему для местной газеты «Ла национе». Она надеялась, что он снабдит ее сведениями о личной жизни профессора Эмерсона. В ожидании ответа Криста сосредоточилась на поисках источников информации в родном городе. В «Преддверии» можно вытащить на свет божий любые грешки.

Профессор Эмерсон перестал появляться в «Лобби» с того самого вечера, когда Криста пыталась его соблазнить, и его отсутствие было очень заметно. Значит, рассуждала она, вероятнее всего, в это же время у него начались отношения с его невестой. Прежде Эмерсона не волновало, какую юбку он цепляет и где. Возможно также, что их отношения начались раньше, но до того знаменательного вечера развивались не слишком активно. Криста допускала и такой вариант: невеста существовала уже давно, что не мешало профессору трахаться направо и налево. Хотя вряд ли. Будь у него невеста, мельница слухов уже вовсю крутилась бы.

Ведь Торонто — город маленький.

Ход рассуждений Кристы был прост. Скорее всего, в течение прошедшего семестра профессор и его невеста наведывались в «Лобби», поскольку этот бар был его любимым стойлом. Достаточно лишь найти кого-то из работников бара и выкачать из него информацию.

Поздним субботним вечером Криста внимательно наблюдала за персоналом «Лобби», пытаясь обнаружить самое слабое звено. Она сидела у стойки, совсем не обращая внимания на высокую блондинку, явно американку, которая находилась здесь с той же целью и недавно прилетела из Гаррисбурга. Полные красные губы Кристы презрительно скривились, когда женщина достала айфон и позвонила некоему Антонио — метрдотелю какого-то ресторана, с которым громко болтала по-итальянски.

Время шло, и Криста вскоре убедилась, что ее возможности весьма ограниченны. У Этана постоянная подружка, и его не соблазнишь. Здешние бармены — почти сплошь геи, а к женщинам-официанткам не подступишься. Оставался один Лукас.

Лукас был зациклен на компьютерах, что было даже очень кстати, и помогал Этану, отвечая в «Лобби» за техническое обеспечение безопасности. Лукас имел доступ к видеозаписям с камер слежения. Он весьма охотно согласился остаться с Кристой после закрытия клуба и, диск за диском, просмотреть все записи, начиная с сентября 2009 года.

И потому воскресным утром, когда Криста должна была бы идти в церковь, она сидела с раздвинутыми ногами на столике в женском туалете, а Лукас неутомимо всаживал ей.

* * *

Габриель и Джулия вернулись в Торонто поздним вечером первого января. Они заехали в квартиру Джулии, чтобы оставить часть вещей и взять кое-что из ее одежды. Так думал Габриель. Таксист ждал их возвращения, а сам Габриель стоял в единственной комнате ее холодной, неуютной квартиры и тоже ждал. Ждал, когда Джулия возьмет все, что ей нужно, и они поедут к нему. Но она и не думала собирать сумку.

— Габриель, это мой дом. Меня не было здесь три недели. Нужно кое-что выстирать, а с завтрашнего дня приниматься за работу над диссертацией. В понедельник начнутся занятия.

Лицо Габриеля почти мгновенно помрачнело.

— Да, я помню, когда начинаются занятия, — резким, отрывистым тоном произнес он. — Но здесь чертовски холодно, нечего есть. И потом, я не хочу спать без тебя. Едем домой, а завтра ты сюда вернешься.

— Нет, к тебе домой я не поеду.

— Я тебе обещал, что переоборудую спальню, и это сделано. Кровать, мебель — там все новое. Даже стены перекрасили, — добавил он и поморщился.

— Я еще не готова.

Повернувшись к нему спиной, Джулия стала распаковывать чемодан. Взглянув на это, Габриель вышел, довольно громко хлопнув дверью.

Джулия вздохнула.

Она знала: он старается. За время их итальянских каникул ее уверенность в себе только-только начала восстанавливаться, а теперь там зияли дыры, прожженные его вынужденными признаниями. И сколько сил у нее это отняло. Джулия достаточно хорошо себя знала и понимала: причины ее боязни потерять Габриеля коренятся в разводе ее родителей и предательстве Саймона. Да, умом она все это понимала, но ей было очень тяжело заставить себя отбросить былые страхи и поверить, что любовь Габриеля никогда не ослабеет.

Джулия подошла к двери, чтобы закрыть ее на засов, как вдруг дверь распахнулась и в комнату вошел Габриель, держа в руке свой чемодан.

— Ты что делаешь? — удивилась она.

— Стараюсь тебя согреть, — сухо ответил он.

Поставив чемодан, Габриель скрылся в ванной. Через несколько минут он вышел в расстегнутой, вытащенной из брюк рубашке, бормоча что-то о проклятом нагревателе, который ему все-таки удалось включить.

— Почему ты вернулся?

— Я не привык спать без тебя. Фактически я уже готов продать этот чертов кондоминиум со всей мебелью и купить что-то другое. — Габриель мотнул головой и молча продолжил раздеваться, не испытывая ни малейшего стыда.

Пока Джулия была в ванной, он внимательно осмотрел все, что лежало на ее столике. Альбом репродукций Боттичелли, который он подарил ей на день рождения, высокая толстая свеча, пакетик картонных спичек и второй альбом, поменьше. Там были снимки Джулии, сделанные им.

Габриель листал альбом, чувствуя, что возбуждается. Джулия обещала снова позировать для него. Ей хотелось, чтобы он ее сфотографировал. Месяц назад он бы не поверил, что такое когда-нибудь случится. Тогда она была робкой и беспокойной.

Он вспомнил выражение ее глаз, когда после жуткой перепалки на семинаре они потом поехали к нему и легли вместе. Он вспомнил ее большие, испуганные глаза, вспомнил, как она дрожала всем телом от его прикосновения, и возбуждение начало спадать. Он ее не заслуживал, и он это знал. А печальный опыт убедил ее в собственной никчемности, и это мешало ей увидеть правду.

Пролистав страницы альбома, Габриель остановился на одном снимке, где Джулианна была запечатлена в профиль. Одна его рука лежала у нее на плече, а другая удерживала ей волосы, чтобы не мешали целовать ее в шею.

Джулия и не подозревала о существовании второго экземпляра этого снимка, который Габриель хранил в шкафу, не рискуя ей показывать. Мало ли как она к этому отнесется. Как только он вернется в обновленную спальню, то первым делом достанет снимок и повесит на стену.

Одной этой мысли было более чем достаточно, чтобы затухающее желание снова вспыхнуло. Габриель чиркнул спичкой, зажег свечу и поставил на стол, собравшись выключить свет. Когда Джулия вышла из ванной, ее встретил романтический полумрак. Фотографии и кровать освещало теплое, живое пламя свечи.

Габриель совершенно голым сидел на ее узкой постели. Джулия стояла, сжимая в руках свою поношенную пижаму с утятами.

— Зачем тебе это? — спросил Габриель, глядя на ее ночное одеяние и едва скрывая презрительную усмешку.

— Чтобы спать.

— Иди ко мне, — сказал он.

Джулия медленно подошла к нему.

Габриель отобрал у нее пижаму и бросил на пол.

— Тебе незачем надевать пижаму. Тебе вообще не нужна одежда.

Джулия медленно раздевалась у него на глазах, вешая одежду на спинку складного стула.

Габриель дождался, когда она подойдет к кровати. Тогда он коснулся ее макушки, будто благословлял ее. Потом его пальцы скользнули по ее длинным волосам, переместились на лицо. Габриель гладил ее брови и скулы. Все это время он не сводил с нее глаз, и их жар постепенно стал проникать в сознание Джулии.

Сейчас в Габриеле было что-то от прежнего профессора Эмерсона, особенно в выражении его лица, а во взгляде горело неистовое желание. Джулия закрыла глаза. Он взял ее лицо в руки и замер.

— Открой глаза.

Она послушно открыла глаза и слегка вскрикнула, увидев его любовный голод. Габриель сейчас был похож на льва, которому не терпелось насытиться, но который пока еще подкрадывается к своей добыче. Он не хотел ее вспугнуть. Но она уже была беспомощна перед своим желанием. Она тоже хотела его.

— Неужели ты не скучала по моим ласкам? — спросил он, понизив голос до обжигающего шепота.

Ответом ему был сдавленный стон, сорвавшийся с ее губ. Габриель гордо выпятил грудь.

Он совершил долгое путешествие от ее лица к коленям. Он делал частые остановки, замирая и с наслаждением лаская ее тело в разных местах. Его прикосновения были легкими, но жаркими. Хотя в комнате по-прежнему было холодно, под его нежными пальцами Джулия согрелась. Но стоило ей вспомнить о холоде, как ее передернуло.

Габриель тут же прекратил свое путешествие и отошел. Джулия легла, переместившись к стене. Он прижался к ее спине и укрыл их нагие тела фиолетовым одеялом.

— Мне так не хватает наших занятий любовью. Я как будто лишился руки или ноги.

— Я тоже по тебе скучаю.

— Рад это слышать, — улыбнулся Габриель, чувствуя облегчение. — Минувшая неделя была словно пытка. Видеть тебя и не ласкать, как привык.

— И для меня эта неделя была словно пытка. Я привыкла получать твои ласки.

Интонации желания в ее голосе воспламенили кровь Габриеля. Он еще крепче обнял Джулию, осторожно коснувшись ее шеи.

— Когда занимаешься любовью, очень важно крепко прижиматься друг к другу.

— Вот уж не заподозрила бы вас, профессор Эмерсон, в пристрастии к крепким прижиманиям.

Габриель приник к ее шее, потом стал сосать кожу.

— С тех пор как ты сделала меня своим возлюбленным, у меня появилось множество пристрастий. — Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая аромат ванили. — Иногда я спрашиваю себя: а сознаешь ли ты, как сильно ты меня изменила? Это настоящее чудо.

— Я не творю чудеса. Но я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Габриель затих, и это удивило Джулию. Она ожидала, что вслед за его словами они немедленно начнут заниматься любовью.

— Ты мне так и не рассказала, что у тебя произошло в ресторане «Кинфолкс» накануне Рождества. — Габриель старался говорить непринужденным тоном. Ему не хотелось, чтобы Джулия подумала, будто он ее упрекает.

Надеясь побыстрее закончить этот разговор и перейти к более приятным занятиям, Джулия рассказала о стычке с Натали, но умолчала о конце разговора, когда та прилюдно стала насмехаться над ее сексуальными недостатками. Слушая Джулию, Габриель перевернул ее на спину. Ему хотелось видеть ее лицо.

— Почему ты мне не рассказала в тот же день?

— Потому что было поздно вмешиваться.

— Черт побери, но я же люблю тебя! Почему ты смолчала?

— Потому что когда мы вернулись в дом Кларков, там тебя уже ждала Полина.

— Верно, — хмуро согласился Габриель. — Значит, ты пригрозила бывшей соседке по комнате разоблачительной статьей в газете?

— Да.

— Думаешь, она тебе поверила?

— Она хочет выбраться из Селинсгроува. Хочет стать официальной подругой Саймона, бывать с ним в Вашингтоне, участвовать в политических событиях. Она не станет портить себе жизнь.

— А разве сейчас она не его подруга?

— Натали — маленькая грязная тайна Саймона. Потому-то я так долго и не могла сообразить, что он с ней трахается.

Габриель вздрогнул. Джулия редко произносила подобные слова, но, когда это случалось, они резали ему слух.

— Посмотри на меня, — сказал он, уперев руки в матрас по обе стороны от ее плеч.

Джулия посмотрела в его встревоженные синие глаза.

— Я не прощу ему страданий, которые он тебе причинил. У меня была возможность намного серьезнее попортить ему физиономию. Жалею, что не воспользовался шансом. Но я ничуть не жалею, что он спутался с твоей бывшей соседкой по комнате, иначе ты бы сейчас не лежала рядом со мной. — Он поцеловал Джулию. Его рука путешествовала по изгибу ее шеи, пока он не услышал удовлетворенный вздох своей любимой. — Ты мой клейкий листочек. Мой прекрасный, печальный клейкий листочек, и я хочу видеть тебя цельной и счастливой. Я сожалею о каждой слезинке, которую ты пролила по моей вине. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить.

Джулия обняла его и уткнулась лицом в его плечо. Ее руки путешествовали по его телу, пока их тела не слились. Тишину квартирки нарушало лишь тяжелое, сдавленное дыхание Габриеля и стоны Джулии, делавшиеся все пронзительнее.

Это был тайный язык, известный лишь влюбленным: ни один вздох и стон не оставались без ответа. Предчувствие нарастало, а вместе с ним нарастало любовное насыщение, пока стоны не превратились в крики, а те снова не стали вздохами. Габриель целиком накрывал ее своим телом, и ей было приятно ощущать его тяжесть, вдыхать его запах и наслаждаться соприкосновением их нагих тел.

Это и была радость, которой жаждал мир, — святая и языческая одновременно. Союз двух непохожих тел и душ, соединившихся плотно, без малейшего зазора. Это была картина любви и глубокого удовлетворения. Экстатический миг, дарующий блаженство.

Прежде чем выйти из нее, Габриель еще раз поцеловал ее в щеку и спросил:

— Ты согласна?

— На что?

— Простить меня за то, что обманывал тебя насчет Полины? За то, что пользовался ее слабостью?

— Второй вопрос не ко мне. Только она сможет тебя простить, — сказала Джулия, закусывая нижнюю губу. — Сейчас тебе нужно сделать все, чтобы она получила надлежащую помощь и потом смогла бы сама строить свою жизнь. Это твой долг перед ней.

Габриель хотел что-то сказать, но сила ее доброты почему-то заставляла его молчать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Новый семестр сразу же начался для Джулии с напряженной работы над диссертацией. Да и Кэтрин Пиктон подгоняла Джулию, требуя не затягивать подачу новых глав. Чем быстрее эти главы попадут к ней, тем легче ей будет аргументированно говорить о способностях мисс Митчелл с Грегом Мэтьюсом, заведующим кафедрой романских языков в Гарварде, если он вникнет в суть ее рекомендательного письма.

Присутствие Габриеля мешало Джулии сосредоточиться. Когда она ему об этом говорила, ее голос звучал соблазнительно мягко. Блеск синих глаз, вся эта сексуальная алхимия, которой был насыщен воздух вокруг них, заставляли Джулию забывать обо всем. Габриелю это очень нравилось.

Счастливой паре пришлось пойти на компромисс. В рабочие дни их общение будет ограничиваться звонками, эсэмэсками и иногда — электронными письмами. Конечно, они могут встретиться за ланчем или обедом, но проводить эти дни Джулия будет у себя. Вечером в пятницу она будет появляться у Габриеля и оставаться там на выходные.

В середине января — это был вечер среды — уставшая Джулия позвонила Габриелю.

— У меня сегодня был чертовски тяжелый день, — сказала она, и по голосу чувствовалось, что она не притворяется.

— Чем же ты сегодня занималась?

— Профессор Пиктон требует, чтобы в одной из глав я выбросила три четверти содержания. Она считает, что я приукрашиваю Данте, как это делали романтики. — (Габриель даже ойкнул.) — Кэтрин ненавидит романтиков, так что можешь представить, как она сегодня разошлась. Мне пришлось выслушать ее длиннейший монолог. Из-за ее нотаций я чувствую себя дурой.

— Ты вовсе не дура, — заверил ее Габриель, усмехаясь в телефон. — Иногда и я после разговора с профессором Пиктон чувствую себя дураком.

— Мне трудно в это поверить.

— Видела бы ты меня накануне моего первого визита в ее дом. Я нервничал сильнее, чем на защите диссертации. Я чуть не забыл надеть брюки.

Джулия засмеялась.

— Наверное, бесштанный профессор Эмерсон встретил бы у Кэтрин самый теплый прием.

— К счастью, мне не понадобилось это проверять.

— Я тебе сейчас процитирую ее слова. Она сказала, что «мое похвальное трудолюбие компенсирует отдельные промахи в рассуждениях».

— В устах Кэтрин это высшая похвала. Она считает, что большинство людей вообще лишены способности рассуждать. По ее мнению, почти все население современного мира состоит из обезьян, научившихся носить одежду. И то случайно.

Джулия застонала от смеха и даже перевернулась на живот.

— Неужели она упала бы замертво, если бы сказала, что ей нравится моя диссертация? Или что я хорошо работаю?

— Кэтрин никогда тебе не скажет, что ей нравится твоя диссертация. Она считает положительную обратную связь проявлением унизительной снисходительности. Не удивляйся. Эти старые претенциозные выпускники Оксфорда все такие.

— Но вы-то непохожи на них, профессор Эмерсон.

Даже шутливое изменение ее тона заставило его вздрогнуть.

— Увы, мисс Митчелл, и я таков. Вы просто забыли.

— Сейчас ты сама любезность.

— Надеюсь, что так, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Но не забывай: ты моя возлюбленная, а не моя аспирантка. — Тут он лукаво улыбнулся: — Только в вопросах любви.

Джулия засмеялась, и он засмеялся вместе с нею.

— Кстати, я дочитала книгу, которую ты мне дал. «Суровое милосердие».

— Быстро же ты. И как тебе удалось?

— По ночам мне очень одиноко. Я читала ее, чтобы уснуть.

— У тебя нет причин чувствовать себя одинокой. Бери такси и приезжай. Я составлю тебе компанию.

— Да, профессор, — выпучив глаза, ответила Джулия.

— Прекрасно, мисс Митчелл. Ну и как тебе книга?

— Я что-то не понимаю, почему Грейс так любила этот роман.

— Что тебя удивляет?

— Сначала идет романтическая любовная история. Но когда герои становятся христианами, они решают, что их любовь друг к другу — это проявление язычества, что каждый сделал из другого идола. От этого мне стало грустно.

— Жаль, что автор тебя опечалил. Я так и не удосужился прочесть этот роман, хотя Грейс постоянно о нем говорила.

— Габриель, ну как любовь может быть языческой? Я не понимаю.

— Ты задаешь этот вопрос мне? Я думал, что в наших отношениях язычник — это я.

— Ты не язычник. Ты сам мне говорил.

— Говорил, — задумчиво вздохнул Габриель. — Ты не хуже меня знаешь, что Данте рассматривает Бога как единственную силу во вселенной, способную удовлетворить чаяния души. Данте безоговорочно осуждает грех Паоло и Франчески. Они пренебрегли высшим благом — Божьей любовью — ради человеческой любви. Конечно же, это грех.

— Паоло и Франческа были прелюбодеями. Прежде всего, они не должны были влюбляться друг в друга.

— Верно. Но даже если бы они были просто любовниками, не связанными узами брака, позиция Данте осталась бы прежней. Если они любят друг друга до самозабвения, забывая про все и вся, тогда их любовь языческая. Они сделались идолами друг для друга, а свою любовь сделали общим идолом. К тому же они очень глупы, поскольку ни один человек не в состоянии сделать другого человека полностью счастливым. Для подобного счастья люди слишком несовершенны.

Слова Габриеля ошеломили Джулию. Хотя часть из того, что он сказал, она уже знала, ей было странно слышать подобные высказывания из его уст.

Получалось, что в своей любви к Габриелю и она была язычницей, о чем даже не подозревала. Более того, если он действительно верил в то, что сейчас сказал, его взгляды на их отношения были более возвышенными. Эти мысли шокировали Джулию.

— Джулианна? Ты меня слышишь?

— Да, — сказала она, вынужденная прочистить горло.

— То, что я сейчас сказал, — всего лишь теория. К нам она не имеет никакого отношения.

Он продолжал говорить, однако тягостное чувство, завладевшее Джулией, не исчезало. Он знал, что сделал из своей Джулианны идола, свою Беатриче, и никакое отрицание, никакая хитроумная риторика не превратит эту правду в ложь. В свое время Габриель проходил «Двенадцать шагов» — программу психологической реабилитации, которая призывала сосредоточиваться на высшей силе, а не только на себе, своих любимых или своей семье. Наверное, он знает, о чем говорит.

— И все-таки почему Грейс нравилась эта книга? Я так и не понимаю.

— Ты не понимаешь, а я не знаю, — сказал Габриель. — Возможно, когда Ричард появился в жизни Грейс и очаровал ее, она восприняла его как спасителя. Он женился на ней, и они, образно говоря, скрылись в лучах заходящего селинсгроувского солнца.

— Ричард — хороший человек, — прошептала Джулия.

— Да, хороший. Но Ричард не бог. Если бы Грейс вышла за него, думая, что его совершенство устранит все ее проблемы, их отношения долго бы не продлились. Рано или поздно наступило бы разочарование, и Грейс отправилась бы искать другого принца, способного ее осчастливить. Думаю, Ричард и Грейс потому и были так счастливы в браке, что оба всегда оставались реалистами. Их ожидания были реалистичны. Ричард знал: Грейс не может соответствовать всем его требованиям. И Грейс знала то же о Ричарде. Отсюда понятно, почему духовное измерение было столь важным для них обоих.

— Возможно, ты прав. «Суровое милосердие» значительно отличается от романа Грина, который ты читал.

— Отличается, но ненамного.

— Грин пишет о любовных отношениях и человеке, который ненавидит Бога. Я посмотрела в Википедии содержание этого романа.

Габриель едва удержался, чтобы не рявкнуть на нее.

— Джулианна, поменьше лазай в Википедию. Ты же знаешь, что этот сайт — весьма ненадежный источник информации.

— Да, профессор Эмерсон, — промурлыкала Джулия.

Он застонал.

— Как ты думаешь, а почему герой Грина ненавидит Бога? Потому что женщина, которую он любил, оставила его ради любви к Богу. Выходит, Джулианна, мы оба с тобой читаем романы о язычниках. Просто они кончаются по-разному. — Габриель невольно улыбнулся. — Знаешь, уже поздно, чтобы продолжать нашу дискуссию. Ты наверняка устала, а мне еще нужно доделать кое-какую писанину.

— Я люблю тебя. До безумия.

Интонация ее голоса заставила его сердце биться быстрее.

— И я тебя люблю. Очень-очень-очень. Я в этом уверен. Но не знаю, как любить тебя по-другому.

Его последние слова были произнесены шепотом, но от них воздух в квартире Джулии накалился.

— И я не знаю, как любить тебя по-другому, — прошептала она.

— В таком случае да будет Господь милосерден к нам обоим.

* * *

Если бы Габриеля спросили, хочет ли он вновь оказаться в кабинете психотерапевта, он бы наверняка ответил «нет». Ему не улыбалась перспектива рассказывать о своих чувствах, о детстве или заставлять себя вновь переживать все его отношения с Полиной. Он не хотел говорить о своей былой зависимости от кокаина, о профессоре Сингер и тех бесчисленных женщинах, что побывали у него в постели.

Но он хотел строить будущее с Джулией. Хотел видеть ее душевно здоровой, расцветшей полностью, а не частично. Он втайне опасался, что препятствует ее расцвету… просто потому, что он Габриель.

Поэтому он поклялся сделать все, что в его силах, дабы поддержать ее, включая и изменение своего поведения в лучшую сторону и большее внимание к ее потребностям. Приняв такое решение, Габриель понял: ему не помешает объективная оценка его эгоизма и ряд практических советов по преодолению оного. В конце концов он решил побороть свой дискомфорт и замешательство и признать: да, он нуждается в регулярных еженедельных встречах с психотерапевтом.

По мере того как мелькали январские дни, Габриель и Джулия все яснее и яснее понимали, насколько им повезло с выбором психотерапевтов. Доктора Николь и Уинстон Накамура были семейной парой. Работа супругов Накамура с психологическими и личностными проблемами клиентов строилась на идее интегрального подхода, когда проблемы и их решения рассматривались одновременно на духовном и бытийном уровне.

Николь заботила природа отношений Джулии с Габриелем. Разница в силе партнеров была налицо. Габриель был сильной личностью, в то время как у Джулии присутствовала заниженная самооценка и неуверенность в себе. Их романтические отношения не столько помогали Джулии, сколько угрожали ее душевному здоровью.

Однако Джулия утверждала, что любит Габриеля и очень счастлива с ним. Николь понимала: ее клиентка получает немало удовольствия от отношений с этим мужчиной. Кроме того, рядом с Габриелем Джулия чувствует себя надежно защищенной. Однако странный рассказ Джулии о том, как они с Габриелем встретились, потом долго не виделись и наконец встретились опять, насторожил Николь. Еще более ее насторожило прошлое Габриеля и аддиктивный тип его личности. В мозгу психотерапевта замигали многочисленные красные сигналы опасности. То, что в мозгу Джулии не мигало ни одного тревожного сигнала, говорило о ее собственном психологическом состоянии, которое она не вполне осознавала.

Уинстон не стал миндальничать с Габриелем и заявил своему клиенту, что, продолжая пить и отказываясь посещать собрания «Анонимных наркоманов», он рискует психическим здоровьем. Ознакомительная беседа превратилась в яростное столкновение мнений, и рассерженный Габриель выскочил из кабинета.

Тем не менее он пришел на следующий сеанс, пообещав, что будет посещать собрания «Анонимных наркоманов». Побывав там один или два раза, больше он туда не ходил.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«Снегопад в городе разительно отличается от снегопада на природе», — подумала Джулия, когда они с Габриелем шли сквозь падающие снежинки к его дому, чтобы взять машину. Сегодня вечером им предстояло торжество в модном французском ресторане «Оберж дю помье».

Схватив Джулию за руку, Габриель втащил ее в тамбур какого-то магазина и крепко поцеловал, прижав к стеклянной стене. Она лишь беззвучно смеялась и, когда поцелуй закончился, вывела его обратно на улицу, чтобы полюбоваться падающим снегом.

На природе человеку слышен шепот падающих снежинок. Там этим крупным пушистым посланницам небес не мешают небоскребы и офисные здания. В городе ветер несет снег по ущельям между высотными домами, и на пути снегопада возникает множество помех. Примерно так думала Джулия, идя с Габриелем.

Когда они подошли к дому Габриеля, Джулия ненадолго остановилась перед витриной большого магазина, торговавшего фарфором. Он занимал едва ли не весь первый этаж. Однако Джулию не интересовала внушительная витрина с фарфором, которая, казалось, властно поглядывает на нее. Джулию интересовал лишь ее обаятельный спутник.

Габриель надел черное длинное шерстяное пальто с черным бархатным воротником и шарф от «Барберри», который он повязал на манер шейного платка. Рука, сжимавшая ее руку, была в черной кожаной перчатке. Но более всего Джулию удивлял его головной убор.

Профессор Эмерсон был в берете.

Джулия находила в его выборе странную притягательность. Габриель отказался подчиниться местной традиции и не стал надевать вязаную шапочку с помпоном или без него. Черный шерстяной берет вполне гармонировал с его пальто, и Габриель в берете выглядел очень элегантно.

Заметив, что Джулия любуется его отражением в витрине, он улыбнулся и спросил:

— Что, нравится?

— Как ты обаятелен, — запинаясь, ответила она, не в силах отвести глаза от его чертовски завораживающей фигуры.

— Это ты у нас обаятельная. Снаружи и внутри. Вкусная, как фруктовое мороженое на палочке. — Он долго и нежно целовал ее перед витриной, в которой была выставлена добрая сотня разных вещиц из костяного фарфора, а потом уткнулся Джулии в ухо и прошептал: — А знаешь, давай лучше возьмем такси. Тогда все мое внимание будет поглощено тобой. Я только заскочу в магазин и сниму деньги в банкомате. Я мигом. Хочешь, идем вместе.

— Я постою здесь, — покачала головой Джулия. — Мне нравится смотреть на снегопад.

— Это же канадская зима! — громко фыркнул Габриель. — Уверяю тебя, снегопадов еще будет предостаточно.

Отогнув ее пашмину, Габриель поцеловал Джулию в шею и скрылся в магазине.

Джулия стала разглядывать витрину. Ей понравился столовый сервиз, и она представила, как бы тот смотрелся в квартире Габриеля.

— Джулия?

Она обернулась и уткнулась в широкую грудь Пола. Он улыбнулся, заключив ее в теплые объятия.

— Как поживаешь?

— Прекрасно, — торопливо ответила она.

Ее беспокоило, что из магазина может в любую секунду выйти Габриель и увидеть их вдвоем.

— А ты замечательно выглядишь, — сказал Пол. — Хорошо провела Рождество?

— Очень даже хорошо. Я тебе из Пенсильвании привезла небольшой подарок. Я его положу в твой почтовый ящик на факультете. А как ты провел Рождество?

— Отлично. Занят был по горло, но мне понравилось. Как твоя диссертация?

— Подвигается. Профессор Пиктон не дает мне спуску.

— Другого я от нее и не ожидал, — усмехнулся Пол. — Давай на следующей неделе сходим куда-нибудь. Посидим за чашечкой кофе, и ты расскажешь мне обо всем.

— Пока не знаю, — улыбнулась Джулия, едва удерживаясь, чтобы не повернуться ко входу в магазин.

И вдруг Пол перестал улыбаться и нахмурился. Он подошел ближе. Его лицо, обычно добродушное, было мрачным.

— Что у тебя произошло?

Джулия оглядела свое зимнее пальто, но не заметила ничего, что могло бы насторожить Пола. Может, Габриель, когда целовался, испачкал губы в помаде и потом оставил следы на ее щеках? Джулия обтерла лицо.

Однако Пол смотрел не на ее щеки. Он смотрел на ее шею.

Он подошел совсем вплотную, можно сказать вторгся в ее личное пространство, и своей медвежьей лапой потянул за край фиолетовой пашмины.

— Боже милосердный! Джулия, что это у тебя?

Джулия вздрогнула, когда пальцы Пола, загрубелые от физического труда, осторожно дотронулись до шрама на ее шее, оставшегося от укуса Саймона. Джулия мысленно отругала себя за рассеянность. Утром, накладывая макияж, она совсем забыла про тональный маскировочный крем.

— Ничего особенного. Как видишь, я в полном порядке.

Она попятилась назад и дважды обмотала пашмину вокруг шеи, сделав вид, что возится с концами. Это позволило ей не смотреть на Пола.

— «Ничего особенного» так не выглядит. А это очень Даже особенное. Неужели это твой парень приложился?

— Конечно же нет! Он на такое не способен.

Пол склонил голову набок.

— Ты рассказывала, что прежде он делал тебе больно. Я подумал, что это и было причиной, почему ты с ним порвала.

Джулия оказалась в тисках собственной лжи, сжимавшей ее, словно кольца удава. Она попыталась возразить, но тут же закрыла рот, поскольку не знала, что говорить.

— Он тебя укусил из любви? Или от злости? — допытывался Пол, стараясь говорить спокойно.

Узнав, что с Джулией обошлись так жестоко, Пол разъярился. Ему захотелось обязательно найти обидчика и хорошенько отметелить. Несколько раз подряд.

— Оуэн никогда бы себе этого не позволил. У него и в мыслях нет поднимать на меня руку.

— Джулия, я тогда вообще ничего не понимаю. Что с тобой произошло?

Джулия, оторопев от вспышки его гнева, опустила глаза, глядя на свои сапоги.

— Только не надо мне врать, — тихо произнес Пол.

— Это было давно, в День благодарения. Ты помнишь, я ездила домой. Я была одна. В дом ворвался незнакомец. С тех пор у меня этот шрам. Но его скоро бесследно удалят.

Пол задумался над услышанным.

— А тебе не кажется странным поведение этого грабителя? Как будто у него были личные мотивы.

Джулия принялась кусать внутреннюю поверхность щек.

— Если в дом вломился грабитель, что в этом постыдного? Ты ни в чем не виновата, — горячился Пол. — Понимаю, тебе не хочется рассказывать. — Он взял ее руку в свою и провел большим пальцем по ее ладони. — Если тебе понадобится избавиться от него, я готов помочь.

— Спасибо, ты очень добр ко мне. Но полиция уже его поймала. Мне ничто не угрожает.

Полу стало заметно легче.

— Крольчиха, я твой друг. Я беспокоюсь за тебя. Давай я тебе помогу, пока не случилось чего-нибудь похуже.

Джулия вырвала руку:

— Я не крольчиха и в твоей помощи не нуждаюсь!

— Я вовсе не хотел тебя обидеть этим прозвищем, — смутился Пол. — Но почему Оуэн не спас тебя? Я бы этого мерзавца измолотил в фарш.

Джулия начала рассказывать Полу, что Оуэн фактически и спас ее, но быстро осеклась, решив не говорить лишнего.

— Что же у тебя за парень такой, если позволил, чтобы с тобой так обращались?

— Я тебе уже сказала: я была дома одна. Никто и подумать не мог, что этот тип ворвется и нападет на меня. И потом, Пол, что бы ты обо мне ни думал, я не кисейная барышня. — Ее глаза сердито сверкнули.

Пол смотрел на нее и уже не улыбался.

— Я и не говорил, что ты кисейная барышня. Но след на твоей шее оставил не грабитель. Это больше похоже на попытку изнасилования. Даже за то короткое время, что мы с тобой знакомы, тебе угрожали несколько человек. Ты и сама это знаешь. Криста, профессор Пиранья, Эмерсон…

— Это совсем другой случай.

— Ты заслуживаешь лучшей участи, чем быть чьей-то боксерской грушей. — Он говорил тихо, и от этого Джулию пробрала дрожь. — Я бы никогда не обращался с тобой вот так.

Джулия молча смотрела в его добрые карие глаза, мечтая, чтобы Габриель задержался.

Пол засунул руки в карманы пальто. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Я иду в сторону Янг-стрит. Друзья пригласили на обед. Если хочешь, идем со мной.

— Я и так почти весь день провела вне дома. Мне пора домой.

— Жаль, — кивнул Пол, — я опаздываю, а то проводил бы тебя. Тебе нужны деньги на такси?

— Спасибо, не надо. У меня есть. — Джулия подтянула перчатки. — Ты хороший друг, — сказала она.

— До встречи. — Пол невесело улыбнулся и зашагал прочь.

Джулия повернулась к стеклянным дверям магазина. Габриеля по-прежнему не было.

— Джулия! — окликнул ее Пол.

— Что?

— Будь осторожна, хорошо?

Она кивнула, махнув ему рукой. Больше Пол не оборачивался.

* * *

Джулия резко проснулась. Было два часа ночи. Она лежала в кровати Габриеля. Вокруг было темно. Она лежала одна.

Габриель вернулся почти сразу же после того, как она простилась с Полом. Если он и видел их встречу, то не сказал об этом ни слова. Правда, в ресторане он был непривычно тих. Вечером, когда Джулия собралась спать, он поцеловал ее в лоб и сказал, что скоро тоже ляжет. Прошло уже несколько часов, а он по-прежнему не ложился.

Джулия на цыпочках вышла в коридор. Везде было темно, только из-под двери кабинета Габриеля выбивалась полоска света. Джулия замерла, прислушиваясь. Наконец, услышав стук компьютерных клавиш, она нажала ручку и вошла.

Мало сказать, что Габриель удивился, увидев ее. Он быстро повернулся к ней, и его глаза за стеклами очков сощурились. В них Джулия уловила какую-то тревогу.

— Ты почему не спишь? — Он порывисто встал, опустив массивный оксфордский словарь на кучу бумаг, разбросанных по столу.

— Да вот проснулась.

Джулия смотрела на свои голые ноги и шевелила пальцами, ощущая шершавую поверхность персидского ковра.

— Что-то случилось? — спросил Габриель, быстро подойдя к ней.

— Я проснулась. Тебя рядом нет. Я заволновалась.

Габриель снял очки и взялся за свои веки.

— Я скоро лягу. Просто нужно было кое-что срочно сделать.

Джулия встала на цыпочки, собираясь поцеловать его в щеку и уйти.

— Идем. Я тебя сам уложу. — Габриель взял ее за руку и повел по темному коридору в спальню.

Из спальни исчезла массивная кровать в средневековом стиле, темная мебель и шторы льдисто-голубого цвета. Габриель нанял интерьерного дизайнера, поручив тому создать подобие спальни, какая у них была на вилле в Умбрии. Стены стали кремовыми, а центр комнаты заняла другая массивная кровать, но уже с балдахином и прозрачными занавесками. Джулии понравились перемены и вдохновение, двигавшее Габриелем. Комната из его спальни стала их спальней.

— Приятных тебе снов.

Габриель почти по-отечески поцеловал ее в лоб и вышел, плотно закрыв дверь.

Джулия заснула не сразу. Чувствовалось, Габриель что-то скрывает от нее. Но что? И как ей быть? Потребовать у него ответа или просто довериться ему? Так и не найдя удовлетворительного решения, Джулия забылась беспокойным сном.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пол не мог уснуть. Будь он натурой экзальтированной, то назвал бы свое состояние как «темная ночь души». Но он вырос на вермонтской ферме, в условиях, не способствовавших экзальтации. Его обед с друзьями по команде регбистов затянулся. За разговорами и пивом Пол на время забыл о Джулии, но потом перед его глазами сразу же встал след от укуса, который он видел на ее шее.

У Пола были четкие представления о том, как мужчина должен обращаться с женщиной. В основном они сложились под влиянием родителей. Его отец и мать не были сентиментальны и внешне не очень-то проявляли свои чувства друг к другу. Но между ними всегда существовало взаимное уважение. Мать говорила Полу, что он должен относиться к девушкам как к леди. Того же требовал от него и отец. «Если только я услышу, что ты грубо обошелся с какой-нибудь девчонкой, ответишь за это сполна», — говорил ему Норрис-старший.

Пол вспоминал свою первую «пивную вечеринку», когда он только поступил в Университет Святого Михаила. Идя в туалет, он наткнулся на плачущую девушку в разорванном платье. Пол, как умел, успокоил ее и выспросил у нее имя обидчика. Потом он зажал этого парня в угол и не выпускал, пока не явилась полиция кампуса. Правда, к этому времени Пол успел немного помять бока наглецу.

Вспомнился ему и другой случай. Его младшая сестра Хизер училась тогда в восьмом классе. Несколько сверстников взялись ее изводить. Они отпускали скабрезные шуточки в ее адрес, а однажды попытались сорвать с нее лифчик. Пол подкараулил малолетних пакостников и так пригрозил им, что до самого окончания школы к Хизер никто не осмеливался приставать.

При таком романтическом отношении к женщинам для Пола было просто немыслимо, что кто-то смеет проявлять к ним жестокость. Если бы он только знал имя и примерное место жительства мерзавца, посмевшего укусить Джулию, он сел бы на первый же самолет и полетел туда.

Пол ворочался, упираясь глазами в стену своей скромной квартиры. Его вывод был неутешителен: в том, что Джулия отказалась с ним говорить, виноват он сам. Он держал себя с нею как рыцарь в сверкающих доспехах, и она замкнулась. Если бы он не был таким сердитым, если бы по его тону она почувствовала, что он готов ее поддержать… наверное, она рассказала бы ему всю правду. А он своим напором лишь все испортил и теперь едва ли услышит эту правду.

«Как мне показать ей, что я ее уважаю? Не лезть в ее жизнь? Или я все-таки должен попытаться ей помочь, что бы она при этом ни говорила?»

Пол пока не знал, какую стратегию избрать. Зато одно он знал наверняка: отныне он будет оберегать Джулию, и пусть только кто-нибудь попробует ее тронуть, когда он рядом.

* * *

Наутро Джулия проснулась около одиннадцати часов и встала, осторожно высвободившись из-под руки Габриеля. Набросив на себя одну из его белых рубашек с пуговицами, Джулия остановилась перед большой черно-белой фотографией, где Габриель целовал ее в шею.

Ей очень нравился этот снимок, но Джулию удивило, что он висит на видном месте да еще настолько увеличенный. Она сразу вспомнила первое знакомство со спальней Габриеля. Тогда эти стены украшали другие черно-белые фотографии. Вспомнила и то, как перепившегося Габриеля тогда вытошнило и он запачкал свой темно-зеленый кашемировый свитер, который был на ней.

Габриель с одинаковой элегантностью умел носить любую одежду. Если бы весь его наряд состоял из коричневого бумажного пакета, то и тогда он выглядел бы элегантным. Джулия задумалась, представляя себе это зрелище.

Оставив Габриеля тихо и мирно посапывать, она прошла на кухню и приготовила себе завтрак, параллельно думая о его странном ночном поведении.

«Что заставило его так припоздниться у себя кабинете?»

Не успев толком задуматься о возможных последствиях своего поступка, Джулия направилась в кабинет. Подойдя к письменному столу, она увидела, что ноутбук выключен. Исчезли и все бумаги, ночью захламлявшие стол. Сверкающая дубовая поверхность была почти пустой. Вряд ли она обнаружит секреты Габриеля, если полезет в его компьютер или в ящики стола.

И все же Джулия нашла у него на столе то, чего никак не ожидала найти: небольшой черно-белый снимок в рамке из серебра высокой пробы.

Майя.

Джулия взяла снимок. Габриель настолько изменился в лучшую сторону, что теперь его стол украшает УЗИ-снимок. Удивительно. Джулия стояла, смотрела на портрет Майи и думала, совсем забыв о времени.

— И как, ты нашла то, что искала?

Джулия резко повернулась к двери. В проеме, скрестив руки на груди, стоял Габриель, одетый в футболку и полосатые трусы-боксеры.

Его взгляд остановился на ее полуобнаженной фигуре, точнее, на участке между верхними пуговицами рубашки и стройными ногами. Потом он посмотрел на рамку в ее руках, и выражение его лица изменилось.

— Прости, — пробормотала она.

Джулия быстро вернула снимок на стол.

Габриель шагнул к ней.

— Я пока не решил, куда поместить этот снимок. Но и держать в ящике стола не хочу, — сказал он, глядя на изображение Майи.

— Конечно. И рамка красивая, — подхватила Джулия.

— Нашел в «Тиффани».

Джулия насмешливо склонила голову.

— Только ты пойдешь за обычной рамкой в «Тиффани». Я такую же купила бы в «Уолмарте».

— Я заходил в «Тиффани» совсем с другой целью, — сказал Габриель, глядя ей в глаза.

У Джулии замерло сердце.

— И ты нашел то, что искал?

Теперь его взгляд жег ей глаза.

— Нашел именно то, что искал. Но не в тот день. Давно.

Джулия заморгала, будто ее окутало туманом. Так продолжалось, пока Габриель не наклонился и не поцеловал ее. Это был удивительный поцелуй. Его руки нежно обвили ее лицо, потом их губы соединились, а еще через мгновение его язык проник в ее рот. Джулия тут же начисто забыла, почему оказалась в его кабинете.

Габриель нежно ласкал своим языком ее язык. Его руки скользили по ее волосам, после чего замерли у нее на затылке. Потом, отстранившись, он поцеловал ей щеки.

— Жаль, что я не знал тебя всю свою жизнь. Тогда все пошло бы по-другому.

— Зато сейчас мы вместе.

— Да, моя красавица. Ты потрясающе смотришься в моей рубашке. — В его голосе появилась хрипотца. — Я собирался сводить тебя позавтракать. Буквально за углом есть небольшая блинная. Думаю, тебе там понравится.

Джулия радостно подала ему руку, и он повел ее в спальню, а оттуда — в ванную, чтобы вместе принять душ и начать день.

Вторая половина дня была у них рабочей. Оба работали в кабинете Габриеля. Он читал статью, сидя за столом. Джулия устроилась в красном бархатном кресле и стала проверять свою электронную почту.

Дорогая Джулия!

Должен перед тобой извиниться. Я очень сожалею, что в нашу вчерашнюю встречу огорчил тебя. Я вовсе не хотел, чтобы все так вышло. Я волновался за тебя.

Если тебе когда-нибудь захочется с кем-то поговорить, я от тебя на расстоянии всего одного телефонного звонка.

Надеюсь, что мы с тобой по-прежнему остаемся друзьями.

Пол

P.S. Криста допытывалась, с чего это вдруг профессор Пиктон стала твоим научным руководителем?

Джулия украдкой взглянула на Габриеля. Тот был погружен в свои мысли. Она быстро составила ответное письмо.

Привет, Пол!

Конечно же, мы остаемся друзьями. Инцидент в Селинсгроуве был травмирующим, и я стараюсь забыть о нем.

Зря я тебе вчера не сказала, что мой парень меня спас… и не только в прямом смысле.

Когда-нибудь я буду рада познакомить тебя с ним. Он просто чудо.

Не понимаю, почему Кристе так любопытно, кто руководит моей диссертацией. Я ведь всего-навсего прохожу магистратуру. Спасибо за предупреждение.

В понедельник буду на факультете и опущу тебе в ящик свой рождественский подарок.

Он небольшой, но, надеюсь, тебе понравится.

Спасибо за заботу.

Джулия
* * *

Кэтрин Пиктон вела размеренную жизнь. У нее был прекрасный дом в торонтском районе Аннекс, откуда до университета можно было дойти пешком. Лето она проводила в Италии, а на рождественские каникулы уезжала в Англию. Основную часть своего времени профессор Пиктон тратила на написание статей и монографий о Данте. Иными словами, она вела жизнь респектабельной ученой дамы, если не считать, что она не копалась в саду, не принимала любовников и не держала выводок кошек. К сожалению.

Несмотря на возраст, ее охотно приглашали читать публичные лекции, и несколько университетов пытались выманить ее из этой размеренной жизни, обещая невероятно высокие зарплаты при весьма скромной преподавательской нагрузке. Однако Кэтрин скорее согласилась бы голыми руками рыть Панамский канал, страдая от приступов желтой лихорадки, чем тратить время, которое она сейчас посвящала исследованиям, на университетскую рутину. Одни факультетские собрания чего стоят!

Поэтому, когда в январе ей позвонил из Гарварда Грег Мэтьюс и сообщил о создании кафедры, которая будет заниматься творчеством Данте, профессор Пиктон выдала ему все вышеприведенные аргументы.

Он был настолько ошеломлен, что какое-то время просто молчал. Затем стал подыскивать контраргументы.

— Профессор Пиктон, мы же можем все устроить так, что вам не придется преподавать. Вам будет достаточно прочесть за семестр пару лекций, иногда показываться на факультете и руководить несколькими докторантами. Всего-навсего.

— Я не хочу трогать с места все мои книги, — сказала Кэтрин.

— Мы наймем компанию, занимающуюся перевозками.

— Они мне так все перепутают, что я потом неделями буду восстанавливать прежний порядок.

— Не волнуйтесь, мы наймем специалистов, умеющих перевозить библиотеки. Они снимают книги с полки в том порядке, в каком те стоят, упаковывают, привозят к нам в Кембридж и расставляют один к одному, как было у вас в Торонто. Вам не понадобится напрягаться самой.

— Перевозочные компании не умеют работать с книжными каталогами, — раздраженно возразила Кэтрин. — А вдруг они перепутают полки? В моей библиотеке тысячи книг, и из-за чужой ошибки я уже никогда не смогу найти то, что мне нужно. А если они что-то потеряют? Потеря некоторых книг вообще была бы невосполнимой.

— Профессор Пиктон, если вы согласитесь возглавить кафедру, я приеду в Торонто и лично займусь перевозкой ваших книг.

Кэтрин замолчала, но потом сообразила, что Грег не шутит. Тогда она расхохоталась сама.

— Гарвард… весьма удобное местечко.

— Вы даже не представляете, — пробормотал он, надеясь, что она начинает склоняться к принятию его предложения.

— И представлять не хочу, — вдруг отрезала Кэтрин. — Меня это не интересует. Полным-полно специалистов помоложе. Лучше бы вы их кандидатуры рассматривали, чем приманивать шестидесятивосьмилетнюю отставную преподавательницу. Но раз уж речь зашла о вашем факультете, хочу поговорить с вами о моей аспирантке Джулии Митчелл. Я считаю, вы должны обеспечить ей докторантуру у вас, и сейчас объясню, почему я так думаю.

Кэтрин потратила целых десять минут, втолковывая Грегу, почему в прошлом году он допустил ошибку, не предложив Джулианне подобающей стипендии. Профессор Пиктон красноречиво обрисовала ему необходимость сделать так, чтобы Джулианна была принята в докторантуру и уже с сентября начала бы получать достойную стипендию. Отчитав его и блестяще рассказав ему, чем должен заниматься человек, возглавляющий работу с аспирантами, хотя у Грега была совсем другая должность, профессор Пиктон быстро повесила трубку.

Грег еще некоторое время ошеломленно и недоверчиво взирал на трубку своего аппарата.

* * *

В последнюю неделю января Джулия не ходила, а буквально летала, сияя от счастья. Пластическая хирургия сделала чудеса. Современная медицинская технология позволила бесследно удалить след от укуса. Теперь на этом месте была гладкая белая кожа. Никто и не поверит, что еще совсем недавно она ходила со страшной отметиной. Процесс заживления протекал успешно, и столь же успешно развивались ее отношения с Габриелем. Правда, иногда он впадал в какое-то отрешенное состояние, и ей приходилось окликать его, чтобы вернуть к действительности.

Джулия шла в библиотеку из кафетерия, где они с Полом за чашкой кофе судачили о Кристе, точнее, о благодушном настроении, в котором та с некоторых пор пребывала… Судьбоносный звонок застал Джулию на полпути. Ей позвонил профессор Грег Мэтьюс и предложил досрочный прием в докторантуру факультета романских языков и литературы Гарвардского университета, сообщив, что занятия начнутся с сентября, и назвав весьма большую сумму стипендии.

Ее поступление было обусловлено успешным завершением магистратуры в Торонтском университете. Сказав это, профессор Мэтьюс тут же добавил: учитывая рекомендательные письма и впечатляющую поддержку со стороны профессора Пиктон, Джулия легко защитит свою магистерскую диссертацию. Профессору Мэтьюсу не терпелось услышать от нее слова согласия, но он знал, что большинству аспирантов требуется немного времени, чтобы все обдумать. Он попросил позвонить ему через неделю и сообщить о своем решении.

Джулия удивилась тому, как спокойно и профессионально она говорила по телефону. Правда, говорил в основном сам Мэтьюс, и тем не менее… Закончив разговор, она тут же дрожащими пальцами набрала текст эсэмэски для Габриеля.

Звонили из Гарварда. Согласны меня взять.

Условие — успешная защита магистерской диссертации.

С любовью, Дж.

Габриель ответил через несколько минут.

Поздравляю, darling. Сижу на собрании.

Как насчет того, чтобы у меня, через час?

Г.

Джулия улыбнулась дисплею своего айфона и, быстро завершив дела в библиотеке, пошла пешком в сторону Мэньюлайф-билдинга. Ей было радостно и в то же время тревожно. С одной стороны, поступление в Гарвард означало исполнение ее сокровенных мечтаний и награду за усердную работу. С другой — разлуку с Габриелем.

Доктор Николь усиленно советовала ей научиться себя любить. Выполняя эти рекомендации, Джулия решила принять горячий душ и под шум его струй подумать. Она написала Габриелю короткую записку и оставила в прихожей на столике, где он всегда бросал свои ключи. Затем отправилась в ванную и устроила себе «тропический ливень». Еще через четверть часа она стояла под его струями разморенная и полусонная.

— Какое приятное зрелище, — прошептал Габриель, открывая дверь душевой кабины. — Теплая, мокрая и голая Джулианна.

— Здесь найдется место и для теплого, мокрого и голого Габриеля, — сказала она, хватая его за руку.

— Не сейчас, — улыбнулся Габриель. — Это событие надо отпраздновать. Куда бы ты хотела поехать на обед?

Раньше Джулия быстро бы согласилась на его предложение, желая сделать ему приятное. Однако сегодня у нее хватило сил возразить.

— А можно, мы никуда не поедем? Мне не хочется туда, где людно и шумно.

— Хорошо, останемся дома. Я мигом переоденусь и вернусь.

Когда Габриель вернулся, Джулия стояла посреди ванной, завернутая в полотенце.

Он подал ей фужер с шампанским. Они чокнулись.

— Хочу подарить тебе кое-что, — сообщил Габриель.

Он ушел в спальню и быстро вернулся, держа в руках что-то бордового цвета. Он поднял свой подарок повыше, чтобы Джулия смогла увидеть эмблему.

— Была моя. Теперь будет твоя.

Габриель забрал у нее пустой бокал, затем слегка дернул за край полотенца, и оно упало на пол.

Джулия накинула на голое тело гарвардскую фуфайку с капюшоном. Сейчас она была похожа на полуголую девицу из женского университетского клуба, только что выскочившую из постели вместе со своим парнем.

— Великолепно, — прошептал Габриель, помогая ей просунуть руки в рукава и успевая при этом горячо ее целовать. — Это немалое достижение. Я видел, каких трудов тебе это стоило. Я горжусь тобой.

От его похвалы у нее защипало в горле, а к глазам подступили слезы. Кроме Грейс, никто не говорил Джулии, что гордится ею и ее достижениями.

— Спасибо, Габриель. А тебе не жаль расставаться со своей фуфайкой?

— Ни капельки. Ведь ее будет носить моя умница-разумница.

— Знаешь, я еще не решила, приму ли их предложение.

— Что? — удивился Габриель.

Убедившись, что она не шутит, он даже поморщился.

— Мне позвонили сегодня. У меня есть целая неделя, чтобы подумать и принять решение.

— Что тут решать? Надо быть сумасшедшей, чтобы отказаться!

Джулия теребила пальцы. Она думала, что Габриеля огорчит мысль об их разлуке. Такого всплеска энтузиазма с его стороны она не ожидала.

Он стал ходить взад-вперед.

— Может, тебя смущает размер стипендии? Не волнуйся, я смогу покрыть все твои расходы. И жилье тебе снимать не придется. Я куплю тебе квартиру вблизи Гарвард-сквер.

— Я не хочу, чтобы меня содержали.

— О чем ты говоришь? — Габриель повернул голову и сердито посмотрел на Джулию.

— Я хочу за все платить сама, — ответила она, подкрепив свои слова расправленными плечами и гордо поднятой головой.

Габриель даже застонал от досады.

— Джулианна, мы с тобой никогда не будем ровней, — сказал он, обхватывая ее лицо. — Ты намного лучше, чем я. — Он смотрел на нее, и от искренних слов его синие глаза горели каким-то особым огнем. Он несколько раз поцеловал Джулию, потом крепко прижал к себе. — У меня достаточно и пороков, и денег. Пороками делиться с тобой не собираюсь, но мои деньги — твои. Бери их.

— Я так не хочу.

— Тогда давай я помогу тебе взять ссуду. Пожалуйста, не отказывайся с ходу. Прошу тебя. Ты вполне это заработала своим усердием.

— Деньги не проблема. Грег Мэтьюс предложил мне просто фантастическую стипендию. Такой суммы более чем достаточно, чтобы покрыть мои расходы. — Джулия схватилась за низ фуфайки, стараясь прикрыть свое нагое тело. — Меня волнует другое. Что будет с нами, если я уеду?

— А ты хочешь поехать?

— Да. Но я не хочу потерять тебя.

— Почему это ты считаешь, что потеряешь меня?

Джулия уткнулась в его грудь.

— Трудно сохранять отношения на расстоянии. А ты такой привлекательный. Толпы женщин попытаются занять мое место.

— Мне не нужны толпы женщин, — нахмурился Габриель. — Мне нужна ты. Я подал заявление о творческом отпуске. Если это не сработает, я могу взять обычный отпуск. Я вполне мог бы провести в Гарварде год, дописывая свою книгу. Мы сможем уехать вместе, и у меня будет время подумать о дальнейшей стратегии.

— Я не могу позволить тебе этот шаг. Твоя научная карьера связана с Торонтским университетом.

— Университетским преподавателям свойственно брать творческие отпуска. Спроси у Кэтрин.

— А вдруг я начну тебя раздражать? — спросила Джулия.

— Куда вероятнее, что это я начну тебя раздражать. Непросто жить с мужчиной, который на десять лет тебя старше. Тебе бы сейчас самое время ходить на свидания со своими ровесниками. А этот мужчина не просто старше тебя. Он эгоистичный всезнайка, который все еще командует тобой.

Джулия закатила глаза.

— Человек, которого я люблю, вовсе не похож на нарисованный тобой портрет. Даже отдаленного сходства нет. И потом, ты старше меня всего на десять лет.

— Благодарю, — криво улыбнулся он. — Кстати, если не хочешь жить вместе, можем жить порознь. Я буду твоим соседом. Конечно, если ты хочешь, чтобы я поехал… — Габриель в ожидании ответа Джулии нервно сглотнул.

— Естественно, я хочу, чтобы ты поехал со мной, — сказала она, обнимая его за шею.

— Отлично, — прошептал Габриель, увлекая ее в спальню.

* * *

На следующий день Джулия вернулась к себе. Габриель работал в домашнем кабинете. Он уже собирался позвонить Джулии и спросить, не хочет ли она где-нибудь пообедать, как ожил его мобильный. Звонила Полина, и потому Габриель не ответил на звонок.

Спустя несколько минут зазвонил его домашний телефон. Судя по звуку звонка, Габриель понял, что звонят снизу, с поста охраны.

— Слушаю.

— Профессор Эмерсон, здесь пришла женщина и говорит, что ей необходимо вас видеть.

— Как ее зовут?

— Полина Грушева.

Габриель выругался.

— Выпроводите ее.

Дежурный охранник понизил голос.

— Конечно, профессор. Но должен вам сказать, вид у нее очень расстроенный. И она довольно громко повторяет ваше имя.

— Ладно, — отрезал Габриель. — Скажите ей, что я сейчас спущусь.

Бормоча ругательства, Габриель схватил ключи, захлопнул дверь квартиры и пошел к лифту.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Радуясь возможности досрочно поступить в Гарвард, Джулия с удвоенным усердием продолжила работу над своей диссертацией. В те дни, когда они не виделись с Габриелем, она, не замечая, как летит время, неутомимо трудилась в библиотеке или у себя.

Габриель решил вознаградить ее за усердие и свозить на выходные в Белиз, где они отпразднуют День святого Валентина. Это будет праздником их любви и грядущего поступления Джулии в Гарвард. О других поводах для празднования Габриель был пока не готов говорить.

В день их отъезда Джулия вышла на крыльцо своего дома, чтобы проверить почту. Ей пришло письмо из Гарварда, которое она тут же вскрыла. Внутри лежало официальное уведомление о возможности ее поступления в докторантуру, перечислялись необходимые условия и размер ее стипендии.

В ящике лежал еще один конверт, делового формата, с эмблемой Торонтского университета. Чуть выше того места, где пишут обратный адрес, были напечатаны слова: «Деканат факультета подготовки магистров». Джулия торопливо надорвала конверт и прочла то, что в нем лежало. Затем она выкатила свой чемодан на Блур-стрит и стала ловить такси, чтобы поехать к Габриелю.

Она буквально влетела в вестибюль, пронеслась мимо поста охраны прямо к лифтам, один из которых помчал ее наверх. Выйдя из кабины, она открыла дверь своим ключом.

— Darling? — Улыбающийся Габриель встретил ее в прихожей. — Ты приехала раньше обычного. Я польщен, что тебе не выдержать без меня.

Джулия оттолкнула протянутые к ней руки и молча подала ему конверт.

— Это что еще такое?

Габриель достал письмо.

5 февраля 2010 г.

Деканат факультета подготовки магистров

Торонтского университета

Торонто, Канада


Уважаемая мисс Джулианна Митчелл!

В наш деканат поступила жалоба, в которой утверждается, что Вы нарушили Академический раздел Кодекса поведения, действующего в Торонтском университете. В соответствии с упомянутой жалобой Вас просят явиться 19 февраля 2010 г. в деканат нашего факультета для предварительной беседы. Помимо Вас, на беседу будет также приглашен заведующий кафедрой итальянского языка и литературы профессор Джереми Мартин.

Вам разрешено привести с собою еще одного человека: представителя Ассоциации аспирантов, члена семьи, друга или адвоката. Данная встреча преследует исключительно информационные цели и не является разбирательством поступившей жалобы. В равной мере наш деканат не стал занимать ту или иную позицию относительно законности этой жалобы.

Прошу сообщить в деканат о получении Вами данного письма и о Вашей готовности прибыть на упомянутую беседу. В случае Вашей неявки процесс рассмотрения поданной жалобы начнется незамедлительно.

Искренне Ваш,
Дэвид Арас, доктор философии,
декан факультета подготовки магистров

Габриель заглянул в глаза Джулии, полные панического страха. Он попытался найти слова, чтобы успокоить ее, уверить в том, что ей не о чем волноваться, но таких слов не находилось.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Джулия заметила страх, мелькнувший в глазах Габриеля. Мгновенный, быстро исчезнувший, но страх. Для нее не было ничего ужаснее, чем видеть испуганного Габриеля.

Габриель помог ей снять пальто, провел в гостиную и усадил в красное кресло возле камина. Он включил камин, а сам отлучился в другую комнату. Джулия откинулась на спинку, закрыв лицо руками.

— Выпей это. — Габриель взял ее за руку, подавая бокал.

— Что это?

— Шотландское виски «Лафройг».

— Ты же знаешь, я не люблю виски.

— Один глоток, чтобы успокоиться.

Джулия поднесла к губам хрустальный бокал, чувствуя, как виски обжигает ей рот и горло. Она сильно закашлялась и вернула бокал Габриелю. Он допил виски и сел на диван напротив Джулии.

— Что означает «Академический раздел Кодекса поведения»? — спросила она.

— Политику университета, устанавливающую ответственность за провинности в научной сфере: обман, плагиат, мошенничество и так далее.

— Зачем кому-то понадобилось обвинять меня в научном мошенничестве?

— Я знаю не больше твоего, — ответил Габриель, почесывая щеки.

— Ты уверен?

— Целиком и полностью! Ты думаешь, я от тебя что-то скрываю?

— Я это видела. Помнишь, ты засиделся у себя в кабинете за полночь? Ты ведь так мне и не сказал, что ты…

— Я возился с заявлением о приеме на работу. В тот вечер, когда мы с тобой ходили в «Оберж», мне позвонил Грег Мэтьюс и предложил подать заявление на должность заведующего кафедрой. Но сказал: я должен немедленно представить им мое портфолио. Я провозился дольше, чем ожидал.

— Почему ты мне не сказал?

Габриель отвел глаза.

— Я не хотел, чтобы ты питала чрезмерные надежды. Шансы, что я получу кафедру, невелики. Я ведь не являюсь полным профессором. Они наверняка предпочтут мне кого-нибудь постарше. Но я должен был попытаться. Ради тебя.

— Жаль, что ты мне не сказал. Я уж не знала, что и думать.

— А я думал, ты мне доверяешь, — произнес Габриель, глядя ей в глаза.

— Тебе — доверяю. А вот женщинам вокруг тебя — нет.

— Теперь понимаю, что напрасно скрывал это от тебя, — шаркая ногами по полу, согласился Габриель. — Но мне не хотелось огорчать тебя, если пришлют отказ.

— Этим ты бы меня не огорчил. Меня огорчает, когда ты что-то утаиваешь.

Габриель поморщился и ушел в столовую, откуда вернулся с новой порцией виски.

— На этой неделе я встречаюсь с Джереми. Могу спросить его о тебе.

— Тебе незачем в это лезть, — покачала головой Джулия.

— У тебя самой есть хоть какие-то догадки насчет характера жалобы?

— Я с самого начала лишь ходила на семинары, в библиотеку и занималась своей диссертацией. Я ни с кем не конфликтовала, не считая тогдашней стычки с Кристой и истории с профессором Пираньей… я хотела сказать, с профессором Сингер. Ты думаешь, она…

Габриель прикинул в уме возможное авторство профессора Сингер.

— Не думаю. В прошлом году ей уже пришлось держать ответ перед судебным комитетом, когда Пол Норрис подал на нее жалобу. Сомневаюсь, что ей хотелось бы появляться там снова. И потом, по работе ты с нею никак не пересекалась. Откуда она могла узнать о том, чем ты занимаешься?

— Ниоткуда. — Джулия задумалась, и на ее лице отразился ужас. — А вдруг это Кэтрин Пиктон уличила меня в чем-то?

— Нет. Это не в характере Кэтрин. Сначала она бы цапнулась с тобой. И известила бы меня в порядке, так сказать, любезности.

— А какие наказания полагаются за подобные вещи?

— Все зависит от серьезности обвинения. Тебе могут просто поставить на вид. Могут вкатить ноль за какое-то задание или за курс. В особых случаях могут исключить.

Джулия с содроганием втянула в себя воздух. Если ее исключат, тогда ей не закончить свою магистерскую диссертацию. А это означало бы, что Гарвард…

— Может, это дело рук Пола? — пристально глядя на нее, спросил Габриель.

— Нет. Он стремится помогать мне, а не гадить.

— Трахатель ангелов, — пробормотал Габриель.

— А что ты думаешь насчет Кристы?

Габриель заерзал на кожаной поверхности дивана.

— Такое возможно.

— Почему же ты до сих пор молчишь?

— Ты и без меня знаешь, что она скандалистка.

— Габриель, ты ведь что-то знаешь про Кристу. Говори.

Он встал и принялся расхаживать перед камином.

— Не хочу об этом говорить.

Джулия схватила письмо декана и пошла в прихожую.

— Ты что надумала? Постой! — крикнул Габриель и побежал за нею.

— Я тебя предупреждала: не лги мне. Наверное, я должна была добавить: и не скрытничай.

Сорвав с вешалки пальто, Джулия торопливо оделась.

— Не уходи.

— Тогда расскажи про Кристу, — сверкая глазами, потребовала Джулия.

— Хорошо, расскажу, — пообещал Габриель, закрывая глаза руками.

Он помог Джулии снять пальто и повел в гостиную. Садиться она отказалась и встала возле камина, скрестив руки на груди.

— Криста тебя шантажировала? Это было причиной твоего одобрения темы ее диссертации?

— Не совсем так.

— Говори напрямую!

Габриель отвернулся и некоторое время смотрел на панораму Торонто.

— Криста Петерсон обвинила меня в сексуальном домогательстве.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

У Джулии округлились глаза.

— Что-о?

— Криста подала жалобу. Сотрудник офиса, принимающий жалобы на сексуальное домогательство, передал материал Джереми. Это и послужило причиной моей скорой встречи с ним.

У Джулии подогнулись ноги. Она рухнула в красное бархатное кресло.

— Когда ты об этом узнал?

На заостренном подбородке Габриеля проступила жилка.

— Он звонил мне несколько дней назад.

— Несколько дней назад? — повторила Джулия, стискивая зубы. — И сколько времени ты собирался утаивать это от меня?

— Я не хотел портить нашу поездку в Белиз. Собирался рассказать тебе после возвращения. Клянусь.

— А я-то думала, мы больше не имеем секретов друг от друга, — сердито глядя на него, сказала Джулия.

— Это не было секретом. Я просто хотел, чтобы ты несколько дней отдохнула… перед дурными вестями. — Габриель вздохнул и повернулся к ней.

— Почему Криста обвиняет тебя в домогательстве? Это она тебя домогалась!

— Я не знаю подробностей ее обвинения. Теперь жалею, что сам не пошел туда и не подал жалобу на нее. Просто не хотелось привлекать к себе нежелательное внимание.

— И что нам теперь делать?

— Я позвоню своему адвокату. Он подскажет оптимальную стратегию поведения в отношении обеих жалоб. Я позвоню ему прямо сейчас.

Джулия встала, обняла его за талию и уткнулась лицом в его свитер.

* * *

— Ну что у вас опять, Эмерсон? Я в постели с горячей молодой секретаршей из конкурирующей фирмы.

Джон Грин не врал. Вместе с его голосом Габриель слышал женские повизгивания и такой же визгливый смех.

— Застегните ваши брюки, Джон. У меня к вам серьезный разговор.

Адвокат выругался и прикрыл мобильник рукой.

— Детка, только никуда не уходи, — сказал он, обращаясь к своей постельной партнерше. Натянув красные шорты, он поплелся в ванную. — Эмерсон, я уже по горло сыт вашими жалобами на домогательство. Вы позвонили в самое неподходящее время. Я предвкушал лучший секс в своей жизни.

— Я звоню вам по другому поводу.

Габриель сжато пересказал ему содержание письма, полученного Джулией из деканата.

— Я не в состоянии помочь вашей подруге.

Габриель принялся брызгать слюной и возражать, но Джон не обращал на это внимания.

— Послушайте, если вам шьют сексуальное домогательство, а вашей милаш… простите, вашей подруге — нарушение научной этики, то готов поспорить на свой «порше», что обе жалобы взаимосвязаны. Вы ей сказали, чтобы во время беседы с деканом она не упоминала вашего имени?

— Нет, — заскрежетал зубами Габриель.

— Так обязательно скажите. Старайтесь, чтобы вас не впутали в ее дело. У вас хватает своей головной боли.

Профессор медленно втянул в себя воздух и так же медленно выдохнул.

— Я не привык бросать своих друзей, особенно Джулианну. Вам это понятно? Или прикажете искать другого адвоката?

— Я вас понял. Но ей нужен ее собственный адвокат. Если два дела взаимосвязаны, это может вызвать конфликт интересов и все шишки свалятся на меня. Если я буду представлять интересы вас обоих, у университетской администрации могут возникнуть подозрения.

— Я вас тоже понял! — огрызнулся Габриель. — Кого вы порекомендуете?

Джон задумался.

— Я рекомендовал бы Сорайю Харанди. Она обслуживает одну из фирм с Бэй-стрит. В прошлом представляла интересы какого-то преподавателя, судившегося с университетом. Мы с нею пару лет назад сильно поцапались, и она даже имени моего не желает слышать. Но работать она умеет на совесть. — Джон сопел в телефон, стараясь добраться своего «Блэкберри». — Я вам пришлю ее контактные телефоны. Скажите вашей подруге, чтобы позвонила Сорайе в офис и объяснила ситуацию ее секретарше. Уверен, Сорайя обеими руками ухватится за это дело.

— Какова вероятность того, что рассмотрение обеих жалоб будет иметь негативные последствия?

— Пока не знаю. Возможно, университетская администрация проведет расследование и отвергнет обе жалобы как несостоятельные. Но не позволяйте вашей Джулианне идти на разговор без адвоката. Иначе обстоятельства могут измениться и укусить вас обоих за задницу.

— Благодарю вас, Джон, — с почти нескрываемым сарказмом произнес Габриель.

— Пока у вас еще есть время, сделайте список всего… Я имею в виду, всего, что может иметь отношение к жалобе на домогательство. Любые доказательства, которые она может представить: электронные письма, эсэмэски, тексты и фотографии. Пришлите все это мне, и я начну разбираться, что к чему. И все материалы по жалобе на вашу подругу тоже пришлите. Габриель, я не люблю, когда мне приходится говорить моим клиентам: «Я вас предупреждал». Но я вас действительно предупреждал. Университет проводит политику нулевой терпимости к неформальным отношениям между преподавателями и студентами, а это значит, что они могут исключить вашу подругу из аспирантуры и выгнать с работы вас. Будем надеяться, что обе жалобы все же не имеют связи и что причина жалобы на вашу подругу — библиотечные книги, которые она забыла вернуть.

— Разговор с вами всегда доставляет мне истинное удовольствие, — ледяным тоном произнес Габриель.

— Если бы вы думали головой, а не концом, вам бы не пришлось сейчас со мной говорить. Я лишь надеюсь, что ваша подруга того стоит. Иначе, если тайное вдруг станет явным, она окажется крайне дорогостоящей постельной принадлежностью.

Прежде чем Джон успел попрощаться, Габриль размахнулся и швырнул трубку радиотелефона в стену. Он видел, как трубка раскололась на крупные куски и те со стуком упали на пол. Затем он сделал несколько глубоких успокоительных вдохов, набираясь сил сказать Джулии, что они могут спокойно отправляться в Белиз и наслаждаться отдыхом.

* * *

В тот же день декан Дэвид Арас сидел в своем кабинете на Сент-Джордж-стрит и удивленно смотрел на телефон. Обычно его секретарь-референт гораздо успешнее фильтровала входящие звонки. Но профессор Кэтрин Пиктон отличалась завидным упрямством и всегда добивалась своего. В данном случае ей было необходимо переговорить по телефону с деканом факультета подготовки магистров Торонтского университета.

Декан поднял трубку, нажав кнопку.

— Приветствую вас, профессор Пиктон. Чем обязан удовольствию говорить с вами?

— Вряд ли вы испытываете удовольствие, Дэвид. Я желаю знать, почему ваш деканат прислал мне письмо с требованием явиться для допроса на один из ваших «сталинских процессов»?

Чтобы не покусать губы, Дэвид их плотно сжал. Она была знаменита и стара. К тому же она была женщиной. Он не посмеет ее обругать.

Возможно, только по-литовски.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Все это отнимет от силы десять минут вашего времени, и вы будете свободны, — учтивым тоном произнес он.

— Чепуха. Десять минут мне понадобится лишь на то, чтобы зимой спуститься с крыльца моего дома. Потом я целую вечность буду добираться до вашего кабинета. Поэтому я должна знать, зачем и по какому поводу меня вызывают, иначе я вообще не пойду. Не у каждого из нас есть секретарши, которые отсекают поступающие звонки и варят нам кофе, чтобы мы спокойно выдумывали различные способы портить жизнь другим людям.

Декан откашлялся и сказал:

— Поступила жалоба на аспирантку, которая пишет диссертацию под вашим руководством.

— Вы про мисс Митчелл? И что за жалоба?

Декан изложил весьма выхолощенное содержание жалобы.

— Это отвратительно! Вы когда-нибудь видели эту девушку?

— Нет.

— Кто-то подал смехотворную жалобу на невинную и трудолюбивую аспирантку. Должна вам напомнить, Дэвид: это уже не первый случай, когда успешные аспирантки становятся жертвами университетских разбирательств, где их поливают грязью.

— Мне это тоже хорошо известно. Однако с упомянутой жалобой связан еще ряд моментов, которые я не вправе обсуждать с вами. Я хочу расспросить вас о ваших отношениях с мисс Митчелл. И не более того.

— А у меня нет никакого доверия к «охоте на ведьм», жертвой которой стала моя аспирантка.

Дэвид хмуро посмотрел на телефонную трубку.

— Вполне вероятно, что без ваших свидетельств могут быть сделаны совсем другие выводы и они будут иметь весьма серьезные последствия. Возможно, именно ваши слова помогут отстоять доброе имя мисс Митчелл.

— Это бред сивой кобылы! Насколько я знаю, как раз в вашу обязанность и входит оберегать доброе имя кого бы то ни было. Я удивлена, что вы столь серьезно отнеслись к подобной жалобе. Очень удивлена. И нечего хмуриться, Дэвид. Я слышу, как вы дуетесь, и мне это не нравится.

Декан проглотил литовское ругательство, готовое сорваться с его языка.

— Профессор Пиктон, так вы отказываетесь отвечать на мои вопросы?

— Вы никак стали тугоухим? Или борьба за административную власть сделала вас умственно ленивым? Я же вам сказала, что отказываюсь с вами сотрудничать. Я не состою в штате университета. Я ушла на покой. Зато вечером обязательно расскажу обо всем этом на обеде у президента университета. Я туда приглашена. Уверена, ему и его гостям будет интересно послушать, как работает администрация в его университете… Да, забыла сказать: обед устраивается в честь известной писательницы Мэри Эспри. Она выпускница Торонтского университета и сохраняет живейший интерес ко всему, что происходит в ее альма-матер. В особенности к разного рода интригам на высшем университетском уровне. Как вы думаете, во что она превратит такой материал?

Сказав это, профессор Пиктон повесила трубку.

* * *

Когда Габриель и Джулия прилетели в Белиз и добрались до курорта «Тёртл Инн», был уже поздний вечер и в небе ярко светили звезды. Пока Джулия осматривала их бунгало рядом с пустынным пляжем, Габриель заказал обед.

Внутри стены бунгало были белыми. Кроме одной, раздвижной, отделанной панелями тикового дерева. Панели складывались в гармошку, освобождая проход на крытое крыльцо. Потолок был соломенным и держался на бамбуковых жердях. Посередине комнаты стояла большая кровать, окруженная противомоскитной сеткой. Джулию особенно впечатлил душ на открытом воздухе и ванна. Все это находилось на боковой веранде.

Пока Габриель вел телефонную битву с персоналом кухни, Джулия быстро разделась и приняла душ. Пространство веранды не было целиком закрытым, и это позволяло, принимая душ, смотреть на океан. Но поскольку сейчас было темно, а пляж принадлежал только им, она могла не опасаться, что кто-то может ее увидеть. Только ее любимый мужчина.

— Обед принесут лишь через час. Извини, что придется столько ждать, — сказал Габриель и облизнулся.

Джулия в купальном халате представляла собой весьма соблазнительное зрелище.

В отличие от нее Габриель надел белую полотняную рубашку, почти не застегивая пуговиц. Рукава он закатал до локтя. На нем были свободные брюки цвета хаки. Брючины он тоже подвернул, демонстрируя голые ноги.

(В скобках следует отметить, что даже его ноги были привлекательными.)

— Хочешь прогуляться по пляжу? — предложил Габриель.

— Думаю, я потрачу это время на кое-что другое. — Улыбаясь, Джулия потащила Габриеля к кровати и слегка толкнула, заставив присесть на край.

Габриель поймал ее за кушак халата.

— Я не прочь отдохнуть. Путь был неблизким.

Судя по лицу, он не шутил, и это немного ее озадачило.

— Я по тебе соскучилась, — призналась Джулия, и ее голос превратился в хриплый шепот.

Габриель притянул ее к себе, чтобы она оказалась у него между колен. Его руки скользнули ей на спину.

— Можем вздремнуть перед обедом. Нам некуда торопиться.

Джулию это удивило.

— Габриель, мне хочется, чтобы ты занялся со мной любовью. Но если ты не настроен, скажи прямо.

Он очень широко и очень довольно улыбнулся.

— Насколько вы помните, мисс Митчелл, я никогда не говорю вам «нет».

— Прекрасно. Тогда прошу вас, профессор Эмерсон, обождать пять минут.

Габриель лег, но его ноги по-прежнему оставались на полу. Уверенность, которую Джулия обрела совсем недавно, была необыкновенно соблазнительной. Одной фразой она так возбудила его, что он уже страдал от ожидания.

Ему казалось, будто минула целая вечность. Однако на самом деле прошли считаные минуты, и Джулия появилась из ванной, наряженная в рождественский подарок Габриеля. Черный атлас лишь подчеркивал молочно-розовую кожу. Сейчас, когда Джулия надела корсет, ее груди выглядели более полными, а талия — более узкой. Габриель не мог не восхититься потрясающими «песочными часами», в которые превратилась фигура Джулии.

Он голодными глазами смотрел на едва выступающие из-под корсета кружевные черные трусики и черные шелковые чулки, на ноги в черных туфлях на высоком каблуке.

От одного вида этих туфель с Габриелем едва не случился сердечный приступ.

— Bonsoir, Professeur. Vous allez bien?[12] — промурлыкала Джулия.

Габриель был настолько заворожен туфлями и всем обликом Джулии, что не сразу понял, почему она обратилась к нему на французском.

На ее голове красовался его черный берет.

Когда их глаза наконец встретились, Джулия увидела, как он тяжело сглотнул. Она кокетливо надула губы, сняла берет и бросила ему. Габриель швырнул берет на пол. И тогда Джулия медленно, очень медленно пошла к кровати.

— Должна сказать, профессор, что мне очень нравится этот рождественский подарок. — (Габриель потерял дар речи.) — А ты видел корсет сзади? — Джулия повернулась, поглядывая на него через плечо.

Габриель потрогал шнуровку корсета, затем его рука скользнула вниз, к трусикам, полоска которых пролегала по ее упругим ягодицам.

— Хватит меня дразнить, мисс Митчелл. Иди сюда. — Габриель притянул ее к себе и страстно поцеловал.

— Мне понадобится некоторое время, чтобы снять твой подарок. Туфли я оставлю. Надеюсь, они не причинят тебе вреда.

Официант, принесший обед, целых десять минут стучался в дверь бунгало. Ответа не было. Ему не оставалось ничего иного, как отнести обед обратно на кухню и ждать дальнейших распоряжений.

Дальнейших распоряжений так и не последовало.

* * *

Была глубокая ночь. В бунгало играла музыка нового альбома, составленного Габриелем из песен Сары Маклахлан, Стинга и Мэтью Барбера. Джулия лежала на животе среди смятых простыней. На нее накатила сонливость, свойственная удовлетворенной женщине.

Габриель искусно задрапировал ее зад простыней и достал свою фотокамеру. Он стоял возле кровати, делая снимок за снимком, пока Джулия не стала зевать и потягиваться, как сонная кошка.

— Ты бесподобна, — сказал он, откладывая камеру и садясь рядом с Джулией.

Она смотрела на него большими, счастливыми глазами. Его длинные пальцы скользили по ее спине.

— Когда любишь, не замечаешь недостатков того, кого ты любишь, — сказала она и улыбнулась с оттенком грусти.

— Думаю, это так. Но ты прекрасна.

Джулия повернулась, чтобы лучше его видеть, и обняла подушку.

— Любовь все делает красивым.

Габриель привычно поджал губы. Рука замерла на ее спине, чуть выше ямочек.

Джулия прочла в его глазах молчаливый вопрос.

— Да, Габриель, для меня ты красив. Чем больше я тебя узнаю, тем отчетливее вижу: ты и сейчас красив, а становишься еще красивее.

Габриель поцеловал ее, робко, как мальчишка-подросток. Его пальцы скрылись в ее длинных темных волосах.

— Спасибо, дорогая. Ты, наверное, проголодалась?

— Да.

Он посмотрел на дверь их бунгало.

— Думаю, мы пропустили обед, потому что наслаждались… совсем другими лакомствами.

— А какой это был пир, профессор! Но у нас хотя бы есть фрукты.

Джулия села на постели, завернувшись в простыню. Габриель подошел к большой фруктовой корзине, стоявшей на кофейном столике. В кухоньке он нашел швейцарский армейский нож. Поменяв музыку, Габриель вернулся в постель, неся плод манго.

— Нужно, чтобы песня соответствовала этому фрукту, — пояснил Габриель, и его синие глаза сверкнули. — А теперь ляг на спину.

Сердце Джулии словно проснулось и начало биться все быстрее.

— Не надо от меня закрываться.

Габриель сдернул с нее простыню. Теперь они оба были нагими.

— Кто поет? — спросила Джулия.

— Брюс Кокберн.

Габриель стал медленно разрезать манго, смотря не на плод, а на тело Джулии.

— Голый ланч? — насмешливо спросила она.

— Правильнее сказать, голый перекус среди ночи.

Он ловко отрезал ломтик манго. Брызнувший сок потек по его пальцам прямо Джулии на живот. Она удивленно вскинула брови.

— Гмм, — пробормотал Габриель, шаловливо глядя на пролитый сок. — Надо было аккуратнее резать.

Джулия открыла рот. Габриель наклонился, чтобы положить туда ломтик манго.

— Ты просто «пищевой фетишист», — сказала Джулия, облизывая губы и ожидая нового ломтика.

Габриель почтительно склонился над нею и принялся слизывать с ее живота терпкий сладкий сок.

— Ты что-то сказала?

Джулия ответила невразумительным мычанием.

— Я вовсе не «пищевой фетишист». Это действо доставляет мне радость. Мне нравится заботиться о тебе. А когда ешь вместе с любимой женщиной — в этом столько чувственности.

Ему хотелось поцеловать Джулию в губы, но он поцеловал ей плечо, ощутив дивный аромат ее кожи. Потом Габриель отрезал новый ломтик манго. Несколько капелек солнечного сока упало на ее левую грудь.

— Черт побери! Прости, я жутко неловок.

Липкими от сока пальцами Габриель стал водить по ее ребрам, возбуждая одну из его любимых эрогенных зон. Потом он поцеловал ей грудь.

— Ты просто убиваешь меня, — едва сумела произнести Джулия, когда его влажный рот нашел ее сосок.

— Помнится, однажды я тебе сказал те же слова. И ты пообещала, что смерть будет сладкой.

Джулия открыла рот, показывая, что хочет получить еще один ломтик манго.

— Мне надо было бы сказать «липкая смерть». Или «клейкая».

Габриель положил ломтик ей на язык, потом большим пальцем провел по ее нижней губе.

— Не волнуйся, я уже подумал об этом.

Джулия вдруг поднялась, раздвинув ему колени, и, обхватив его за голову, потянула к себе. Их страстный поцелуй не был долгим. Джулия забрала манго и нож из рук Габриеля, отрезала кусочек и положила себе на язык. Ее движения были очень соблазнительными.

Габриель бросил на нее жаркий взгляд, потом нагнулся и зубами взял с ее языка ароматный ломтик.

— Ммм, — пробормотала Джулия. — Кстати, по-моему, я так и не успела посмотреть видеозапись нашего свидания в музее.

Она слегка нажала на ломтик манго. На грудь Габриеля упали сладкие капельки, и Джулия принялась их слизывать, перемежая это поцелуями.

Габриель только стонал, не в силах найти слова.

— Я смотрел это видео. Очень заводит, — наконец выговорил он.

— В самом деле?

Джулия села и на виду у Габриеля стала неторопливо есть манго, столь же неторопливо облизывая пальцы.

— Я тебе потом покажу эту запись.

Габриель крепко обнял ее, и его пальцы заскользили по ее спине. Когда ему было больше не сдержаться, он отбросил и манго, и нож, чтобы подхватить Джулию на руки.

— Куда мы идем? — с легкой тревогой спросила Джулия.

— На пляж.

— Но мы же совсем голые.

— Пляж частный и принадлежит только нам.

Габриель поцеловал ей кончик носа и понес к кромке воды. Потом он вошел в воду.

— Нас могут увидеть, — заволновалась Джулия.

— Сейчас не настолько яркая луна, чтобы мы были видны. Если кто-то и увидит, то лишь наши силуэты. А это достойное зрелище.

Габриель долго целовал ей лицо и шею. Вокруг них тихо шелестели волны прибоя. Потом он опустил Джулию на ноги и крепко прижался к ней.

— Ты посмотри, как идеально совпадают наши тела. — Его голос был полон желания. — Мы совершенная пара.

Черпая соленую воду, они мыли друг друга. Джулия не могла удержаться, чтобы не поцеловать его татуировку, наслаждаясь смешением запаха морской воды с запахом его тела.

Габриель целовал ей шею. Джулия чувствовала его улыбку.

— Ты видела фильм «Отныне и во веки веков»?

— Нет.

— Тогда я просто обязан тебе его показать.

Взяв Джулию за руку, Габриель повел ее к пляжу и положил на песок.

— Прошу тебя, — сказал он, давая понять, что она должна находиться сверху.

— Здесь? — удивилась Джулия, чувствуя, как у нее заколотилось сердце.

— Да, здесь. Я хочу в тебя войти, но не хочу, чтобы песок поцарапал тебе спину.

Габриель потянул ее к себе, торопясь соединить их губы в поцелуе. Волны ласкали им ноги. Когда оба начали стонать и вскрикивать от наслаждения, бледная луна, глядевшая на них, только улыбалась.

* * *

Утром над курортом разразился тропический ливень. Пока дождевые капли стучали по крыше бунгало, пара неторопливо занималась любовью на кровати, покрытой противомоскитной сеткой. Ритм их движений совпадал с танцем дождевых капель.

Когда они оба насытились друг другом, Габриель предложил переместиться на веранду и в большой ванне смыть с себя весь жар и пот. Сидя в пенистой воде, пахнущей ванилью, Джулия прильнула к его груди. Габриель обнимал ее за талию. В его объятиях она почти забывала о неприятностях, ожидавших их в Торонто.

С Габриелем она чувствовала себя в безопасности. Не потому, что он был могущественным человеком, хотя его благосостояние в какой-то степени делало его могущественным. Нет, ощущение безопасности появилось у нее, когда она увидела, как он расправляется с ее обидчиками: вначале с Кристой, а затем с Саймоном. Габриель был первым, кто осмелился отчитать ее отца за безразличное отношение к дочери.

Джулия теперь понимала, насколько уязвимо любовное ложе. Она познала наготу и слияние, желание и жгучую потребность, а еще — она познала всю глубину телесной удовлетворенности. Габриель любил ее и стремился защитить. Это она тоже узнала. В его объятиях она впервые в жизни почувствовала себя защищенной.

— В детстве самым любимым моим временем было субботнее утро, — сказал Габриель, прерывая ее раздумья. Его голос звучал довольно грустно.

— Почему? — спросила Джулия, ведя пальцем по «линии жизни» на его ладони.

— В пятницу мать обычно напивалась и отключалась. Она спала, и я мог спокойно смотреть мультики. Так было, пока мы не лишились кабельного телевидения.

Габриель слегка улыбнулся, и Джулия едва не заплакала, представив его грустным маленьким мальчиком, чьим единственным счастьем было несколько субботних утренних часов, когда он мог смотреть мультфильмы.

— Я сам себе готовил завтрак. Либо какие-нибудь хлопья, либо тосты с арахисовым маслом. — Он тряхнул головой. — Часто у нас в доме не было молока. Тогда я заливал хлопья апельсиновым соком.

— И как это было на вкус?

— Ужасно. Это был даже не настоящий сок, а какой-то апельсиновый напиток. — Габриель рассеянно гладил ей волосы. — Уверен, психоаналитик наговорил бы кучу слов о связи между моим детством и моим пристрастием к изящным вещам.

Джулия порывисто обняла его за шею, и часть воды выплеснулась из ванны на пол.

— Дорогая, в чем дело?

— Ни в чем, — ответила она, утыкаясь ему в плечо. — Я так сильно тебя люблю, что иногда мне становится больно.

Габриель нежно ее обнял.

— Мне это знакомо. Такое же состояние я испытал двадцать с лишним лет назад. Грейс была мне больше чем мать. Я очень жалею, что не был рядом с нею, когда она умирала. Я даже упустил возможность проститься с ней.

— Габриель, она это знала. Знала, как сильно ты ее любишь.

— Наверное, твое детство было еще печальнее моего.

Джулия шмыгнула носом, но ничего не сказала.

— Если жестокость делает людей уродливыми, у твоей матери, наверное, был весьма отталкивающий вид. Моя родная мать была нерадивой и равнодушной, но никогда не обращалась со мной жестоко. — Габриель помолчал, думая, стоит ли поднимать тему, которую они оба тщательно избегали с самого начала их путешествия. — Когда я познакомился с Кристой Петерсон, она показалась мне уродливой. Я в долгу перед тобой за то, что уберегла меня от секса с нею. Хотя склонен думать, что, даже будучи сильно пьяным, я бы не позарился на нее.

Джулия прислонилась к стенке ванны, играя с прядкой своих волос.

— Поговори со мной, — попросил Габриель, приподнимая ей подбородок и тем самым заставляя смотреть ему в глаза.

— Мне неприятно вспоминать, как я видела вас вместе.

— Тогда вспоминай, как милосердно ты спасла меня от нее.

— Она пытается сломать тебе карьеру.

— Правда все равно раскроется. Ты сама говорила, что Пол слышал о ее планах насчет меня. Надеюсь, ее провалят на защите и мы забудем о ее существовании.

— Я не хочу, чтобы ее провалили, — тихо возразила Джулия. — Тогда я окажусь такой же уродиной, как она, радуясь ее несчастью.

Лицо Габриеля сделалось сердитым.

— Она постоянно говорила гадости в твой адрес. Жаль, что ты ни разу не поставила ее на место.

— Я уже достаточно большая, чтобы обзываться, даже если кто-то этого заслуживает. Мы не в яслях.

Габриель слегка щелкнул ее по носу.

— И где ты набралась такой мудрости? Смотря передачи из серии «Улица Сезам»?

— Одно из преимуществ католического воспитания, — пробормотала Джулия. — А может, немного позаимствовала у Лилиан Хеллман.

— Как это понимать?

— У Лилиан Хеллман есть пьеса «Лисички». Там одна девушка говорит своей матери, что некоторые люди пожирают землю, словно саранча, а другие просто стоят и смотрят. Девушка обещает матери, что она больше не будет пассивно стоять и смотреть. Вместо того чтобы стоять и наблюдать за уродливыми поступками Кристы, нам нужно выступить против нее с более действенным оружием, таким как милосердие.

— Люди недооценивают тебя, Джулианна. Тем не менее мне больно видеть, когда ты не получаешь от них того уважения, которое заслуживаешь.

— В мире всегда будут такие, как Криста, — пожала плечами Джулия. — А иногда мы сами уподобляемся ей.

— По-моему, я ошибся насчет твоей специализации, — сказал Габриель, упираясь подбородком в ее плечо.

— Это как?

— Тебе нужно специализироваться не по Данте, а по Франциску Ассизскому.

— Сомневаюсь, что францисканцы одобрили бы мои плотские отношения вне брака, да еще на пляже и в ванне, — засмеялась Джулия.

— Это обещание? — шепотом спросил Габриель.

Джулия покачала головой и погладила ему сначала одну, потом вторую бровь.

— Мне нравится думать о тебе как о маленьком мальчике, милом и любопытным.

— Уж не знаю, насколько милым я был, но вот любопытным был точно. Особенно по части девчонок, — фыркнул Габриель, наклонился и поцеловал ее.

— Видишь? — улыбнулась Джулия. — Мальчишка, умеющий целоваться, как ты, не может быть совсем плохим. Святой Франциск одобрил бы наши отношения.

— Мне неприятно тебя огорчать, но твой любимый Франциск не всегда бывал прав. Сейчас я тебе процитирую отрывок из «Ада», где он спорит с демоном из-за души Гвидо да Монтефельтро. Тебе знакомо это место?

Джулия покачала головой, и Габриель по-итальянски процитировал ей:

Francesco venne poi, com'io fu' morto,
per me; ma un d'i neri cherubini
li disse: 'Non portar: non mi fartorto.
Venir se ne dee giii tra'miei meschini
perche diede 'l consiglio frodolente,
dal quale in qua stato li sono a' crini;
ch'assolver non si puo chi non si pente,
ne pentere e volere insieme puossi
per la contradizion che nol consente'.[13]

— Как видишь, Джулия, даже святой Франциск порою ошибался в людях. Он считал, что душа Гвидо должна обитать в Раю.

— Да, но Франциску было свойственно думать о человеке только хорошее. Он решил, что Гвидо искренне раскаялся, и был готов сражаться за его душу, — возразила Джулия. — Пусть даже он и ошибся.

— Быстро же святой Франциск сдался.

— Ты так думаешь?

Габриель пристально посмотрел на нее:

— Если бы я отправился за твоей душой, все черные херувимы Ада не смогли бы помешать мне пробиться к тебе. — (Джулию пробрала дрожь.) — Я сделал бы все, что угодно, только бы тебя спасти. — Габриель не шутил. Его лицо тоже было серьезным. — Даже если бы ради спасения тебя мне пришлось провести в Аду целую вечность.

* * *

Свой последний полный день отдыха Габриель и Джулия провели на пляже. Они купались в океане, загорали или сидели под навесом и пили пиво и экзотические коктейли. Незаметно для себя Джулия уснула прямо в шезлонге, и ее широкополая шляпа скатилась на песок.

Габриель любил наблюдать за спящей Джулией, за тем, как ровно поднимается и опускается ее грудь. Она дышала почти неслышно. Иногда с ее губ срывался легкий вздох. Она выглядела такой безмятежной. Габриель был уверен: Грейс только порадовалась бы тому, что они с Джулианной нашли друг друга. Она бы подгоняла его, требуя, чтобы он поскорее надел кольцо на палец Джулии и выбрал сервиз для торжества.

Как часто за эти дни Габриелю хотелось опуститься на одно колено и попросить у Джулии ее руки, хотя его отпугивала банальность подобного жеста. Но еще больше он тревожился за ее будущее. Вскоре они оба могут оказаться втянутыми в скандал, угрожающий его карьере и ее поступлению в Гарвард.

Даже если жалоба, поданная на Джулию, будет проверена и признана необоснованной, ей нужно спокойно дописать и защитить свою магистерскую диссертацию. Габриель не сомневался: ей захочется сполна насладиться учебой и жизнью в Гарварде, не думая ни о какой свадьбе. Давить на нее он не смеет. И пока неясным оставался вопрос с его творческим отпуском. Но об отпуске стоит думать, если он переживет последствия жалобы Кристы Петерсон.

Слова «выходи за меня замуж» так и вертелись у него на языке, однако Габриель всякий раз удерживался и не произносил их. Предложение Джулии нужно делать не здесь и не в это время. Самым подходящим местом, конечно же, являлся старый яблоневый сад — их святилище. И потом, прежде чем просить руки Джулианны, правила этикета требовали, чтобы жених вначале переговорил с отцом невесты. Для Тома их решение пожениться не должно быть неожиданностью. Габриелю очень хотелось видеть Джулию своей женой, и что бы ни случилось в ближайшие месяцы, он осуществит свое желание.

Вечером Габриеля переполняли эмоции — плод его размышлений и того, что с ним была Джулия. Рядом с нею он всегда становился эмоциональным. Они только что вернулись из местного ресторана. Джулия собиралась пойти и смыть с лица макияж, однако Габриель взял ее за руку и молча повел к кровати.

Нежно поцеловав Джулию, он принялся ее раздевать. Его глаза сияли от желания и восхищения. Он не торопился, наслаждаясь ее плечами, руками и кожей. Джулия выгнула спину, и тогда он страстно зашептал обещания.

Габриель посадил ее на себя и широко раздвинул ей ноги. Восхищение в его взгляде перемешивалось с едва сдерживаемым желанием. Джулия немного подразнила его, качнув бедрами, потом закрыла глаза, чтобы не мешать ощущениям.

Через несколько минут Габриель поменял позу, и теперь Джулия оказалась на спине, а он встал на колени между ее ног. Когда он вошел в нее, Джулия вскрикнула.

Габриель замер.

— Что-то не так?

Джулианна что-то промычала, затем сказала:

— Просто ты меня удивил.

Она обняла его за спину, требуя продолжить начатое.

Габриелю нравилось, когда она сверху, и Джулия это знала. Он всегда глядел на нее с восхищением, ласкал ее тело, проводя по самым чувствительным точкам. Он неизменно делал комплименты ее сексуальности, поскольку даже сейчас, когда с начала их близости прошло два месяца, она все еще чувствовала некоторую неловкость. Джулию удивило, что он вдруг поменял позу и накрыл ее своим телом, а его губы оказались на ее шее. Они сегодня уже неоднократно наслаждались этой позой.

Несколько раз поцеловав Джулию, Габриель коснулся ее лица. Его глаза потемнели от отчаяния.

— Габриель, в чем дело?

Он закрыл глаза и замотал головой. Когда он снова открыл глаза, Джулия увидела незащищенность, страсть, надежду, желание и потребность. Она запрокинула голову, постанывая от наслаждения.

— Ты мне нужна, — прошептал он у самого ее горла, лихорадочно ускорив ритм своих движений. — Я не могу тебя потерять.

Ответ Джулии потонул в ее вздохах и возгласах. Она приближалась к оргазму.

— A-а… черт! — выругался Габриель.

Он кончил раньше ее. Он продолжал свои движения, отчаянно надеясь, что и у Джулии вот-вот наступит оргазм.

— Прости. Так получилось, — виновато пробормотал он, утыкаясь в ее тело.

— Все нормально. Мне было хорошо.

Джулия игриво взъерошила ему волосы, потом поцеловала.

— Я рада, что ты кончил.

С его губ сорвались самоуничижительные восклицания. Габриель лег рядом, попытавшись ласкать ее лоно, но она сдвинула колени.

— Тебе незачем это делать.

— Надо. Не упрямься, — возразил он, глядя на нее потемневшими от решимости глазами.

Джулия остановила его руку.

— Ты не потеряешь меня, даже если тебе не всегда удается дарить мне оргазм за оргазмом.

Лицо Габриеля напряглось.

— Мне стыдно.

— Такова жизнь. — Джулия поцеловала его в нос. — Я и не жду от тебя безупречности всегда и во всем, в постели и вне ее.

— Будь ты благословенна за такие слова. — Он принялся медленно ее целовать и вздохнул, когда Джулия устроилась в его руках. — Но это не значит, что я не должен стараться.

— Ну, если ты так настаиваешь, есть кое-что, и ты мог бы это сделать для меня…

Движения Габриеля были настолько быстрыми, что Джулия не знала, пугаться ей или смеяться. Но едва только он ее коснулся, смех стих.

* * *

Габриель лежал посередине кровати, на спине. Противомоскитная сетка была опущена. Джулия примостилась у него на груди, обнимая его за талию.

— Ты счастлива?

Его вопрос раздался в сумраке бунгало, освещенного лишь пламенем свечей. Его пальцы скользнули с макушки ее головы, повторяя изгиб ее шеи.

— Да, я счастлива. А ты?

— Я даже не думал, что могу быть так счастлив.

Джулия улыбнулась и поцеловала его в грудь.

— Многое изменилось после того, как мы вернулись из Италии, — сказал Габриель, а его пальцы продолжали путешествовать, теперь уже по ее плечу.

— У нас с тобой достаточно оснований для благодарности. Мы вновь нашли друг друга. У меня в перспективе Гарвард. Доктор Николь мне очень помогает. Я чувствую, что наконец-то начинаю по кускам собирать свою личность.

— Замечательно, — прошептал Габриель. — А ты в целом довольна тем, как мы занимаемся любовью?

Джулия подняла голову, увидев его встревоженные синие глаза.

— Конечно, — с тихим смехом ответила она. — Неужели ты не чувствуешь?

— Я чувствую, что удовлетворяю твое тело. Но ведь есть еще твой разум и твое сердце.

Видя его замешательство, Джулия пожалела, что смеялась.

— Сегодня произошел небольшой сбой. Но даже если бы проблема была серьезнее, мы бы с нею справились. А тебе нравится, как мы с тобой занимаемся любовью? — с некоторой робостью спросила она.

— Да. Очень нравится. Я чувствую, как наша связь меняется. Она становится глубже… Я просто хотел узнать, чувствуешь ли и ты то же самое.

— Иногда я думаю, мне это просто снится. Поверь мне, я счастлива. — Джулия поцеловала его и вновь положила голову ему на грудь.

— А как ты видишь свое будущее?

— Хочу стать профессором. Хочу быть с тобой. — Она говорила совсем тихо, но ее голос звучал на удивление уверенно.

Пальцы Габриеля начали мять простыню.

— И тебе не хотелось бы встретить хорошего мужчину, который смог бы подарить тебе детей?

— Как ты можешь спрашивать, счастлива ли я, и тут же меня отталкивать? — не дождавшись, ответила Джулия, осторожно коснулась его подбородка и заставила смотреть ей в глаза. — Отвечаю: я не хочу встретить хорошего мужчину, от которого смогу родить ребенка. Я хочу, чтобы ребенок был у нас с тобой.

Габриель недоверчиво поглядел на нее широко раскрытыми глазами.

— По правде говоря, я не знаю, достигнем ли мы такого уровня, когда безбоязненно сможем принять ребенка в свой дом. Но если это случится, я уверена: мы найдем малыша или малышку и это будет наш ребенок. Грейс и Ричард усыновили тебя. Мы можем сделать то же самое. — Ее лицо исказила гримаса. — Если только ты не решишь, что тебе этого не нужно. Или нужно, но не со мной, — сказала Джулия.

— Разумеется, это будет только с тобой. — В его голосе было столько же огня, сколько и в его глазах. — Я бы хотел… кое-что тебе обещать. Но давай на некоторое время отложим этот разговор. Не слишком надолго. Тебя это не тревожит? — Он коснулся бриллиантовой сережки в ее ухе.

Джулии не требовался переводчик, чтобы понять его жест.

— Нет, — ответила она.

— Не хочу, чтобы ты думала, будто мое промедление вызвано отсутствием чувств к тебе. — Теперь в голосе Габриеля ощущался страх.

— Я — твоя. Целиком. И я так рада, что на следующий год нам не придется расставаться. Мне мучительна сама мысль, что я могла бы тебя потерять.

Габриель кивнул, словно он все понял.

— А теперь, Джулия, настало время поклонения тебе.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Здравствуйте, мисс Митчелл, — произнесла высокая темноволосая женщина в строгом деловом костюме, которая быстрым шагом вошла в угловой кабинет, пожала Джулии руку и уселась за свой массивный письменный стол.

Мисс Сорайя Харанди была канадкой иранского происхождения, со светлой, без единой веснушки, кожей и каскадами иссиня-черных волос. У нее был широкий, полный рот и сверкающие темные глаза. Не сказать чтобы красавица, но женщина весьма эффектная. Джулия так и уставилась на нее.

Сорайя это заметила и усмехнулась.

Джулия тут же опустила глаза и принялась теребить ручку сумки.

— Я расскажу вам о том, чего вам ни в коем случае нельзя делать, когда вы окажетесь лицом к лицу с деканом. Что бы вы от него ни услышали, вам ни в коем случае нельзя отворачиваться. И его жесты тоже не должны вас смущать или пугать. Если вы отвернетесь, это будет свидетельствовать о вашей слабости и о том, что вы чувствуете за собой вину. — Сорайя улыбкой смягчила довольно резкий тон своего голоса. — Право — такая сфера, где психология столь же важна, как и прецедент. А теперь расскажите мне о том, что могло послужить основанием для письма декана.

Джулия сделала глубокий вдох и рассказала адвокату всю историю, начав со своих семнадцати лет и окончив злополучным письмом. Она умолчала лишь о некоторых подробностях.

Сорайя внимательно слушала, что-то занося в свой ноутбук и кивая рассказчице. Когда Джулия закончила говорить, адвокат некоторое время молчала.

— Впечатляющая история. Поскольку декан не раскрыл вам характер поданной жалобы, давайте пока не будем считать, что она связана с вашим другом. Хотя мы должны быть готовы, что события могут пойти и по такому сценарию. Развитие ваших отношений с профессором Эмерсоном происходило по обоюдному согласию?

— Конечно.

— А до этого у вас были сексуальные контакты с кем-либо из профессоров или преподавателей?

— Нет.

— Возможно ли, что он соблазнил вас для собственного развлечения?

— Разумеется, нет. Габриель меня любит.

Похоже, Сорайю удовлетворил ее ответ.

— Хорошо. То есть хорошо лично для вас, а вот для разбирательства поданной на вас жалобы это не слишком хорошо.

— Как вас понимать?

— Если ваши отношения развивались по обоюдному согласию, тогда администрация университета может принять дисциплинарные меры к вам обоим. Если же вы были жертвой, последствия коснутся только профессора Эмерсона.

— Я не жертва. Между нами возникли отношения, и мы дожидались конца семестра, чтобы позволить им развиваться.

— Это не так.

— Простите, почему не так? — удивилась Джулия.

— Согласно вашей истории, ваши любовные отношения с этим человеком начались где-то в конце октября. А конца семестра вы дожидались, чтобы войти с ним в сексуальный контакт. Но, согласно принятой в университете политике, препятствующей сближению студентов с преподавателями, вы нарушили правила. Кто знает о ваших отношениях?

— Его семья. Мой отец. Больше никто.

— А что вы скажете об аспирантке, обвинившей вашего друга в сексуальном домогательстве?

Джулия скрипнула зубами.

— Я не знаю, известно ли ей об этом. Но она меня ненавидит.

Сорайя постучала ручкой по подбородку.

— Если вас обвинят в нарушении упомянутых правил, чем еще, кроме рассказанной вами истории, вы могли бы доказать, что пока вы являлись аспиранткой профессора Эмерсона, у вас с ним не было сексуальных отношений?

— А почему вы думаете, что жалоба на меня обязательно касается Габриеля? В письме декана говорится о нарушении академического характера: таком, как, например, плагиат.

— Мне приходилось встречаться с деканом Арасом. Он не станет тратить свое драгоценное время на жалобы о плагиате.

— Боже мой, — прошептала Джулия, откидываясь на спинку кресла.

— Будем надеяться, что кто-то обвиняет вас в каком-нибудь незначительном прегрешении академического характера и что декан Арас просто проявил личный интерес к вашему делу. Однако чем вы смогли бы доказать, что не вступали в сексуальные отношения ради хороших оценок?

Джулия густо покраснела.

— У меня есть доказательство.

— Какое?

— До нашей поездки в Италию я была девственницей.

Сорайя смотрела на нее так, словно Джулия была неким таинственным существом; допустим, таким, как мужчина нормальной ориентации, понимающий разницу между обувью от Маноло Бланика и обувью от Кристиана Лабутена.

— А у вас есть результаты медицинского освидетельствования, подтверждающие, что вы были девственницей? Например, записи вашего гинеколога?

— Нет, — ответила Джулия и поежилась.

— Тогда об этом вообще не стоит упоминать. А кто-нибудь из университетской публики в течение семестра видел вас и Габриеля вместе?

— Насколько я знаю, нет. Правда, в конце сентября мы ходили в танцевальный клуб с ним и его сестрой.

Сорайя поджала губы.

— Нам совсем не выгодно раскрывать тот факт, что вы являетесь другом его семьи. Тут возможен конфликт интересов. А пойти в общественное место, где вас могли увидеть вместе, — это вообще опрометчивый поступок, мисс Митчелл. Но, честно говоря, основная вина ложится на вашего друга. Уж ему ли не знать таких вещей? Поскольку характер жалобы нам неизвестен, мы должны придерживаться такой стратегии: во время встречи стремиться собрать как можно больше информации и при этом не произнести ни одного лишнего слова. Этим мы выиграем время, чтобы подготовиться к дисциплинарным слушаниям, если они последуют. Будем надеяться, что до этого не дойдет. На встрече с деканом я буду говорить от вашего имени. Поскольку он не раскрыл характер жалобы, весьма вероятно, само дело высосано из пальца и университетская администрация об этом знает. Мы не станем подбрасывать дров в их погребальный костер. — Взглянув на подавленное лицо Джулии, Сорайя нахмурилась: — Вы должны ощущать уверенность. Вы должны верить, что жалоба состряпана на пустом месте и что вы не сделали ничего плохого. Мне уже приходилось иметь дело с исками к университету, и я добивалась впечатляющих успехов. Такой же успех ждет меня и в вашем деле.

Слова Сорайи немного успокоили Джулию, но даже небольшое успокоение было лучше, чем никакого.

— За оставшиеся дни я хотела бы получить от вас список всех, кто мог бы подать на вас жалобу, с указанием возможных причин. Мне нужна очень подробная характеристика всех ваших конфликтных ситуаций с мисс Петерсон. Я попрошу одного из моих помощников провести небольшое расследование. В университете у меня есть, так сказать, доверенное лицо. Я с ним свяжусь и тоже попробую что-нибудь узнать. До тех пор, пока конфликт не будет урегулирован, вам с профессором Эмерсоном нужно вести себя поосторожнее. Никаких совместных появлений в публичных местах. И прошу вас не рассказывать ему то, о чем мы с вами говорили. Если жалоба касается неформальных отношений, у него будет свой адвокат, который позаботится о защите его интересов. Мне не хочется, чтобы из-за ваших интимных разговоров в постели пострадала защита, которую я буду строить для вас.

Глаза Джулии на мгновение вспыхнули.

— Габриель значит для меня гораздо больше, чем просто приятель. Если я в опасности, значит и он тоже. Наши отношения сложились по обоюдному согласию, и я не хочу, чтобы, защищая меня, он причинил вред себе. Любое обвинение в равной мере относится к нам обоим.

Сорайя с любопытством смотрела на Джулию.

— Вы уверены, что он занимает такую же позицию? Вы сообщили моему секретарю, что интересы Габриеля будет представлять Джон Грин. Если вы решили, как говорится, выступать единым фронтом, почему он не взялся защищать вас обоих?

Джулия открыла рот, но не смогла придумать ответ.

Сорайя сочувственно ей улыбнулась:

— Послушайте, вы не первая аспирантка, оказавшаяся в подобной ситуации. Я представляю, насколько вы сейчас расстроены и сбиты с толку. Но вы должны понимать: если жалобы против вас и вашего приятеля получат ход, не исключено, что он пожертвует вами ради защиты своей карьеры. Вам следует подготовиться на случай, если он решит бросить вас на съедение волкам.

— Габриель никогда такого не сделает. Он меня любит. Мы с ним говорили, что эту проблему будем решать вместе. И другие — тоже.

Сорайя снисходительно поглядела на нее:

— Любовь легко убить, особенно безработицей. Но не будем забегать вперед… Кстати, Габриель прислал мне предварительный гонорар, который я ему верну. Думаю, для меня лучше всего защищать вас pro bono.[14]

Джулия смущенно кивнула. Она и забыла, что услуги адвоката стоят денег.

— Я вам заплачу, но… не сразу. Мне понадобится некоторое время.

— Когда адвокат берется вести дело на общественных началах, он делает это не ради выгоды в дальнейшем. Я не вижу особой выгоды брать с вас деньги. Вам они понадобятся на учебники и на переезд в Массачусетс. — Улыбка Сорайи стала более жесткой. — Я не сторонница «сексуальной инквизиции», проводимой университетом. Поэтому все, чем я могу сбить спесь с декана Араса или унизить его, послужит во благо. Поверьте, представлять ваши интересы — одно из немногих удовольствий, выпадающих мне за последнее время. Фактически это я должна была бы приплатить вам за такую привилегию.

* * *

Вечером того же дня Джулия лежала, свернувшись калачиком, в кровати Габриеля и пыталась заснуть. Габриель сидел в кабинете, сердито вникая во все хитросплетения университетской политики по отношению к аспирантам. Он доискивался возможной причины, заставившей декана обратить внимание на Джулию.

Габриель делал все это для нее. Из-за нее могла пострадать его карьера. Возможно, теперь ей не видать Гарварда. Не выдержав напора этих мыслей, Джулия заплакала. Ей было тяжело сопротивляться непомерному давлению обстоятельств. И самым скверным было не знать, каков характер опасности.

Джулия вытерла слезы, приказав себе быть сильной. В это время в спальню зашел Габриель, чтобы взглянуть на нее. Увидев ее заплаканное лицо, он лег рядом.

— Дорогая, не плачь. Прошу тебя, не плачь. — Он помолчал. — Если бы я знал, что ты так расстроена, я бы не засиживался в кабинете. Мы ведь наняли лучшего адвоката. Мы дадим этой жалобе бой. Весьма вероятно, произошло обычное недоразумение и в пятницу вечером все кончится.

— А если жалоба касается нас обоих?

— Тогда мы вместе будет с нею разбираться, — стиснув зубы, пообещал Габриель.

— Ты забыл про вторую жалобу — о сексуальном домогательстве?

— Не волнуйся из-за нее. Лучше думай о своей диссертации и учебе. Я сам о себе позабочусь и никому не позволю делать тебе больно. Обещаю.

Габриель перевернул Джулию на спину и начал целовать ее лицо.

— Я боюсь, — прошептала Джулия.

Он гладил ей волосы, потом поцеловал в нос.

— Знаю. Но что бы ни случилось, я не позволю, чтобы тебе помешали поступить в Гарвард. Все будет отлично… Скажи, что я могу для тебя сделать? — с горечью глядя на нее, спрашивал Габриель. — Я не знаю, как и чем тебя утешить.

— Поцелуй меня.

Габриель поцеловал ее в губы. Это был робкий поцелуй мальчишки, не знающего, как соседская девочка отнесется к его действиям. Ей сейчас была нужна совсем не робость.

Джулия ответила тем, что стала наматывать на свои пальцы волосы Габриеля, а потом притянула его к себе, неистово целуя и заманивая его язык в свой рот.

Габриель тоже поцеловал ее, но сдержанно, после чего коснулся ее лба своим.

— Я не могу, — сказал он.

— Ну пожалуйста. — Джулия потянулась к нему, водя руками по широким плечам и мышцам спины, настойчиво притягивая его к себе.

— Я не могу заниматься с тобой любовью, когда ты грустна. У меня возникает ощущение, будто я делаю тебе больно.

— Но я нуждаюсь в тебе.

— А может, я лучше приготовлю тебе горячую ванну или сделаю еще что-нибудь?

— Занимаясь с тобой любовью, я чувствую себя счастливой. И понимаю, как сильно ты меня любишь. Прошу тебя, мне очень нужно почувствовать, что ты меня хочешь.

Его брови соединились в одну линию.

— Джулия, я конечно же тебя хочу. Но я не могу воспользоваться твоим состоянием.

Джулия была не из тех женщин, кто требует многого, а требовала она почти всегда что-то хорошее. И почти всегда это было хорошо и для Габриеля.

Он это знал. Ему было тяжело отказывать ей, глядя в эти большие грустные карие глаза. Однако следы, оставленные ее слезами, притушили его либидо. Он предпочел бы просто крепко ее обнять и успокоить одним своим присутствием.

Но лицо Джулии говорило ему, что она нуждается в нем, в их близости, в соединении души и тела. Пока Габриель гладил ей волосы, решая, что делать, он кое-что понял и в себе. На что бы ни намекал ему психотерапевт, у него не было сексуальной зависимости. Вопреки словам Скотта, Габриель не был ненасытным охотником за наслаждениями, испытывающим такой сексуальный голод, что мог бы уложить в постель каждую мало-мальски привлекательную женщину.

Джулианна изменила его. Он любил ее. И даже если она умоляла его, он не мог возбудиться, видя, что она страдает.

Она продолжала смотреть на него. Ее пальцы двигались вверх и вниз по его обнаженной спине. Габриель решил частично удовлетворить ее желание, гладя и лаская ее, чтобы вызвать приятные чувства и ощущения. Возможно, этого будет достаточно. Он целовал Джулию, замедляя скорость своих движений и превращая их в нежное разглядывание ее тела. Она теребила ему волосы, удерживая возле себя и слегка царапая голову. Даже охваченная страданием, даже жаждущая близости, она оставалась доброй.

Габриель нежно поцеловал ее в шею, потом в ухо и прошептал слова о том, как сильно она его изменила и насколько счастливее он стал теперь, когда Джулия ему принадлежит.

Целуя Джулию, Габриель игриво коснулся ямочки у основания ее шеи, Джулия стала громко вздыхать. Он осторожно потрогал зубами ее ключицы, осторожно сдвинул тонкую лямку топика, чтобы припасть поцелуями к ее белоснежному плечу.

Джулия была уже готова и вовсе сорвать топик, обнажив грудь, но Габриель ее остановил.

— Терпение, — прошептал он.

Он переплел их пальцы и поцеловал тыльную сторону ее ладони. Он разогнул ее руку так, чтобы коснуться ртом внутренней стороны локтя. Там Габриель задержался и подождал, пока Джулия не начнет стонать. Он целовал каждый дюйм ее кожи, проводя сильными руками по бархатной поверхности и пытаясь получать подсказки от жарких волн, что пробегали по ее телу, и звуков, срывавшихся с ее губ.

Теперь, когда ее слезы прекратились и она попросила его продолжать, Габриель раздел Джулию, разделся сам и встал на колени между ее ног.

Вскоре она дрожала и выкрикивала его имя. Сам по себе это был момент, которого Габриель жаждал сильнее всего, даже сильнее собственного оргазма, — звук его имени, срывающийся с ее губ вместе со стонами удовлетворения. Когда они только начали заниматься любовью, она была такой застенчивой. Всякий раз, когда она экстатическим шепотом, с придыханием, произносила «Габриель», его окутывало волной драгоценного тепла.

«Вот это и есть любовь, — думал Габриель. — Полностью обнажиться перед своей любимой и, приближаясь к оргазму, без стеснения произносить ее имя».

Достигнув оргазма, он отвечал ей тем же, говоря, что любит ее. В его разуме и ощущениях секс, любовь и Джулианна слились воедино. Святая троица.

Им обоим нужно было отдышаться. Габриель крепко обнимал Джулию, улыбаясь себе. Он гордился Джулией. Он был счастлив, что теперь она не стыдится во весь голос говорить о своих желаниях, даже когда ей самой грустно. Габриель нежно целовал ее и был благодарен улыбке, появившейся на ее лице.

— Спасибо, — прошептала она.

— И тебе спасибо, Джулианна, за то, что учишь меня любить.

* * *

В среду, придя на факультет, Пол был шокирован увиденным.

Возле почтовых ящиков стояла Джулия. Ее лицо побледнело и потускнело, а под глазами появились темные круги. Пол направился к ней. Увидев его, Джулия подняла голову и слабо улыбнулась. От ее улыбки ему стало грустно и больно.

Пол хотел узнать, в чем дело, но ему помешала Криста Петерсон. Она вошла, небрежно помахивая большой сумкой от Майкла Корса, висевшей у нее на руке. Чувствовалось, Криста хорошо отдохнула. Ее глаза сияли. Она была одета в красное, но не в вишнево-красное и не в кроваво-красное. Это был алый цвет — цвет победы и власти.

Увидев Пола и Джулию вместе, Криста тихонько засмеялась.

Темные глаза Пола смотрели то на Джулию, то на Кристу. Джулия нагнула голову, проверяя содержимое своего почтового ящика.

— Что случилось? — шепотом спросил Пол.

— Ничего. По-моему, простуда все-таки меня одолела.

Пол покачал головой. Ему хотелось мягко, по-дружески расспросить Джулию, но тут появился профессор Мартин. При виде завкафедрой Джулия схватила сумку и пальто, намереваясь поскорее добраться до двери.

— Может, пойдем и выпьем кофе? — предложил Пол, останавливая Джулию. — Я как раз собирался заглянуть в «Старбакс».

— Я очень устала, — покачала головой Джулия. — Думаю, мне пора домой.

Взгляд Пола скользнул по ее обнаженной шее, где уже не было той страшной отметины, потом снова вернулся к ее лицу.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Нет, Пол, спасибо. Со мной все в порядке.

Он кивнул. Джулия повернулась, чтобы уйти. Пол двинулся за ней.

— Пожалуй, и я пойду не в кофейню, а домой. Если хочешь, провожу тебя.

Джулия закусила губу, но кивнула. Они вместе вышли на пронзительно холодный февральский воздух. Зябко ежась, Джулия закутала шею шарфом с эмблемой колледжа Святой Магдалины.

— У тебя оксфордский шарф, — заметил Пол.

— Да.

— В Оксфорде купила?

— Нет. Подарили.

«Оэун, — подумал Пол. — Значит, парень не такой уж непроходимый болван, раз учился в Оксфорде. С другой стороны, Эмерсон тоже учился в Оксфорде…»

— А мне очень нравится шапочка с эмблемой «Филлиз», которую ты мне подарила. Хотя я фанат «Ред сокс», я ношу ее с гордостью. Правда, только не в Вермонте. Если бы отец увидел меня в такой шапочке на ферме, то тут же кинул бы твой подарок в камин. — Джулия невольно улыбнулась. Пол тоже улыбнулся. — И давно ты болеешь?

— Да… несколько дней, — пожала плечами Джулия, которой стало неуютно от его расспросов.

— А к врачу ходила?

— Это всего лишь простуда. Врачи не умеют справляться с простудой.

Они шли мимо Королевского музея Онтарио. Пол украдкой поглядывал на Джулию. Между ними и хрустальным чудовищем, называемым северной стеной музея, кружились снежинки.

— Никак Криста тебя опять достала? Когда она вошла, ты даже в лице изменилась. Я видел.

Джулия не ответила. Провалившись по колено в снег, она едва не упала. Пол вовремя протянул свою ручищу и уберег ее от падения.

— Осторожнее. Иногда под снегом бывает голый лед.

Джулия поблагодарила его и, когда он убрал руку, пошла чуть медленнее.

— Если вдруг снова поскользнешься, хватайся за меня. Я не падаю. Никогда.

Джулия искоса посмотрела на него. Взгляд был совсем невинным, но Пол покраснел. Она еще не видела, чтобы регбисты краснели.

Ходят слухи, что такое вообще невозможно.

— Я хотел сказать, что я слишком тяжелый. Если ты за меня схватишься, я устою на ногах и не упаду.

— Не такой уж ты тяжелый, — покачав головой, сказала Джулия.

Пол молча улыбнулся, приняв комплимент.

— Криста наговорила тебе грубостей?

Джулия смотрела на заснеженный тротуар.

— Я сейчас вплотную занимаюсь диссертацией и засиживаюсь допоздна. Профессор Пиктон очень требовательна. На прошлой неделе она забраковала несколько страниц моего перевода «Чистилища». Приходится переделывать, а это отнимает уйму времени.

— Я мог бы тебе помочь. Пришли мне по электронной почте свои переводы, прежде чем показывать их ей. Я проверю.

— Спасибо, но у тебя и своей работы хватает. Не надо тратить время на мои проблемы.

Пол остановился и осторожно взял ее за руку:

— Для тебя у меня найдется время. Ты ведь пишешь на тему любви и похоти. А я пишу о наслаждениях. Среди наших переводов наверняка есть общие куски. Для меня это было бы хорошей практикой.

— Я уже не пишу на тему любви и похоти. Профессор Пиктон заставила меня поменять тему. Теперь я занимаюсь сравнением романтической любви и дружбы между Вергилием и Данте.

— Все равно часть стихов могут оказаться у нас общими, — пожал плечами он.

— Можно было бы сравнивать переводы, если бы мы переводили одинаковые отрывки. Я не хочу нагружать тебя делами, не имеющими никакого отношения к твоей теме, — сказала Джулия. В ее голосе звучала настороженность.

— И все-таки пришли мне то, что уже сделала, и напиши, к какому сроку тебе это надо. Я просмотрю. Время найдется.

— Спасибо.

Теперь Полу показалось, что Джулия обрадовалась.

Он освободил ее руку, и они пошли дальше.

— А ты знаешь, что завкафедрой итальянского языка и литературы разослал электронное письмо с сообщением о твоем поступлении в Гарвард? Он пишет, что тебе назначена очень приличная стипендия.

— Впервые слышу, — искренне удивилась Джулия, округляя глаза. — Я ничего не знала и никакого его письма не получала.

— Странно. Все получили. Эмерсон велел мне распечатать это письмо и прикрепить на доску объявлений рядом с его кабинетом. Потом он потребовал, чтобы я взял ярко-желтый маркер и пометил все важные места в письме. Сумму стипендии тоже. Пока ты ходила на его семинары, Эмерсон только и знал, что грубил тебе, а теперь, получается, твое приглашение в Гарвард он приписывает себе. Придурок.

Джулия наморщила лоб, но промолчала.

— Что? — спросил Пол.

— Ничего, — ответила она, но под его внимательным взглядом слегка покраснела.

— Джулия, плюнь ты на него. О чем ты сейчас думала?

— Ты ведь постоянно бываешь на факультете. Может, ты заметил, что Криста стала там появляться чаще, чем прежде? Кстати, она не попадалась тебе возле кабинета профессора Эмерсона?

— Слава богу, нет. Сдается мне, она переключилась на кого-то другого. А со мной она вообще ни о чем таком говорить не станет. Я жду, когда мне представится случай отругать ее за все ее выверты. — Пол подмигнул и по-братски похлопал Джулию по плечу. — Пусть лучше не злит меня. Иначе я кое-что порасскажу о ней.

* * *

Встреча с деканом была назначена на утро пятницы. В четверг Джулия встретилась со своим психотерапевтом и конечно же затронула эту тему.

Почувствовав, насколько Джулии важно обсудить происходящее в ее жизни, доктор Николь не стала проводить с нею запланированный сеанс, а внимательно выслушала свою пациентку.

— Стресс может очень разрушительно действовать на наше здоровье, и потому надо уметь с ним эффективно справляться. Одним предпочтительнее говорить о своих проблемах, другим — думать о них. Вам в прошлом уже приходилось преодолевать стресс? Как вы это делали?

— Молча носила в себе, — ответила Джулия, теребя пальцы.

— А вы можете поделиться своими проблемами с вашим другом?

— Могу. Но я не хочу его расстраивать. Он и так беспокоится за меня.

Николь понимающе кивала.

— Когда заботишься о другом, возникает вполне естественное желание оградить близкого вам человека от боли и страданий. В ряде случаев это самый верный и правильный подход. Но порою вы рискуете взвалить на себя слишком тяжелый груз стресса и ответственности. Вы сознаете, чем это чревато?

— Мне не нравится, когда Габриель что-то утаивает от меня. Я чувствую себя маленьким ребенком. Я скорее предпочла бы узнать самую неприятную правду, чем оставаться в неведении.

— Возможно, Габриель испытывает схожие чувства. Ему тоже не нравится, когда вы что-то от него утаиваете. Вы говорили с ним на эту тему?

— Пыталась. Я сказала, что хочу, чтобы у нас все было поровну и не было секретов друг от друга.

— Так. И какова его реакция?

— Ему либо хочется окружить меня заботой, либо он начинает беспокоиться, что, если я узнаю о какой-то проблеме, меня это расстроит.

— И какие чувства у вас это вызывает?

Джулия руками помогала себе найти нужные слова.

— Я не хочу брать от него деньги. У меня появляется ощущение, что я бедна, зависима и… беспомощна.

— А почему вы это чувствуете?

— Он и так на меня потратил уйму денег, а я не в состоянии ему отплатить.

— То есть для вас важно, чтобы в ваших отношениях все было на равных?

— Да.

— Отношений, которые абсолютно во всем строились бы на равных, не бывает, — добродушно улыбнулась Николь. — Когда некоторые пары стараются все разделить пополам, то вдруг с удивлением обнаруживают, что у них не партнерство, а сплошной бухгалтерский учет. Однако стремление к партнерским отношениям, где каждый имеет одинаковую ценность и где груз тягот и обязательств распределяется поровну… это здоровая тенденция. Иными словами, если Габриель зарабатывает больше вас, в этом нет ничего плохого. Но ему необходимо понять, что вы хотите вносить свой вклад в ваши отношения. Если не деньгами, то какими-то иными способами. Однако они заслуживают такого же уважения, как и деньги. Вам это понятно?

— Мне нравится такая идея. Очень нравится.

— А что касается желания каждого из вас защитить другого… — Доктор Николь улыбнулась. — Вы могли бы привести аргумент чисто биологического характера, почему мужчинам необходимо защищать своих женщин и детей. Причины бывают разными, но факт остается фактом. Мужчины склонны искать подтверждение собственной значимости в поступках и достижениях. Если вы откажете Габриелю в праве что-то делать для вас, он почувствует себя бесполезным и ненужным. Ему хочется знать, что он в состоянии позаботиться о вас и защитить, и это совсем неплохо. У партнеров и должно возникать желание защищать друг друга. Но как и у любой точки зрения, у нее есть своя середина и свои крайности. Вам и вашему другу нужно стремиться к середине. В каких-то сторонах вашей жизни позвольте ему заботиться о вас, но в других проявляйте независимость. И убедите его в том, что вам тоже необходимо о нем заботиться.

Джулия кивала. Ей понравилась высказанная психотерапевтом идея умеренности. Джулии хотелось заботиться о Габриеле, ей хотелось, чтобы он заботился о ней, и она вовсе не желала быть обузой. Не желала, чтобы Габриель воспринимал ее как несчастную и сломленную женщину. Но одно дело — слушать идеи, и совсем другое — применять их на практике.

— У некоторых мужчин есть то, что я называю «рыцарским синдромом». Им кажется, будто их женщины абсолютно беспомощны и потому требуют защиты везде и во всем. Поначалу такое отношение будоражит женщин — и они находят его романтическим, но постепенно реальность берет свое, и рыцарство начинает восприниматься как мелочная и душная опека. Когда один партнер только и делает, что защищает другого, а другой лишь принимает эту защиту, такие отношения здоровыми не назовешь. Разумеется, у некоторых женщин есть свой эквивалент «рыцарского синдрома» — «привязанность к раненому утенку». Такие женщины выискивают себе мужчин из категории «плохих мальчиков», разного рода страдальцев, побитых жизнью, и пытаются их выходить. Но разговор о подобных женщинах мы отложим на другой раз. Если говорить об экстремальных ситуациях — ради защиты своей женщины мужчина-рыцарь отважится на любые безрассудные и опрометчивые поступки. Например, вскочит на коня и ринется в бой или заглушит в себе инстинкт самосохранения и вступит в неравное сражение с превосходящими силами противника, хотя разумнее было бы спастись бегством. Впрочем, береженого Бог бережет. — Доктор Николь негромко рассмеялась. — Вы видели фильм «Триста спартанцев»?

Джулия покачала головой.

— Это фильм о битве при Фермопилах, когда триста спартанцев сдерживали натиск армии персов. Триста спартанских воинов против двухсотпятидесятитысячной армии. Естественно, все они погибли. Об этом написано у Геродота.

Джулия с заметным интересом смотрела на доктора Николь. Многие ли психотерапевты могут цитировать Геродота?

— Спартанский царь Леонид — это пример крайности. Можно, конечно, возразить и сказать, что его последняя битва была обусловлена политическими соображениями, а вовсе не рыцарством. Я хочу подчеркнуть следующую мысль: иногда мужчина-рыцарь, защищая свою женщину, способен причинить ей больший вред, чем какие-то внешние обстоятельства, которые ей угрожают. Утверждают, будто спартанские женщины, провожая на войну своих мужей и сыновей, напутствовали их словами: «Со щитом иль на щите». Если бы вы оказались в подобной ситуации, думаю, вы бы предпочли, чтобы Габриель вернулся к вам, а не погиб, доблестно сражаясь против полчищ персов.

Джулия кивнула, полностью соглашаясь с психотерапевтом.

— Возможно, вам стоит поговорить с Габриелем обо всем этом. О том, что вы чувствуете, когда он рискует, защищая вас. О необходимости вам самой нести свою долю ответственности и противостоять натиску внешнего мира. Скажите ему, почему вы хотите чувствовать себя равноправным партнером, а не ребенком или беспомощной дамочкой. — Помолчав, доктор Николь добавила: — Возможно, Габриель захочет прийти к нам на совместный сеанс, несмотря на то что индивидуальные сеансы он посещать перестал.

— Простите, что вы сказали? — спросила Джулия, сомневаясь, правильно ли поняла слова доктора Николь.

Психотерапевт улыбнулась:

— Я говорила, что вам стоит рассказать Габриелю о том, какие чувства вызывает у вас его защита.

— Нет, не это. Я имею в виду вашу последнюю фразу. Вы сказали, что Габриель больше не ходит на сеансы?

Николь замерла.

— Конечно, это очень непрофессионально с моей стороны. Я не имела права говорить вам о другом клиенте и о его докторе.

— Когда Габриель перестал ходить к Уинстону?

— Точно сказать не могу. — Доктор Николь заерзала на стуле. — А сейчас давайте поговорим о том, как вам преодолеть стресс накануне вашей завтрашней встречи…

* * *

Декан факультета подготовки магистров обожал формальности, обставленные с определенным изяществом, поэтому встречи он всегда проводил в просторной, обшитой деревянными панелями комнате для совещаний, которая соседствовала с его кабинетом на Сент-Джордж-стрит. Справа от него расположился профессор Джереми Мартин, заведующий кафедрой итальянского языка и литературы. Мартин сидел на стуле с большой высокой спинкой, отдаленно напоминавшем средневековые стулья. Декан и профессор расположились за внушительным столом из темного дерева, который тянулся почти во всю ширину комнаты.

Перед столом поставили два складных, весьма неудобных стула. На них сидели Сорайя и ее подзащитная, дожидаясь начала встречи.

— Представим собравшихся, — возвестил декан, и его баритон разнесся по всему пространству комнаты.

— Мисс Джулианна Митчелл.

Джулия молча кивнула.

— С кем вы пришли?

Его холодные, бледно-голубые глаза бесстрастно смотрели на темноволосую женщину, сидевшую слева от Джулии, но он конечно же узнал ее.

— Меня зовут Сорайя Харанди. Я буду представлять интересы мисс Митчелл.

— А что, есть причина, заставившая мисс Митчелл прийти на неофициальную встречу в сопровождении адвоката?

— Замечу, доктор Арас, что моя клиентка просто последовала вашим распоряжениям. В письме вы известили ее, что она может прийти с адвокатом. — Голос Сорайи был обманчиво учтив.

Дэвид подавил сильное желание рявкнуть на нее, ибо не любил, когда из него делали дурака.

— Познакомьтесь. Это профессор Мартин, — сказал он, кивнув в сторону Джереми.

Джулия пригляделась к заведующему кафедрой. Она знала: после этой встречи профессору Мартину предстояла встреча с Габриелем по поводу жалобы Кристы о сексуальном домогательстве. Джулия изо всех сил старалась прочитать на лице Мартина хоть какую-то подсказку, но безуспешно. Выражение лица профессора было намеренно нейтральным, по крайней мере по отношению к ней.

Декан откашлялся и начал говорить:

— Мисс Митчелл, к нам поступила очень серьезная жалоба на вас. Сегодняшний разговор, на который мы вас пригласили, преследует исключительно информационные цели, поскольку мы только начинаем наше расследование. Мы зададим вам ряд вопросов, после чего у вас будет возможность задать вопросы нам. Надеюсь, что где-то через полчаса наша встреча закончится.

Джулия медленно вдохнула, глядя на декана и ожидая его вопросов.

— Состоите ли вы в романтических отношениях с профессором Габриелем Эмерсоном?

Глаза Джулии буквально вылезли из орбит, а рот раскрылся. Вместо нее заговорила Сорайя:

— Моя клиентка не будет отвечать ни на один вопрос, пока ей не раскроют содержание жалобы. Учитывая принятую в университете политику, письмо, адресованное мисс Митчелл, было составлено в туманных выражениях. Однако ваш вопрос туманным никак не назовешь. Итак, в чем обвиняют мою клиентку, какими доказательствами подкреплена поданная на нее жалоба и кто является подателем жалобы?

Дэвид постучал пальцем по стеклянному графину, заставив танцевать ломтики лимона, что плавали в воде.

— Подобные встречи подчиняются определенным правилам. Будучи деканом, вопросы здесь задаю я.

— Доктор Арас… — Интонация голоса Сорайи стала почти снисходительной. — Мы оба знаем, что политика университета и проводимые им процедуры подчиняются принципам естественного права. Моя клиентка заслуживает право знать содержание поданной на нее жалобы, а также природу и объем доказательств, собранных против нее, если такие доказательства существуют. И конечно же, она имеет право знать имя подателя жалобы. Все это должно быть ей известно прежде, чем она начнет отвечать на какие-либо вопросы. В противном случае мы имеем факт неправомерного разбирательства, и у меня не останется иного выбора, как подать на это жалобу. Незамедлительно.

— Я вынужден согласиться с мисс Харанди, — негромко произнес профессор Мартин.

Краешком глаза Дэвид раздраженно посмотрел на него.

— Отлично. К нам поступило заявление на вашу клиентку о поведении, несовместимом с положением аспирантки. В заявлении утверждается, что она вступила в сексуальные отношения с одним из своих профессоров с целью обеспечить себе определенные преимущества в учебе.

Глаза Джулии стали большими и круглыми.

Сорайя громко рассмеялась:

— Это фарс. Моя клиентка — исключительно талантливая аспирантка. Ей предложили досрочное поступление в Гарвард, о чем вам хорошо известно. — Она кивнула в сторону профессора Мартина. — Так что моей клиентке незачем добиваться успехов известным женским способом.

— Мисс Харанди, поданная жалоба не является беспрецедентной в стенах нашего университета. Следуя университетской политике, мы серьезно подходим к рассмотрению всех жалоб.

— В таком случае почему жалоба не рассматривается как сексуальное домогательство? Если одно лицо предлагает другому лицу сексуальный контакт в обмен на какие-то выгоды, разве подобная сделка не считается сексуальным домогательством?

— Мы проведем расследование и в этом направлении, — резко ответил Дэвид.

— Замечательно. Просто замечательно, — усмехнулась Сорайя. — И о каких же преимуществах упоминается в поданной жалобе?

— Высокая оценка за участие в семинарах, которые проводил данный профессор. Финансовая поддержка в форме гранта и обещание, что научным руководителем мисс Митчелл станет одна известная и уважаемая в научных кругах особа, которая в силу возраста уже не преподает в нашем университете.

Сорайя махнула рукой. Она почти зевала от скуки.

— Я еще раз обращаю ваше внимание на тот факт, что успехи моей клиентки в учебе говорят сами за себя. А теперь, пожалуйста, скажите, кто же этот несчастный профессор?

— Габриель Эмерсон, — ответил Дэвид, в упор глядя на Джулию.

Сорайя улыбнулась во весь рот:

— Податель жалобы обладает необузданным воображением. Этому человеку необходимо попробовать себя в литературе. Уж не профессор ли Эмерсон и подал эту жалобу?

Джулия в ужасе затаила дыхание, ожидая ответа Дэвида.

— Нет, это не он, — сухо ответил декан, постукивая концом ручки по разложенным перед ним бумагам.

— В таком случае какие заявления он сделал, когда вы с ним говорили?

— Мы намерены побеседовать с профессором Эмерсоном после того, как соберем более обширные сведения. Согласно нашему протоколу, сотрудники факультета, имена которых упомянуты в жалобе, опрашиваются не первыми, а последними, — сказал профессор Мартин. Это были его первые слова за все время. Он говорил твердо, но спокойно.

Сорайя сурово поглядела на Мартина:

— Значит, сообразно университетской иерархии, первый удар получают аспирантки? И только потом наступает очередь профессора, чьи показания могли бы снять с нее все обвинения? Я просто шокирована тем, что вы вызвали мою клиентку сюда, даже из вежливости не попытавшись поговорить с другим человеком, имя которого тоже упоминается в жалобе. А ведь было бы достаточно двух телефонных звонков, и эта жалоба лопнула бы как мыльный пузырь. Это позор.

Дэвид начал было возражать, но Сорайя снова его прервала:

— И перед тем как закончить эту встречу, ответьте, кто податель жалобы?

— Полагаю, мисс Митчелл это имя знакомо. Жалобу подала Криста Петерсон.

Сорайя восприняла новость бесстрастно, зато глаза Джулии вспыхнули и метнулись в сторону профессора Мартина. Всего одно быстрое движение, но он заметил и, сведя брови, тоже посмотрел на нее.

Джулия покраснела и опустила глаза.

Дэвид держал в руке две бумаги.

— Наше предварительное расследование выявило, что профессор Эмерсон на своем выпускном семинаре удостоил мисс Митчелл очень высокой оценки. Вскоре после того, как мисс Митчелл начала занятия в аспирантуре, на ее имя поступил грант от некоего фонда М. П. Эмерсона — таинственной, недавно появившийся американской организации. Профессор Мартин передал мне личное дело мисс Митчелл, откуда я узнал, что в прошлом семестре профессор Эмерсон имел беседу с Кэтрин Пиктон и попросил ее стать вместо него научным руководителем диссертации мисс Митчелл. — Он передал Сорайе папку. — Как видите, мисс Харанди, здесь содержатся дополнительные свидетельства, представленные мисс Петерсон. Фотографии и вырезки из флорентийской газеты. На газетных снимках мисс Митчелл и профессор Эмерсон запечатлены вместе на торжестве в Италии. Газета цитирует слова профессора Эмерсона, назвавшего мисс Митчелл своей невестой. А вот сделанное под присягой заявление работника одного из местных клубов. Он утверждает, что располагает записями с камер видеонаблюдения, где зафиксировано личное общение мисс Митчелл и профессора Эмерсона в клубе, когда она еще была аспиранткой профессора. Характер их общения весьма интимный, выходящий далеко за рамки профессиональных отношений. — Для большего драматического эффекта декан сделал паузу. — Материалы, представленные подательницей жалобы, возможно, свидетельствуют не об одном, а о нескольких нарушениях. Поэтому нам очень хочется услышать версию этой же истории из уст мисс Митчелл. Я еще раз спрашиваю вас, мисс Митчелл, все перечисленные блага вы получили от вашего профессора как результат ваших личных отношений с ним?

— Доктор Арас, я удивлена, что человека вашего положения можно убедить в правдивости жалобы, которая не только сомнительна сама по себе, но еще и подкрепляется в высшей степени сомнительными аргументами. Вырезки из какого-то итальянского таблоида — это что, серьезные доказательства? А видеозаписи, подлинность которых невозможно проверить? В этом деле нет неопровержимых доказательств. Ни одного.

Горячность, свойственная декану, все-таки взяла над ним верх.

— Нечего сомневаться в моей компетентности, мисс Харанди. Я работаю в системе высшего образования с тех самых пор, когда вы еще ходили в детский сад.

Сорайя удивленно подняла брови, затем картинно закрыла папку и бросила на стол.

— Какой личный интерес преследовала подательница жалобы, делая столь сомнительные утверждения?

Дэвид метнул в нее сердитый взгляд.

Сорайя посмотрела на заведующего кафедрой, затем вновь повернулась к декану:

— Возможно, истинной целью подательницы жалобы является профессор Эмерсон. Почему у меня вдруг сложилось впечатление, что моя клиентка — это, так сказать, сопутствующие потери?

— Все прочие вопросы находятся вне вашей компетенции, мисс Харанди, — произнес декан, у которого начал дергаться подбородок. — Даже если бы мы в деканате и предпочли оставить без внимания информацию, подкрепляющую жалобу, мы не имеем права этого делать. Газетная статья доказывает, что мисс Митчелл и профессор Эмерсон находились в романтических отношениях всего через несколько дней после окончания семестра. Несложно представить, что между ними уже существовали недопустимые отношения.

— Я не могу поверить, что вы вызвали мою клиентку ради выслушивания этих чудовищных обвинений. Подательница жалобы, определенно, человек с неустойчивой психикой, которая живет в мире собственных фантазий. Если у нее есть какие-то претензии к профессору Эмерсону, она должна подавать жалобу на него, а не на мою клиентку. Учитывая все то, что я здесь сегодня видела и слышала, я посоветую своей клиентке воспользоваться ее законным правом и подать встречную жалобу на мисс Петерсон с обвинением в мошенничестве и клеветнических измышлениях. Такие оскорбления нельзя оставлять безнаказанными.

Декан шумно откашлялся.

— Если ваша позиция такова, что отношения между мисс Митчелл и профессором Эмерсоном существуют по их обоюдному согласию, я охотно приму это к сведению, и шарада будет разгадана. И когда же эти обоюдные отношения начались?

— Единственная шарада — это та, что создается усилиями вашего деканата. Делая вид, что вы расследуете нарушения академического характера, вы занимаетесь тем, что иначе как сладострастным сексуальным маккартизмом не назовешь. Встреча окончена. — Сорайя демонстративно закрыла свой портфель и встала.

— Задержитесь еще на минутку, мисс Харанди. Если бы вы потрудились внимательнее отнестись к папке с личным делом мисс Митчелл, вы бы заметили там официальный документ, датированный октябрем прошлого года и подписанный профессором Пиктон. В этом документе профессор Пиктон выражает свое согласие стать научным руководителем диссертации мисс Митчелл, поскольку у профессора Эмерсона дальнейшее руководство может спровоцировать конфликт интересов. Какая причина была у него обращаться к профессору Пиктон, кроме как дать мисс Митчелл то, чего она желала? И чем мог быть вызван этот конфликт интересов, как не предосудительными отношениями?

Джулия уже был готова заявить, что знает Габриеля еще с тех пор, когда была семнадцатилетней девчонкой, однако Сорайя мертвой хваткой вцепилась ей в руку.

— Доктор Арас, вы говорите так, словно поддерживаете сторону подательницы жалобы. Наверное, ваше письмо в адрес мисс Митчелл выглядело бы менее лицемерным, если бы вы напрямую заявили, что цель вашей встречи с нею — любым способом очернить и оклеветать ее, дабы у вас появились основания применить к ней меры дисциплинарного воздействия.

Чувствовалось, что декан с трудом подавил нараставший гнев. Он сердито махнул рукой, указывая на разложенные перед ним бумаги:

— В поданной жалобе утверждается, что мисс Митчелл получила учебные привилегии по причинам далеко не учебного характера… Подательница жалобы заявляет, что на одном из семинаров между мисс Митчелл и профессором Эмерсоном в присутствии собравшихся вспыхнул спор, который иначе как любовной ссорой не назовешь. Вскоре после этой публичной словесной перепалки профессор Пиктон подписала документ, позволяющий ей стать научным руководителем диссертации мисс Митчелл. Quid pro quo. Quod erat demonstrandum.[15]

— Nemo me impune lacessit,[16] доктор Арас, — ответила Сорайя, наградив декана каменным взглядом, до этого она улыбнулась профессору Мартину. — Латынь я начала изучать еще в детском саду. Если ректор, основываясь на этой жалобе, все же выдвинет обвинения против мисс Митчелл, я найду иные способы призвать к ответу и подательницу жалобы, и ваше ведомство.

Джулия видела, как побелели пальцы декана, сжимавшие ручку.

— Мисс Митчелл, вы уверены, что хотите занять именно такую позицию? В случае вашего согласия сотрудничать с нами вы можете рассчитывать на снисхождение.

— По существу, вы уже назвали мою клиентку шлюхой и обвинили ее в том, что она спала с профессором ради неких выгод. Не стану напоминать вам о существовании закона, устанавливающего ответственность за оскорбление чести и достоинства личности. Насколько помню, в прошлом году мы с вами уже встречались в схожей ситуации. Мы с моей клиенткой не поддадимся на угрозы.

— Мы не угрожаем. Мы рассматриваем дело по существу и выносим решение. Мы заслушаем свидетелей и всех лиц, имеющих отношение к данному делу, после чего устроим новую встречу. Джереми, у вас есть вопросы или замечания?

Профессор Мартин смерил Джулианну взглядом, затем бесстрастно покачал головой.

Декан закрыл папку.

— Поскольку, мисс Митчелл, вы отказываетесь отвечать на мои вопросы, я вас более не задерживаю.

Кивнув декану и профессору, Сорайя вывела Джулию из комнаты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Не встреча, а какой-то сговор остолопов,[17] — заявила Сорайя, откинувшись на матерчатую спинку сиденья в баре отеля «Виндзор армс».

Джулия кивнула и подумала, кем в данном случае является она. Может, Игнациусом Рейлли — главным героем романа? А может, Игнациус — это Габриель, и тогда она — Мирна Минкофф?

Улыбающийся бармен подал им две порции мартини и несколько тарелочек с тапас — закусками, идущими «за счет заведения». Он подмигнул часто бывающей здесь Сорайе и вернулся за стойку.

Сорайя сделала большой глоток и села поудобнее:

— Советую вам как можно скорее подать жалобу на Кристу Петерсон с обвинением в злонамеренности. Политика университета предусматривает меры защиты студентов и аспирантов от клеветнических измышлений.

— Мне что-то не хочется злить Кристу.

Сорайя мрачно рассмеялась:

— А чем еще она может вам нагадить? Ошпарить кипятком вашего игрушечного кролика? — (Джулия сжалась.) — Послушайте меня. Жалоба на нее была бы упреждающим выстрелом. Нам совсем не нужно доводить эту жалобу до конца, но Криста и декан получат пищу для размышления. Вы мне говорили, что она обвинила Габриеля в сексуальном домогательстве. Разве вы не хотите нанести ответный удар?

— Я хочу, чтобы все это кончилось. Не понимаю, почему она вообще подала жалобу на меня, когда мы с ней никаким боком не соприкасаемся.

— Судя по тому, что мы сегодня узнали, действия Кристы предельно ясны. Она обвинила вас в получении привилегий через постель и обвинила вашего друга в том, что он пытался предложить ей то же самое. Умный ход, ничего не скажешь. Чтобы ударить во вам двоим, ей вовсе не обязательно добиваться успешного рассмотрения обеих ее жалоб.

— Как это понимать? — спросила побледневшая Джулия.

— Она вынуждает вас признать, что у вас были отношения с вашим профессором. Тогда администрация университета обвинит и его, и вас в нарушении установленных правил. Либо эта особа действительно умна, либо у нее есть толковый советчик.

Джулия водила пальцем по рюмке с мартини, подавляя позывы к рвоте.

Сорайя сделала еще один глоток и продолжила:

— Мне нужен от вас список тех, кого декан может вызвать к себе на беседу. Напишите также, что каждый из них мог бы сказать вам во вред. Пока что декан располагает весьма шаткими доказательствами. Но если таких доказательств наберется достаточно, это убедит университетский комитет по жалобам, что причиной всех благодеяний Габриеля являются интимные отношения с вами.

Джулия принялась терзать зубами нижнюю губу.

— Не надо тревожиться раньше времени. Давайте сначала дадим бой жалобе, поданной на вас, а потом уже будем волноваться обо всем остальном. Поскольку в университете существует профсоюз, администрация опасается выдвигать поспешные обвинения против университетских работников. Расследование будет продолжаться до тех пор, пока вся эта публика не убедится, что теперь они могут нанести удар. У нас еще есть время, давайте я составлю вам текст жалобы на эту Кристу Петерсон. Кстати, отныне вас с Габриелем категорически не должны нигде видеть вместе. На этой неделе люди Дэвида наверняка будут следить за каждым из вас. Могу предположить, что он постарается побеседовать со всеми, с кем у вас и Габриеля будут какие-либо контакты.

Джулия тряхнула головой. При мысли о том, что декан может вызвать к себе всех, кто присутствовал с нею на семинарах, а также факультетских служащих, ее захлестнула волна тошноты.

— Хорошо, Сорайя. Составляйте жалобу. Правда, я сомневаюсь, что этим мы добьемся чего-либо, кроме озлобления Кристы, но вы адвокат.

— Превосходно, — улыбнулась Сорайя и залпом допила свой «Грязный мартини».

* * *

Лифт поднял Джулию на этаж Габриеля. В длинном коридоре ей встретился сосед-франкоканадец, и они обменялись дружественными кивками. Потом она открыла дверь своим ключом и вошла.

— Джулианна, это ты?

— Да. Как прошла твоя встреча с завкафедрой?

Джулия быстро сняла пальто и сапоги и уже хотела пройти в гостиную, но Габриель вышел к ней.

— Вначале я хочу услышать про твою встречу.

Он положил ей руки на плечи и поцеловал в лоб.

— Как ты после разговора с деканом? И что там вообще было?

— Мне задали несколько вопросов, потом отпустили.

Габриель выругался и сжал Джулию в объятиях.

— Если с тобой что-то случится…

Джулия его тоже обняла, затем, уткнувшись в его рубашку, медленно выдохнула и сказала:

— Жалобу на меня подала Криста Петерсон.

— Что?

Габриель отстранил Джулию и посмотрел ей в лицо.

— Криста утверждает, что я вступила с тобой в сексуальные отношения ради определенных привилегий в учебе.

— Что-о?

По мере того как Джулия торопливо излагала суть жалобы и рассказывала о словесной дуэли между Дэвидом и Сорайей, лицо Габриеля все больше мрачнело, а его взгляд становился все более угрожающим. Когда она процитировала прощальные слова Дэвида, Габриель попятился назад.

Раньше, чем Джулия успела что-то подумать, он вдруг развернулся и со всей силой хватил кулаком по стене. Затем отошел, увлекая за собой облачко пыли и обломки штукатурки, после чего, один за другим, нанес еще два таких же сокрушительных удара по стене.

Джулия опешила. Перед нею стоял трясущийся Габриель. Его глаза были закрыты, а грудь тяжело вздымалась. Часть ее личности хотела убежать, однако Джулия чувствовала себя приросшей к полу.

Как бы ей ни хотелось сейчас убежать, она сразу заметила капельки крови, вытекшие из разбитых костяшек на паркет.

— Что ты сделал с собой?

Глаза Габриеля бешено сверкали. Джулия потащила его в гостевую ванную.

— Садись, — велела она.

Габриель послушно сел. Осмотрев его руки, Джулия увидела, что кожа на них в нескольких местах содрана.

— Тебе надо бы наложить швы, — сказала она. — Я боюсь, не сломал ли ты себе кости.

Габриель молча несколько раз согнул и разогнул пальцы, показывая, что у него ничего не сломано.

— Думаю, тебе нужно на всякий случай сделать рентген.

Габриель лишь тер глаза здоровой рукой и глубоко дышал, вздрагивая всем телом.

Джулия открыла аптечку, достав все необходимое для оказания первой помощи.

— Я попробую очистить твои раны, но тебе стоит съездить в больницу.

— Со мной все в порядке, — сдавленным голосом ответил Габриель.

Джулия пинцетом извлекла из ран кусочки штукатурки, затем смазала его покалеченные костяшки йодом. Когда йод попадал на содранные места, Габриель слегка вздрагивал. Но его и так трясло. Должно быть, гнев в нем еще не погас.

— Прости, что огорчила тебя, — прошептала Джулия.

— Я едва не своротил стену, а ты еще извиняешься передо мной?

— Мне нужно было обождать, пока мы сядем. Или сказать тебе после того, как ты чего-нибудь выпьешь.

— Тогда бы я точно своротил стену, — покачал он головой. — Я сейчас слишком зол, чтобы пить.

Джулия продолжала возиться с его рукой, пока все не очистила и не перевязала. Тогда она слегка коснулась губами перевязанной кисти:

— Прости меня, пожалуйста.

Своей здоровой рукой Габриель схватил ее руку:

— Довольно. Я вспоминаю другой эпизод в этой же ванной, когда я изображал из себя врача.

— Я тогда до смерти испугалась. Мне хотелось произвести на тебя хорошее впечатление и вдруг… разбила твой хрустальный бокал и забрызгала кьянти твою красивую рубашку.

— Это был несчастный случай. Помню, чтобы смазать йодом твои раны, мне пришлось собрать все свое мужество. Я так боялся, что тебе будет больно. И это было до того, как я… — Габриель закрыл глаза и вновь принялся их тереть. — В том, что произошло сегодня с тобой, — моя вина. Я должен был тебя оградить.

— Габриель! — предостерегающим тоном произнесла Джулия. Она склонилась к нему, обхватила его лицо и заставила смотреть на нее. — Не кайся. Когда мы сблизились, мы знали, что рискуем. Мне все равно, что они сделают со мной. — Голос Джулии дрогнул, но она продолжала говорить. — Я не держусь ни за Гарвард, ни за свою диссертацию. Но я не хочу тебя потерять.

Странный огонь вспыхнул в глазах Габриеля.

— Даже Ад не смог бы оторвать меня от тебя, — прошептал он.

Влюбленные неистово обнимались, и телесное соприкосновение давало утешение каждому из них.

— Так ты расскажешь мне о своем разговоре с профессором Мартином? — спросила Джулия.

Габриель взял ее за руку и повел в хозяйскую ванную, где стал наливать ванну.

— Ты расслабься, и потом я расскажу.

— Я не настроена плескаться в пенистой ванне. У меня есть желание схватить лом и что-нибудь разгромить.

Что-то отвратительное и скверно сделанное, как, например, пиво местного производства.

— Потому-то тебе обязательно нужно поплескаться в пенистой ванне, иначе ты разнесешь мою квартиру.

Джулия разделась и погрузилась в ванну. Габриель пристально на нее смотрел. На волосы, наспех заколотые на макушке. На нежные очертания ее грудей, плавающих в воде, как две белые лилии с розовыми пятнышками. Он смотрел, как она закусила губу, заметив на себе его пристальный взгляд.

— А помнишь, когда мы впервые залезли в ванну вдвоем? — спросила она Габриеля, усевшегося на низкую табуретку.

— Такое вряд ли забудешь.

— Ты волновался, не было ли мне больно, и понес меня в ванну на руках. — Она застенчиво улыбнулась. — Это был один из самых добрых твоих поступков по отношению ко мне.

— Спасибо, дорогая. — Габриель поцеловал ее в щеку. — Но мне сейчас не вспоминаются счастливые моменты с тобой. Я слишком зол для подобных воспоминаний. Мне хочется вырвать у Дэвида Араса язык и этим языком его задушить.

— А что ты скажешь о профессоре Мартине?

Габриель помолчал, откашлялся.

— Если бы Криста подала жалобу только на меня, он поговорил бы со мной с глазу на глаз. Возможно, расспросил бы еще кое-кого из факультетской публики и сделал бы вывод, что жалоба просто сфабрикована. Однако ее жалоба на тебя все усложняет.

— Что сказал твой адвокат?

— Я решил беседовать с Джереми без адвоката.

Джулия резко села, и вода выплеснулась на пол.

— Как? Я думала, ты сообщил своему адвокату о жалобе и пошел на разговор вместе с ним.

Габриель наклонился вперед, уперев локти в колени.

— Джереми брал меня сюда на работу. Я считаю его другом. Я подумал: если прийти без адвоката, мы, вероятнее всего, разгребем это дерьмо вдвоем и тем все кончится.

Джулия округлившимися глазами недоверчиво смотрела на Габриеля.

— И что он сказал?

— Криста утверждает, что я неоднократно пытался вовлечь ее в сексуальные отношения, домогаясь ее в самых разных местах как на территории университета, так и вне. Она упомянула мою встречу с нею в «Старбаксе» и в «Лобби». — Здесь Габриель выразительно посмотрел на Джулию. — А еще она обвиняет меня в том, что потом я начал ей мстить, отвергнув план ее диссертации и угрожая вообще исключить ее из докторантуры. По ее словам, после того как она отвергла мои домогательства, я превратил ее жизнь в ад.

— Но ведь это сплошное вранье. Не ты ей, а она не давала тебе проходу.

— Вот об этом я и сказал профессору Мартину. Джереми был весьма сердит. Он сказал, что я должен был бы сразу прийти к нему и подать на нее жалобу. Не знаю, насколько бы поверили моей жалобе, если бы я подал ее по горячим следам. Но есть пара моментов, которые Криста не приняла во внимание.

— Какие это моменты?

— Ее личное дело. В течение семестра мы с Джереми по меньшей мере дважды говорили о никудышных результатах ее работы. Он прекрасно знает, что она изо всех сил пыталась удержаться в докторантуре. В папке есть протоколы наших бесед, а также копии ее работ. К тому же на нескольких моих разговорах с Кристой присутствовал и Пол. Я предложил Джереми поговорить с ним, а также с миссис Дженкинс.

— В тот день, когда ты встречался с Кристой в «Старбаксе», мы с Полом тоже были там. Она хвастливо заявляла нам, что собирается уговорить тебя вечером пойти с нею в «Лобби», где ваше общение продолжится не только на словесном уровне.

— Что? — вскрикнул Габриель.

— Я просто забыла о ее словах, иначе я сказала бы тебе раньше. Мы с Полом зашли в «Старбакс» выпить кофе. Это было до твоего появления. Потом туда пришла Криста. Она хвасталась, что намеревается тебя соблазнить.

Габриель задумчиво скреб подбородок.

— И Пол слышал, как она это говорила?

— Да, — ответила Джулия, подавляя улыбку. — Похоже, «трахатель ангелов» может оказаться ангелом-хранителем.

— Давай не будем забегать вперед, — нахмурился Габриель. — Что еще она говорила?

— Не слишком много. Придя, ты повел Кристу за другой столик, подальше от нас. Ее слов мы не слышали, однако язык ее тела был весьма красноречив. Она пыталась флиртовать с тобой, а ты был очень сердит и все время отчитывал ее. Я могла бы рассказать об этом профессору Мартину.

— Ни в коем случае. Ты и так слишком вовлечена в эти дрязги. — Он снова почесал подбородок. — Джереми просил меня не говорить с Полом о Кристе. Ситуация несколько щекотливая, поскольку Пол работает у меня, но Джереми согласился с ним побеседовать. Лучше всего, если и ты ни слова не скажешь Полу. Чем меньше разговоров об этом, тем лучше.

— Пол очень не любит Кристу. Он чуть ли не в первый день нашего знакомства сказал мне, что она всячески тебя обхаживает, мечтая стать миссис Эмерсон. Он знает, что она тебя домогалась.

Габриель поморщился.

— Я напомнил Джереми, что в декабре одобрил тему ее диссертации, неоднократно давая ей шансы исправить недочеты. Будем надеяться, что, когда он переговорит с Полом, у него сложится четкая картина реальных событий.

Джулия закрыла глаза и по шею погрузилась в воду. Она знала: они могут рассчитывать на Пола. Он скажет правду. При всей его антипатии к профессору Эмерсону, Пол не поверит в выдумки Кристы.

Габриель встал.

— Есть еще один момент, о котором я должен тебе рассказать.

— И какой же? — не открывая глаз, спросила Джулия.

— Джереми спрашивал, есть ли между нами отношения. И я сказал, что да, есть.

Джулия мгновенно открыла глаза, уставившись на него.

— Что?

— Я сказал ему, что до рождественских каникул между нами ничего не было, — пояснил Габриель, и лицо его напряглось.

— И он тебе поверил?

— Похоже, что да, но он был сердит. Говорил, что я должен был сразу прийти к нему. Еще он сказал, что университетская политика обязывает его сообщить об этом декану, поскольку налицо грубое нарушение правил.

— Нет! — Джулия потянулась к его руке. — Что же нам теперь делать?

— Он сказал, что не собирается мутить воду. Пока не собирается, поскольку нам и так хватает сейчас бед. Но он весьма твердо заявил мне, что не станет меня покрывать. — Габриель нагнулся и поцеловал ее в лоб. — Насчет Джереми не беспокойся. С ним я сумею договориться. Пока ты плещешься в ванне, я позвоню своему адвокату и мы наметим наш следующий шаг. — Он улыбнулся и собрался уйти.

— Габриель, я тоже должна рассказать тебе об одном моменте. Точнее, о двух. Сорайя от моего имени составляет жалобу на Кристу, обвиняя ее в злобной и предумышленной клевете на меня.

— Хорошо. Возможно, это ее обуздает.

— Вчера я была у доктора Николь, и она вскользь упомянула, что ты перестал ходить на сеансы к ее мужу.

Джулия, конечно же, была недовольна, но к выражению недовольства на ее лице примешивалась грусть. Видя это, Габриель даже ссутулился.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В общем круговороте событий «умолчание» Габриеля о том, что он прекратил ходить на сеансы психотерапии, не было чем-то особо важным. Во всяком случае, так думалось Джулии. Они немного поспорили и этим ограничились, поскольку обоих куда сильнее волновали их проблемы с университетом.

На следующей неделе Габриель получил от Джереми лаконичную записку, где тот сообщал о своих беседах с миссис Дженкинс и Полом. Никаких других посланий из университета ни он, ни Джулия не получали.

Вечер пятницы Дэвид Арас провел у себя в домашнем кабинете в обществе бутылки виски «Джеймсон». Такие вечера бывали у него достаточно часто. Став деканом факультета подготовки магистров, он приносил работу на дом. В этот вечер он чувствовал себя втянутым в весьма коварную и достаточно щепетильную ситуацию.

Несколько опрошенных им свидетелей оспорили утверждения, изложенные в жалобе мисс Петерсон о сексуальном домогательстве. Однако жалоба на мисс Митчелл о нарушениях академического характера породила в нем подозрения о возможных интимных отношениях между Джулией и профессором Эмерсоном, а это уже являлось нарушением университетской политики. Но тут мешала противоречивость свидетельских показаний.

Согласно сведениям, поступившим от профессора Мартина, Пол Норрис дал впечатляющее описание мисс Митчелл и ее характера. Пока виски обжигало Дэвиду горло, он задумался над вопросом, все ли женщины, встречающиеся на пути мистера Норриса, обладали таинственно выросшими у них крылышками, или же мистер Норрис просто питал слабость к молодым женщинам из городка Селинсгроув в штате Пенсильвания.

Где именно находится эта дыра, декан не знал.

По словам мистера Норриса и миссис Дженкинс, мисс Митчелл была робкой молодой особой, вызывающей антипатию у профессора Эмерсона. Мистер Норрис пошел дальше и заявил, что на одном из своих семинаров профессор вступил с нею в открытую словесную схватку.

Вскоре после этой публичной конфронтации профессор Эмерсон обратился к профессору Пиктон с просьбой взять на себя руководство диссертацией мисс Митчелл, а в качестве причины, почему он не может оставаться ее руководителем, заявил, что мисс Митчелл является другом его семьи. Вот этот момент и не давал покоя Дэвиду.

Профессор Эмерсон не возражал против поступления мисс Митчелл к нему на поток, зная, что он единственный профессор, руководящий диссертантами, пишущими о Данте. Но если существовал столь очевидный конфликт интересов, почему профессор Эмерсон не заявил об этом ранее? Почему в самом начале семестра он не поставил в известность об этом профессора Мартина?

Получалось, что все обвинения против профессора Эмерсона и мисс Митчелл не имели смысла. А Дэвид очень не любил, когда что-то не имело смысла. В его вселенной не было ничего, что не имело бы смысла.

Раздумывая о доказательствах, он вставил в свой компьютер флешку, где открыл единственную папку с входящей и исходящей электронной перепиской, которая велась с университетского аккаунта профессора Эмерсона. Этой выборкой декана любезно снабдил один человек из отдела информационных технологий. Дэвид настроил фильтр так, чтобы в поле его зрения попадала только переписка профессора с мисс Митчелл, мисс Петерсон, мистером Норрисом и профессором Пиктон.

Через несколько минут Дэвид обнаружил кое-что весьма удивительное. Он просматривал письма, отправленные профессором Эмерсоном перед концом октября 2009 года. Первым декану Арасу попалось письмо, отправленное профессором Эмерсоном мисс Митчелл:

Уважаемая мисс Митчелл!

Мне необходимо безотлагательно увидеться с вами, чтобы прояснить ряд моментов, связанных с вашей диссертацией. Желательно, чтобы наш разговор состоялся как можно раньше, пока вы вплотную не приступили к работе. Поскольку я не всегда бываю у себя в кабинете, предлагаю позвонить на мой мобильный номер 416–555–0739.

С наилучшими пожеланиями,
Габриель О. Эмерсон,
адъюнкт-профессор,
факультет итальянского языка и литературы,
центр медиевистики
Торонтского университета

Второе письмо было отправлено мисс Митчелл профессору Эмерсону и являлось ответом на его послание:

Доктор Эмерсон!

Прекратите меня преследовать.

Я не желаю поддерживать с вами какие-либо контакты. Я вообще не желаю вас больше знать. Если вы не оставите меня в покое, то буду вынуждена подать на вас жалобу о сексуальном домогательстве. Если же вы осмелитесь позвонить моему отцу, я сделаю это немедленно.

Напрасно вы думали, что столь незначительное событие могло хоть как-то повлиять на мою учебу. Мне нужен не автобусный билет домой, а новый руководитель по моей теме.

С наилучшими пожеланиями,
мисс Джулия X. Митчелл,
никчемная аспирантка,
оказывавшаяся на коленях чаще, нежели обычная шлюха

P.S. На следующей неделе напишу официальный отказ от гранта, выделенного мне фондом М. П. Эмерсона. Примите мои поздравления, профессор Абеляр. Никому еще не удавалось так мастерски меня унизить, как это сделали вы в то воскресное утро.

Декан выпрямился в кресле. Он вновь перечитал оба электронных письма, вникая в каждое слово.

Хотя он довольно смутно помнил, кто такой Пьер Абеляр, поиск в Google удовлетворил его любопытство. Дэвид кликнул по ссылке с биографией, которая показалась ему заслуживающей доверия, и начал читать.

«Quod erat demonstrandum», — думал он.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Джереми Мартин, живший в центральной части города, сидел на кожаном диване и, закрыв глаза, слушал Бетховена, ожидая, пока жена завершит приготовления ко сну. Будучи заведующим кафедрой итальянского языка и литературы, он нес ответственность за определенное число людей, включая факультетских работников, студентов и аспирантов. Его встревожило признание Габриеля об отношениях со своей бывшей аспиранткой.

Мартин сознавал злонамеренный характер жалобы, поданной Кристой Петерсон, но правила обязывали его отнестись серьезно к любому подателю или подательнице жалобы, и Криста не являлась исключением. К тому же ее предположение насчет отношений Джулианны и Габриеля оказалось правильным. Вполне вероятно, что правильным было и другое предположение Кристы, касавшееся особых привилегий, полученных Джулианной. Габриель — друг и коллега Мартина — пытался сохранить эти отношения в тайне. А тут еще декан со своими вопросами. Словом, профессор Мартин чувствовал, что попал в изрядный переплет.

За годы работы в Соединенных Штатах, а затем здесь, в Торонто, он вдоволь насмотрелся на талантливых и многообещающих аспиранток, ставших игрушками в руках своих профессоров. Взять хотя бы его жену — в прошлом аспирантку-лингвистку в Колумбийском университете. Она влюбилась в своего профессора, оказавшегося алкоголиком, а когда ей надоело терпеть пьянство любовника, тот поломал ей карьеру. Даниэлле понадобилось несколько лет, прежде чем зарубцевались ее душевные раны, но даже сейчас она не желала и слышать об университетском мире. Джереми не хотелось стать свидетелем аналогичного крушения карьеры Джулианны.

Однако профессор Мартин не хотел допустить, чтобы восходящую звезду его кафедры очерняли и обвиняли в прегрешениях, которых тот не совершал. Если декан продолжит расследование жалоб на профессора Эмерсона и мисс Митчелл, Джереми сделает все, что в его силах, чтобы справедливость восторжествовала. Если же это ему не удастся, он будет всемерно защищать свою кафедру. Неудивительно, что его ужаснули копии писем, адресованных профессору Эмерсону и мисс Митчелл, которые пришли к нему по обычной почте в первый четверг марта.

Бормоча ругательства, он пробежал глазами содержание обоих писем, затем позвонил в деканат факультета подготовки магистров, где у него имелся свой человек. Разговор был непродолжительным и велся так, чтобы никто ничего не заподозрил. Через полчаса Джереми позвонил домой профессору Эмерсону.

— Вы сегодня проверяли «улиточную почту»?[18]

— Нет, — ответил Габриель и нахмурился. — А зачем?

— Да затем, что ко мне пришло письмо от декана. Вас с Джулианной должны подвергнуть разбирательству за то, что вступили с нею в близкие отношения еще тогда, когда она являлась вашей аспиранткой.

— Черт бы их подрал! — воскликнул Габриель.

— Вот-вот. Вы сидите?

— Нет.

— Тогда сядьте. Я сейчас звонил одному надежному человеку, который работает в деканате подготовки магистров. Джулианна подала встречную жалобу на Кристу Петерсон с обвинением ее в клеветнических измышлениях. В отместку Криста угрожает университету судебным иском по факту привилегий, полученных Джулианной за то, что она спала с вами. Обвинения Кристы стали частью расследования, направленного против вас и Джулианны.

— Ну и нелепица!

— Вы так считаете?

— Конечно. Все это просто смехотворно.

— Рад слышать вашу оценку, Габриель, потому что университет очень серьезно относится к подобным жалобам. Ректорат распорядился, чтобы декан и еще двое работников университета создали комитет по рассмотрению обвинений.

— А кто еще входит в этот комитет? — выругавшись, спросил Габриель.

— Этого мой информатор не сообщил. Уже то радует, что встреча с вами будет проходить на уровне следственных слушаний. В зависимости от результатов слушаний и решения членов комитета дело может быть передано в ректорат, и тогда вам обоим придется отвечать перед дисциплинарным трибуналом. Полагаю, вам не надо объяснять, сколько дерьма при этом выльется?

— Почему бы декану просто не встретиться со мной? Мы бы за считаные минуты все уладили.

— Сомневаюсь. Количество обвинений и жалоб множится, и везде мишенью являетесь вы.

У Габриеля перехватило сердце.

— Вы думаете, нужно ждать новых обвинений?

— Есть у меня такое подозрение. Но пока ничего не подтвердилось.

— Ну и дурдом. — Габриель принялся тереть глаза. — Хотелось бы знать, насколько серьезны последствия, грозящие нам.

— На вашем месте я перестал бы думать в категории «мы» и сосредоточился бы на категории «я». И на всем том, из-за чего вы вляпались в эту историю.

— Джереми, пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

Профессор Мартин еще раз пробежал глазами письма, лежавшие перед ним.

— Поскольку встал вопрос о справедливости ваших оценок, выставленных Джулианне, декан временно аннулировал ее оценку за ваш семинар. А это значит, что она не будет должным образом аттестована до тех пор, пока комитет не оправдает ее или не передаст дело в дисциплинарный трибунал, и тогда решение уже будет зависеть от него.

— Она не сможет закончить магистратуру, — прошептал Габриель.

— Такова университетская политика: окончательная оценка выставляется лишь после того, как устранены все нарушения академического характера.

— Стало быть, если разбирательство затянется, Джулия не сможет поступить в Гарвард?

— Если все решится в ее пользу, ей дадут закончить магистратуру и задним числом выставят оценку. Но, думаю, к тому времени она потеряет место в Гарварде, если только не убедит гарвардскую администрацию отсрочить ее поступление.

— Ее поступление обусловлено успешным завершением магистратуры. Просить она, конечно, может, но мне кажется, она сейчас не в том положении, чтобы просить об отсрочке. Если сведения о разбирательстве дойдут до Гарварда, там могут отозвать свое приглашение.

— В таком случае пусть молит всех богов, чтобы разбирательство закончилось вовремя и она смогла нормально закончить магистратуру. Честно говоря, то же самое я посоветовал бы и вам. Если вас признают виновным в нарушениях академического характера, ректор имеет право расторгнуть договор с вами.

— Чертовщина! — Габриель хватил кулаком ко крышке письменного стола. — И когда мы должны предстать перед этой комиссией?

— Двадцать пятого марта. Это четверг.

— Значит, на все разбирательства у них меньше месяца. А там уже Джулии надо вплотную думать об окончании магистратуры.

— Вы же знаете: университетские процедуры имеют скорость ледника. — Мартин откашлялся. — А вас что, ничуть не беспокоит ваше собственное щекотливое положение?

— Представьте себе, нет! — прорычал Габриель.

— А стоило бы побеспокоиться. Скажу вам больше: меня прежде всего волнуете вы, хотя я очень сожалел бы, если бы научная карьера Джулианны оказалась под угрозой.

— Я этого не допущу.

— И я не намерен допускать, чтобы один из моих лучших профессоров попал в беду. — Мартин умолк, втягивая в себя воздух. — Согласно положениям университетской политики… тем самым, в нарушении которых вас подозревают, вы несете большую ответственность, чем она. Возникли подозрения, что успеваемость вашей аспирантки вы оценивали отнюдь не по академическим критериям.

— Но это же смехотворно, и у вас полно документов, подтверждающих абсурдность этих подозрений!

— Нет, здесь вы не угадали, — возразил Джереми, постукивая по разложенным бумагам. — У меня есть документы, но их не так много. Вы ведь совсем недавно поставили меня в известность о своей связи с Джулией. А теперь меня начинает донимать вопросами мой начальник. Вы хоть представляете, в каком идиотском положении я нахожусь? Я выгляжу так, будто свалился с луны и ничего не знаю о событиях на своей кафедре!

Габриель медленно вдохнул и так же медленно выдохнул:

— Как понимать ваши слова?

— Да так и понимать, что вы, Габриель, вляпались в историю, даже если вам самому это видится по-другому. И я не намерен ради прикрытия вашей задницы рисковать всем, чего достиг. — (На другом конце линии воцарилось гробовое молчание.) — Ну почему вы мне не сказали, что встречаетесь с нею? Черт побери, ведь это я брал вас на работу!

— Я считал, что других не касается, с кем я сплю.

— Нашли время шутить, — буркнул Джереми и выругался. — Вам известны правила, регламентирующие отношения между профессорами и их аспирантами. Раз вы утаивали ваши отношения от меня и других, значит это позволяет считать вас виновным в нарушении правил.

Габриель скрипнул зубами:

— Джереми, так я могу рассчитывать на вашу поддержку или нет?

— Я сделаю все, что в моих силах, но многого не обещаю. На вашем месте я уведомил бы университетский профсоюз и обязательно явился на слушания с их представителем.

— Это всего лишь всплеск «охоты на ведьм», затеянной одной рассерженной аспиранткой. Криста Петерсон пытается лишить меня работы.

— Возможно, вы и правы. Но прежде чем во всеуслышание заявлять об этом, поймите, что вы нарушили университетский регламент. Следовательно, у администрации появилось больше оснований предполагать, что вы виновны и в других нарушениях. Кстати, я получил от декана электронное письмо с вопросом о гранте, поступившем от фонда М. П. Эмерсона. Я очень хочу надеяться, что вы к этому непричастны. — (Габриель разразился ругательствами, которые Джереми не стал слушать.) — Друг мой, если у вас до сих пор нет своего адвоката, самое время им обзавестись.

Габриель пробурчал что-то невразумительное, повесил трубку и отправился в столовую за порцией выпивки.

* * *

Уведомив университетский профсоюз о своей ситуации, Габриель вежливо отказался от присутствия их представителя на слушаниях. Джон Грин сказал, что для этой битвы он экипирован лучше, чем люди из профсоюза, однако тут же поспешил добавить: если дойдет до предъявления обвинений, тогда будет уместно подключить и профсоюз.

Джон советовал все отрицать и почти требовал, чтобы Габриель четко объяснил Джулианне, чего она не должна говорить. Если это не сработает, у адвоката имелся запасной вариант. Он постарается убедить собравшихся, что мисс Митчелл — натура впечатлительная, не отличающаяся устойчивостью характера. Эта молодая женщина попросту зациклилась на Габриеле и соблазнила его.

Надеясь, что Габриель последует его инструкциям, Джон не посчитал нужным объяснять свою стратегию.

Аналогичные советы дала своей клиентке и Сорайя. Джулия должна молчать, а если на нее начнут давить — обвинять Габриеля во всем. Сорайя с трудом удерживалась от злорадного хихиканья, представляя, с каким блеском она развернет свою линию аргументации. Распутный профессор, на десять лет старше его аспирантки, соблазнил эту невинную молодую женщину обещаниями долгого и счастливого будущего. Когда же Джулия заявила, что намерена говорить правду, Сорайя назвала ее решение очень плохой идеей. Адвокат собиралась сделать упор на репутации Габриеля — ловеласа, который неразборчив в своих связях и у которого вдобавок уже были проблемы с правоохранительными органами.

Как и Джон, Сорайя рассчитывала на сотрудничество своей клиентки и потому не вдавалась в разъяснение деталей стратегии.

Накануне слушаний, ночью, Джулию разбудил стук в окно ее квартиры. Поначалу она решила, что продолжает спать и звук ей снится. Но когда звук повторился, уже громче, она вылезла из постели и отдернула шторы. За окном, почти утыкаясь носом в стекло, стоял Габриель. Вид у него был диковатый, глаза неистово сверкали. Он был в берете и зимнем пальто и стоял по колено в снегу.

Джулия быстро открыла окно и отскочила в сторону. Повеяло морозным воздухом, и вместе с Габриелем в комнату проник студеный ветер. Габриель шумно закрыл окно, повернул шпингалет, потом задернул шторы.

— Габриель, что ты…

Он не дал ей договорить, заключив в объятия. От него пахло виски, а когда его губы прижались к губам Джулии, она ощутила их обжигающий вкус. Сами губы были очень холодными, зато рот и язык — теплыми и зовущими. Жар его долгого, чувственного поцелуя воспламенил и ее кожу.

— Ты никак пьян? Что случилось?

Габриель отодвинулся, но лишь затем, чтобы сбросить пальто и берет. Потом он снова обнял Джулию, водя ледяными пальцами по ее рукам. Он быстро расстегнул ее пижамную куртку и просунул руку внутрь, лаская грудь.

Он потащил Джулию к кровати, снимая на ходу рубашку и брюки и швыряя их куда придется. Джулия тоже разделась. Вскоре они были совершенно нагими. Габриель притянул ее к себе, обвив свои бедра ее ногами. Никогда еще они так поспешно не раздевались и не начинали любовное слияние без прелюдий.

Удерживая Джулию, Габриель подошел к закрытой двери. Ее спина ощутила прохладу дерева. Движения Габриеля становились все быстрее и неистовее. Его холодные пальцы бродили по ее телу, губы сосали, а зубы слегка покусывали ее грудь.

Джулия вскрикнула, шокированная его молчаливым напором.

Жесткая, холодная грудь Габриеля прижималась к ее мягким, теплым округлостям. Джулию поразил этот температурный контраст. Между тем его пальцы начинали оттаивать. Когда они почувствовали готовность Джулии, Габриель вошел в нее, ткнувшись губами в ложбинку шеи и удовлетворенно хмыкнув. Верхняя часть его туловища, ощущая ее тело, слегка расслабилась. Одно тело плотно прижималось к другому, не оставляя ни щелей, ни воздушных зазоров.

Джулия слегка застонала, наслаждаясь этим странным слиянием с любимым. Ее руки опустились с его плеч на бедра, обхватили поясницу и притянули Габриеля к себе. Комната наполнилась какофонией шумов и звуков, более свойственных безъязыким животным. Еще одним звуком было ритмичное постукивание спины Джулии, соприкасающейся с тяжелой деревянной дверью.

Их слияние было быстрым и громким. Пожалуй, самым быстрым за всю историю их близости. Оно превосходило даже «стенной секс» во Флоренции. Вскоре они оба испытали взрыв блаженства, сопровождаемый бешеным биением сердец и стремительным бегом крови. Вцепившись друг в друга, они вскрикивали. И наконец… наконец клубок их переплетенных тел с явным удовольствием повалился на узкую кровать Джулии.

Габриель оказался сверху. Джулии хотелось, чтобы он застыл. Он все же слегка изменил позу, перенеся центр тяжести на матрас. Но Габриелю тоже не хотелось разрывать их сомкнутые тела.

Джулия ерошила ему волосы, шепча, как она любит его. Габриель приник к ложбинке ее шеи и вдыхал ее запах. Джулия говорила, что ему незачем пить, вместо этого он может поговорить с ней.

— Я говорю с тобой, — вздохнув, прошептал он, покрывая поцелуями ее плечо. — Просто ты не слушаешь.

Не дав Джулии возразить, Габриель начал исследовать ее рот. Дальнейшие разговоры оборвались, поскольку Джулии передалось его желание повторить то, что произошло у стены.

Когда наутро она проснулась, в квартире было пусто и тихо. О ночном визите Габриеля свидетельствовало плотно прикрытое, но не закрытое на шпингалет окно, а также его знакомый запах и запах их вчерашнего секса, приставший к ее телу и простыням.

Джулия внимательно осмотрела свое жилище, ожидая найти письмо, записку, хоть что-то. Ничего. Не было даже электронного письма. Только ощущение ужаса, наползавшего на нее со всех сторон.

* * *

Сорайя сказала, что на слушаниях у Джулии должен быть облик миловидной, невинной девушки. Следуя наставлениям адвоката, она убрала волосы в длинные локоны. Ровно в одиннадцать Джулия уже стояла перед Сорайей в коридоре возле зала заседаний.

Чуть поодаль тихо переговаривались Габриель и Джон. Оба надели темные костюмы и белые рубашки. На этом сходство заканчивалось. Габриель выбрал не обычный галстук, а галстук-бабочку, зеленая ткань которого резко контрастировала с синевой его глаз.

Габриель мельком взглянул на Джулию, однако она успела заметить его встревоженность. Он не улыбнулся и не подозвал ее. Похоже, он решил держаться на расстоянии.

Джулия хотела сама подойти к нему, но Сорайя почти силой усадила ее на низкую скамью рядом с дверью. Неожиданно дверь широко распахнулась, и оттуда вышел крупный, рослый и весьма сердитый регбист.

— Пол?! — воскликнула Джулия, вскакивая на ноги.

Удивленный Пол остановился:

— Джулия? У тебя все нормально? Скажи, что это не…

Он умолк на полуслове (и даже на полушаге), увидев лицо Сорайи, которая тоже встала позади Джулии. Пол смотрел на обеих женщин. Его глаза, поначалу широко раскрытые и полные вопросов, сощурились. Бормоча проклятия, Пол нахмурился и прошел мимо.

— Пол! — окликнула его Джулия, но он свернул к лестнице и исчез из виду.

— Вы его знаете? — спросила Сорайя.

— Он мой друг.

— Неужели? — недоверчиво спросила Сорайя.

— Почему вы спрашиваете? — Джулия повернулась к ней. — Вам он тоже знаком?

— В прошлом году он подал жалобу на одну из моих клиенток. Тогда-то я и стала врагом декана.

Смысл слов адвоката не сразу проник в сознание Джулии. Когда это произошло, она медленно опустилась на скамью.

«Сорайя была адвокатом профессора Сингер? Куда, в какую историю я попала?»

Поиски ответа на этот вопрос были прерваны появлением Меган — референта декана. Та сообщила, что члены комитета выразили желание выслушать мисс Митчелл и профессора Эмерсона вместе.

Быстро посовещавшись, каждый со своим адвокатом, Габриель и Джулия вошли в зал. За ними следовали Джон и Сорайя. Когда все заняли места по другую сторону прохода, доктор Арас заговорил. Следуя привычной ему традиции, он представился, затем представил двух других членов комитета — профессоров Тару Чакравартти и Роберта Мванги.

— Разрешите представить доктора Тару Чакравартти, вице-президента по решению общих вопросов.

Профессор Чакравартти — уроженка Индии — была красивой миниатюрной женщиной с темными глазами и длинными прямыми черными волосами. На свой темный костюм она накинула большую шаль цвета хурмы, завязанную вокруг туловища на манер сари. В промежутке между хмурыми взглядами, бросаемыми в сторону Дэвида, она улыбнулась Джулии.

— А это доктор Роберт Мванги, вице-президент по решению проблем студентов.

Профессор Мванги был канадцем кенийского происхождения. Очки в тонкой оправе, рубашка от делового костюма, но без галстука и пиджака. Из всех четверых у него был самый неофициальный облик и самый дружественный настрой. Он улыбнулся Джулии, и она улыбнулась в ответ.

Декан продолжил вступительные замечания:

— Мисс Митчелл и профессор Эмерсон, каждый из вас был уведомлен письмом, объясняющим необходимость вашего присутствия. В соответствии с проводимым нами расследованием жалобы о нарушениях академического характера, поданной против вас, мисс Митчелл, мы выслушали профессора Пиктон, мисс Петерсон, миссис Дженкинс, профессора Джереми Мартина и мистера Пола Норриса. В ходе нашего расследования обнаружился ряд фактов, которые были подтверждены более чем одним свидетелем. — Декан взглянул на Габриеля и скривил губы. — Поэтому ректорат распорядился создать комитет и провести дальнейшие расследования. Итак, обнаружились следующие факты. Во-первых, это публичный спор с возможными личными намеками, который произошел между мисс Митчелл и профессором Эмерсоном во время аспирантского семинара, состоявшегося в минувшем году, двадцать восьмого октября или в ближайшие к этой дате дни. Во-вторых, тридцать первого октября или в ближайшие к этой дате дни профессор Пиктон по настоятельной просьбе профессора Эмерсона согласилась стать руководителем магистерской диссертации мисс Митчелл. Впоследствии об этом был уведомлен профессор Мартин. Профессор Эмерсон объяснял необходимость смены руководителя конфликтом интересов, а именно: оказывается, мисс Митчелл является другом их семьи. Перемена руководителя была подтверждена соответствующими документами, поданными в Центр подготовки магистров. В-третьих, десятого декабря минувшего года профессор Эмерсон, находящийся тогда в Италии, читал во Флоренции публичную лекцию. В поездке профессора сопровождала мисс Митчелл. После упомянутой лекции он представил мисс Митчелл как свою невесту. Эти факты подтверждаются газетными статьями и фотографиями, а также заявлением профессора Паччиани, который присутствовал на лекции и торжественном приеме. — Декан взял лист с распечаткой электронного письма.

При упоминании имени Паччиани глаза Габриеля мрачно сверкнули, а сам он пробормотал ругательство.

Взгляд декана остановился на Габриеле.

— Докучала ли вам мисс Митчелл, склоняя к вступлению с нею в любовные отношения?

Джулия едва не свалилась со стула.

Глаза всех присутствующих сошлись на Габриеле, чьи щеки делались все краснее. Адвокат что-то торопливо зашептал ему на ухо, но Габриель отмахнулся.

— Никоим образом не докучала.

— Отлично. Состоите ли вы сейчас в любовных отношениях с мисс Митчелл?

— Доктор Арас, вы не представили ни одного доказательства нарушения правил вашего университета. Все, что вы перечислили, — это разрозненные события, которые можно толковать по-разному, а также статьи и снимки из итальянского таблоида. Я не позволю вам оказывать давление на моего клиента, — заявил Джон.

— Если вашему клиенту нечего скрывать, пусть тогда ответит на наши вопросы. Профессор Эмерсон, когда начались эти отношения между вами и вашей аспиранткой?

Джон хотел было снова возразить, но его опередила профессор Чакравартти:

— Я возражаю против такой направленности расследования, потому что отношения между профессорами и аспирантами одной кафедры не могут рассматриваться в присутствии обеих сторон. Прошу занести мое возражение в протокол.

Декан мигнул своему референту. Пальцы Меган запорхали над клавишами ноутбука.

— Занесено надлежащим образом, — пропыхтел он. — Мы вкратце обсудим этот аспект. Что скажете, профессор Эмерсон?

— При всем уважении к собравшемуся комитету и вам, доктор Арас, мой клиент не обязан отвечать на вопросы, являющиеся предположениями и спекуляциями. Правда, у мисс Митчелл может быть иное мнение на этот счет. — Джон язвительно взглянул на Сорайю, затем невинно улыбнулся членам комитета.

— Очень хорошо. Что скажете вы, мисс Митчелл? — спросил декан.

Бросив на Джона испепеляющий взгляд, Сорайя повернулась к членам комитета:

— Моя клиентка уже подвергалась унизительному допросу в кабинете декана, когда ее вынудили защищаться против серьезной, но совершенно злобной жалобы, поданной другой аспиранткой. Ввиду стресса и эмоциональной травмы, полученной моей клиенткой, я прошу адресовать ваши вопросы профессору Эмерсону. Это он инициировал передачу руководства диссертацией моей клиентки профессору Пиктон. На всех бумагах стоит его подпись, и нам по этому поводу нечего сказать.

Джулия наклонилась к уху Сорайи и шепотом попыталась возразить, но адвокат отмахнулась.

Джулия скрипнула зубами.

— Что ж, возникает классическая «дилемма заключенного». Интересно, понимают ли приглашенные на слушания, куда вас может завести подобная манера поведения, если вы и дальше будете ей следовать? — Откашлявшись, доктор Арас продолжил: — Мисс Митчелл и профессор Эмерсон, я готов сделать небольшой перерыв, чтобы вы смогли проконсультироваться со своими адвокатами. Однако я ожидаю, что после перерыва вы быстро и правдиво начнете отвечать на наши вопросы. В случае отсутствия каких-либо показаний с вашей стороны мы оставляем за собой право самостоятельно решить это дело, основываясь на показаниях, которые сможем собрать. Мы вправе передать дело в ректорат и рекомендовать ректору предъявить вам обоим официальные обвинения. В вашем распоряжении пять минут, — холодным, бесстрастным тоном закончил декан.

— Поскольку отношения между профессорами и аспирантами одной кафедры не могут разбираться в присутствии обеих сторон, я настаиваю на том, чтобы мы позволили профессору Эмерсону временно уйти и в его отсутствие выслушали бы мисс Митчелл. — Профессор Чакравартти сочувственно посмотрела на Джулию. — Уверяю вас, мисс Митчелл, это создаст барьер безопасности. Что бы вы ни сообщили нам, в этом случае вы сможете не опасаться репрессий со стороны кафедры итальянского языка и литературы. Если вы оказались жертвой сексуального домогательства, мы вам поможем. — Сказав это, Тара поглядела в сторону Габриеля, и симпатия на ее лице тут же сменилась отвращением.

Джулия вскочила на ноги:

— Я не подвергалась домогательству со стороны профессора Эмерсона!

Сорайя схватила ее за руку, но Джулия игнорировала адвоката. Тогда Сорайя тоже встала, дожидаясь паузы, чтобы высказать возражения.

Габриель энергично затряс головой, однако Джулия не видела и его. Все ее внимание было сосредоточено на членах комитета.

— Пока я находилась на потоке профессора Эмерсона, между нами не было никаких отношений. Наши нынешние отношения основаны на взаимном согласии.

В зале стало тихо, пока тишину не нарушил шелест бумаг. Члены комитета торопливо делали пометки.

Декан откинулся на спинку, всем своим видом показывая, что слова Джулии его ничуть не удивили.

Это было первым знаком, показавшим Джулии, что ход расследования резко изменил свой курс. Она медленно опустилась на стул. Сорайя что-то шипела ей в ухо, но Джулия отвернулась и посмотрела на Габриеля. Он глядел прямо перед собой, однако наверняка чувствовал на себе ее взгляд. Джулия видела это по его подбородку. Габриель сердито скрестил руки на груди. Взгляд его был устремлен на декана и напоминал взгляд кобры, готовившейся напасть.

— Благодарю вас, мисс Митчелл. Стало быть, отношения между вами и профессором Эмерсоном существуют и имеют любовный характер. — Прежде чем снова посмотреть на Джулию, доктор Арас бросил взгляд на Габриеля. — Поскольку вы были столь откровенны, позвольте задать вам следующий вопрос. Когда вы покупали авиабилет в Италию, зная, что отправляетесь туда с профессором Эмерсоном? — (Джулия непонимающе смотрела на декана.) — Билеты наверняка были заказаны до восьмого декабря. Следовательно, заказ был сделан, когда семестр еще продолжался. Таким образом, еще до аттестации вас профессором Эмерсоном у вас с ним непременно состоялся разговор и вы заявили о своем намерении сопровождать профессора в Италию в качестве его гостьи. Не кажется ли это странным для формальных отношений между профессором и его аспиранткой?

Сорайя опередила Джулию с ответом:

— При всем уважении к вам, доктор Арас, вы спекулируете.

— Совершенно верно, мисс Харанди. Я делаю разумный вывод из ситуации quid pro quo. — Декан поджал губы. — Более того, я предполагаю, что ваша клиентка занимается лжесвидетельством. Она говорила, что в прошлом семестре между нею и профессором Эмерсоном не было отношений. Прикажете поверить, что отношения между мисс Митчелл и профессором Эмерсоном магическим образом сложились, едва закончился семестр?

Джулия шумно втянула в себя воздух, и этот звук отразили стены кабинета. По другую сторону прохода Габриель сжимал и разжимал кулаки, отведя их к бокам и пытаясь спрятать. Он был напряжен.

Декан собрался продолжать, но его перебил профессор Мванги:

— Мисс Митчелл, в этой части наших слушаний я должен напомнить вам об ответственности за лжесвидетельство и за нарушение регламента отношений, принятого в нашем университете. — Его спокойный, доброжелательный голос разительно отличался от торопливой прямолинейности декана. — Лжесвидетельство чревато исключением либо серьезными санкциями. Нарушение принятого регламента отношений может негативно отразиться на результатах вашей успеваемости в прошлом семестре. — Профессор Мванги пошелестел бумагами, разложенными перед ним на столе. — Вплоть до начала ноября вы работали над вашей диссертацией под руководством профессора Эмерсона. Затем он перестал быть вашим руководителем, и это случилось почти за месяц до вашего путешествия в Италию. Вы записались на весь цикл его осенних семинаров по Данте, и ваше участие в них было оценено высшим баллом. Регламент отношений между профессорами, с одной стороны, и студентами и аспирантами — с другой существует для защиты студентов и аспирантов от посягательств профессоров, а также для того, чтобы исключить любую возможность получения студентами и аспирантами незаслуженных преимуществ. Если бы вы ушли с потока профессора Эмерсона, не было бы и нашей сегодняшней встречи. Но поскольку вы оставались на его потоке, возникла проблема.

Профессор Мванги передал Меган несколько листов, которые референт декана тут же отнесла Джулии и Сорайе. Адвокат углубилась в документы. Лицо Джулии выражало неописуемый ужас. Она вновь посмотрела на Габриеля, но он на нее не глядел.

— Ранее мы заслушали показания профессора Мартина. Он не припомнил ни одного разговора с профессором Эмерсоном по поводу того, что результаты вашего участия на семинарах по Данте будет оценивать профессор Пиктон. Она и не оценивала. В секретариате сообщили, что оценку вам выставил профессор Эмерсон, воспользовавшись электронной системой оценок. Мы сделали копии электронных документов, которые сейчас просматривает ваш адвокат.

— Доктор Мванги, поскольку мы только что получили эти документы, я прошу сделать краткий перерыв для разговора с моей клиенткой.

Невзирая на шок, Джулия услышала голос Сорайи.

— Теперь, мисс Харанди, о перерыве не может быть и речи, поскольку ваша клиентка уже замечена в лжесвидетельстве, — отчеканил декан.

— Я протестую, — возразила профессор Чакравартти. — Скорее всего, мисс Митчелл находилась не в лучшем состоянии, чтобы судить, была или не была она жертвой принуждения. И если она оказалась жертвой домогательства, то любые лжесвидетельства с ее стороны вполне извиняемы.

— Мое участие в семинарах по Данте оценивала профессор Пиктон. Уверена, она смогла бы рассеять это недоразумение, — упрямым, хотя и дрожащим голосом заявила Джулия.

— Декан Арас, простите, что перебиваю вас, но я только что получила электронное письмо от профессора Пиктон, — осторожно вклинилась Меган.

Вместе со своим ноутбуком она подошла к декану. Тот пробежал сообщение и махнул рукой, отпуская референта.

— Кажется, профессор Пиктон подтверждает ваши слова, мисс Митчелл.

Сорайя подалась вперед:

— В таком случае это должно снять и все остальные проблемы. Мы просим уважаемый комитет завершить расследование и закончить это дело.

— Не торопитесь, мисс Харанди, — сказал профессор Мванги, с любопытством поглядывая то на Джулию, то на Габриеля. — Если отношения между мисс Митчелл и профессором Эмерсоном строятся на взаимном согласии, тогда почему профессор Эмерсон прячется за спину своего адвоката?

— До сих пор вы лишь потчуете нас умопостроениями и фантазиями. С какой стати моему клиенту отвечать на них? — пренебрежительным тоном спросил Джон.

— Мы уполномочены на основании имеющихся показаний делать собственные выводы. Я не вправе говорить за своих высокочтимых коллег, но лично у меня сложилось мнение, что в прошлом семестре между вашим клиентом и мисс Митчелл существовали отношения. Следовательно, они оба нарушили установленный регламент, а мисс Митчелл к тому же еще и дала на себя ложные показания.

Джон встал:

— Если ваш комитет намерен продолжать расследование в том же духе, мы обратимся к помощи профсоюза Торонтского университета и Канадской ассоциации университетских преподавателей, а также к органам правосудия. Хочу предостеречь членов комитета: вы пытаетесь оклеветать моего клиента.

Декан недовольно махнул рукой:

— Садитесь. Мы не отвечаем на угрозы.

Декан дождался, пока Джон сядет, затем бросил ручку на стол, снял очки и положил их рядом с ручкой:

— Поскольку, как мне кажется, мы безуспешно пытаемся расколоть глыбу айсберга, наилучшим решением было бы прекратить сегодняшние слушания и временно приостановить ход расследования.

Габриель скрежетнул зубами. Он знал: любые проволочки только уменьшат шансы Джулии на поступление в Гарвард.

— Прежде чем приостановить сегодняшнее слушание, я считаю, что мисс Митчелл должна быть предоставлена возможность изложить свою версию, но не в присутствии профессора Эмерсона, — сказала профессор Чакравартти, кивнув в сторону Джулии. — Профессор Эмерсон — влиятельный человек. Возможно, мисс Митчелл, вы беспокоились за свой аспирантский статус, и он этим воспользовался. Возможно также, вы верите, что сейчас ваши отношения с ним строятся на взаимном согласии. Но всегда ли у вас было такое ощущение? По словам нескольких свидетелей, в течение прошлого семестра он очень грубо вел себя с вами.

— Это немыслимо! Доктор Арас, неужели вы можете спокойно сидеть, пока одна из членов комитета клевещет на моего клиента? Я настаиваю на занесении моего возражения в протокол. Пусть ведущая протокол отметит, что я намерен подать ректору университета жалобу на непрофессиональное поведение доктора Чакравартти. — Вскочивший со стула Джон так и кипел от ярости.

— Я хочу, чтобы профессор остался, — тихо сказала Джулия.

— Отлично. — Голос профессора Чакравартти стал мягче. — Не сомневаюсь: для мисс Митчелл сложившаяся ситуация весьма напряженная, способная выбить из равновесия. Однако, мисс Митчелл, вам следует знать, что нашему комитету известно об электронном письме, посланном вами профессору Эмерсону, где вы умоляете его прекратить домогательства в ваш адрес. Еще раз хочу напомнить: мы собрались здесь ради установления правды.

Джулия заморгала. Пространство вокруг нее потеряло резкость очертаний. Звуки стали глуше. Ее ощущения напоминали сейчас ощущения тонущего человека. Все замедлилось, включая и ход мыслей. Чудовищность слов доктора Чакравартти, подобно одеревеневшему от холода пальцу, царапала ей кожу.

Меган вручила Сорайе и Джону по несколько листов бумаги.

Джон бегло просмотрел свои листы и тут же отложил.

— Это противоречит юридическим и этическим нормам. Вы пытаетесь обескуражить нас документами, которые не были упомянуты в письме, посланном моему клиенту.

— Мистер Грин, мы находимся не на судебном процессе, а всего лишь на предварительном слушании, поэтому мы не связаны правилом обязательного предоставления документов суду и защите. Профессор Чакравартти, можете продолжать. — Декан откинулся на спинку, всем видом показывая, что внимательно слушает Тару.

— Мисс Митчелл, я знаю, вам не нравится идея подачи жалобы на сексуальное домогательство профессора Эмерсона. Но еще не поздно подать такую жалобу. Если желаете, мы можем на время удалить профессора из зала и обсудить этот вопрос.

Джон замотал головой:

— Мой клиент в равной степени отрицает какое-либо домогательство в адрес мисс Митчелл, в том числе и сексуальное. Уж если кто-то и должен отвечать за домогательство, так это Криста Петерсон, которая своей злобной жалобой инициировала весь нынешний процесс.

— Можете не волноваться: мисс Петерсон ответит за свои действия, — спокойным четким голосом произнес профессор Мванги. — Мисс Митчелл, среди прочего, меня интересует ваша электронная переписка с профессором Эмерсоном, оказавшаяся в нашем распоряжении. Там вы требуете от профессора Эмерсона прекратить домогательства в ваш адрес. Можете ли вы объяснить нам, какие обстоятельства вынудили вас на такое требование?

— Это была ошибка, — тихо ответила Джулия, но ее слова отозвались громким эхом из углов зала.

— Ошибка? — повторила профессор Чакравартти.

— Мы неправильно поняли друг друга. Я очень сожалею, что употребила слово «домогательство». Я была сердита, однако написанное не имело отношения к действительности. — Сорайя зашептала ей на ухо, но Джулия отстранилась, заламывая себе руки. — Не было ни преследования, ни домогательства. Потому я и не подала жалобы.

Профессор Чакравартти недоверчиво поглядела на Джулию, затем обратилась к декану:

— Я склоняюсь к тому, чтобы приостановить это слушание. Лично у меня накопилась масса вопросов, которые я хотела бы задать другим свидетелям. И я хотела бы побеседовать с мисс Митчелл в менее враждебной обстановке. — Произнося последние слова, Тара сердито посмотрела на Габриеля.

— Мисс Митчелл отвергла выдвинутые против нее обвинения. Она не подавала жалобы на моего клиента, а потому, согласно десятому параграфу принятого в университете положения о сексуальном домогательстве, ее нельзя к этому принудить. Можем ли мы продолжить слушания? — недовольным тоном спросил Джон.

— Мистер Грин, я не нуждаюсь в ваших подсказках по части ведения слушаний, — огрызнулся декан. — Расследуя нынешнее дело, мы вправе затратить на выяснение его аспектов столько времени, сколько нам понадобится.

Декан пригласил обоих членов комитета сесть поближе, чтобы все трое смогли шепотом посовещаться. От одного только предложения приостановить слушания сердце Джулии бешено заколотилось. Она бросила испуганный взгляд на сильно покрасневшее лицо Габриеля.

Через несколько минут декан вновь надел очки и оглядел собравшихся:

— По предложению профессора Чакравартти я намерен приостановить сегодняшние слушания. Вы были достаточно откровенны, мисс Митчелл, за что я вас благодарю. Однако вы, профессор Эмерсон, не сказали нам ни слова. Ваша несговорчивость не оставляет нам иного выбора, как только вернуться к опросу всех свидетелей. И прежде всего мне хочется задать ряд вопросов заведующему вашей кафедрой профессору Мартину. Если отношения между вами строились на взаимном согласии, тогда вы оба рискуете быть обвиненными в нарушении университетского регламента. А вы, мисс Митчелл, скорее всего, дали нам ложные сведения о настоящем начале ваших отношений. Однако электронное письмо, отправленное вами профессору, не согласуется с другими вашими заявлениями. Необходимо также прояснить вопрос о гранте, полученном от фонда М. П. Эмерсона, который также упомянут в вашем электронном письме. Я вовсе не склонен допускать вынесение поспешных суждений. Поэтому предлагаю приостановить слушания до завершения наших расследований. В зависимости от уровня сотрудничества с нашим комитетом пауза могла бы продлиться несколько недель. Разумеется, если вы не хотите дальнейшего затягивания расследований, просто ответьте на наши вопросы. — Декан сурово поглядел на Габриеля и Джона.

Джулия видела, как Габриель закрыл глаза. Его губы шевелились, будто он что-то шептал самому себе. Затем его глаза разом открылись, и он встал.

— Довольно, — произнес он.

Шесть пар глаз уставились на сердитого профессора, а тот, в свою очередь, зло, по-бунтарски, окинул взглядом членов комитета.

— Незачем откладывать слушания. Я буду отвечать. — Его подбородок был выпячен. Синие глаза пылали.

У Джулии упало сердце.

— Похоже, мы наконец-то привлекли ваше внимание, профессор Эмерсон, и убедили вас далее не прятаться за спину вашего адвоката, — саркастически произнес профессор Мванги.

— Подобное заявление ниже вашего достоинства, — сказал ему Габриель, досадливо махнув рукой.

— Так вы согласны отвечать на вопросы комитета? — спросил декан, прерывая мужской поединок.

— Да.

Удивленный Джон поднялся со стула и встал рядом с Габриелем.

— Доктор Арас, мой клиент сохранил право на совещание с адвокатом. Можете ли вы предоставить мне несколько минут для разговора с моим клиентом?

Декан кивнул, и Джон торопливо начал шептать Габриелю на ухо.

Джулия видела: Габриелю не нравятся слова адвоката. Она по губам понимала его ответ: «Нет, нет, нет».

Кончилось тем, что Габриель с нескрываемой неприязнью посмотрел на Джона и отодвинулся от него.

— Я готов отвечать на какие бы то ни было вопросы, но в отсутствие мисс Митчелл. Некоторые из ответов, которые я дам, имеют личный характер, и по… разным причинам я предпочитаю, чтобы разговор со мной происходил в конфиденциальной обстановке.

Смерив Габриеля взглядом, декан кивнул:

— Отлично. Мисс Митчелл, прошу вас на время покинуть зал, однако не покидайте здание. Вероятно, вскоре вы нам снова понадобитесь.

— Если профессор Эмерсон намерен клеветать на мою клиентку, он может это делать и в нашем присутствии, — возразила Сорайя.

— Коллективное соглашение с профсоюзом университета гарантирует конфиденциальность во всех разбирательствах. — Голос декана стал совсем холодным. Посовещавшись с коллегами, он кивнул в сторону Джулии. — Если показания профессора Эмерсона так или иначе затронут интересы вашей клиентки, у вас будет возможность для опровержения. Все вопросы, не связанные с делом мисс Митчелл, останутся конфиденциальными. А сейчас, мисс Харанди и мисс Митчелл, прошу вас на время покинуть зал. Когда ваше присутствие вновь понадобится, мой референт уведомит вас.

Сорайя покачала головой, но взяла Джулию за руку и попыталась увести к двери, находящейся в дальнем конце зала. Однако Джулия осталась на месте.

— Наши отношения строились на взаимном согласии, — произнесла она. — Я знала, что делаю, и не жалею об этом. Совсем не жалею. Это не было любовной интрижкой. И никакого домогательства тоже не было.

Декан сразу заметил, как профессор Эмерсон растирает себе глаза и рот, бормоча ругательства.

— Мисс Митчелл, у вас еще будет шанс высказать свои возражения. А теперь, с вашего позволения…

Сорайя быстро вывела Джулию из зала. Джулия безуспешно пыталась заглянуть Габриелю в глаза, но глаза он закрыл, а голову — опустил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Что? — почти заорал в трубку профессор Джереми Мартин, сидя у себя в кабинете.

Зал, где проводились слушания, находился на другом краю кампуса. Меган, референт декана Араса, повернулась спиной к членам комитета, что позволяло ей говорить громче.

— Я сказала, что декан хотел бы задать вам ряд вопросов, касающихся профессора Эмерсона и Джулианны Митчелл. Профессор Эмерсон только что признался в нарушении нескольких университетских правил, и все они были связаны с мисс Митчелл. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Я сейчас включу громкую связь.

— Боже милостивый, — выдохнул Джереми. Он сейчас был похож на выброшенную из воды рыбу.

— Профессор Мартин, вы нас слышите? Я включила громкую связь. Члены комитета готовы побеседовать с вами, — сказала Меган, поворачиваясь к декану и перехватывая его взгляд.

— Я сейчас приду. Попросите декана прервать слушания до моего прихода!

Джереми швырнул трубку, вскочил из-за стола и спешно покинул кабинет, забыв запереть дверь. Перейдя на бег трусцой, он обогнул здание и пересек Квинс-парк, остановившись лишь на переходе, чтобы пропустить поток машин. К тому времени, когда он достиг места, где заседал комитет, профессор Мартин тяжело дышал и ему очень не нравилось собственное всклокоченное состояние и утрата привычной формы.

— Подождите, — тяжело выдохнул он, войдя в зал.

Там он некоторое время стоял согнувшись, уперев руки в колени и пытаясь перевести дыхание.

— Благодарю вас, профессор Мартин, за ваш приход, — саркастическим тоном произнес декан.

— Я бежал сюда со всех ног. Что здесь происходит?

Декан махнул референту, и та подала все еще тяжело дышавшему профессору стакан воды. Джереми с благодарностью принял его. И пока он пил, глазами поискал Габриеля. Тот сидел в позе мученика рядом со своим адвокатом.

Декан нахмурился:

— Судя по всему, на вашей кафедре происходят недопустимые вещи. Профессор Эмерсон признался, что преследовал мисс Митчелл и вовлек ее в любовные отношения еще в то время, когда она была его аспиранткой.

— Как вы сказали? — переспросил Джереми, тяжело опускаясь на стул.

— Вы сообщили нам о том, что в нынешнем семестре профессор Эмерсон признался вам в своих отношениях с мисс Митчелл. Но вы не могли вспомнить, когда это было. Интересно, не возникло ли у вас подозрения, что их отношения начались еще в прошлом семестре?

Ошарашенный Джереми сдвинул брови:

— Я… что?

— Габриель Эмерсон пытался скрыть отношения со своей аспиранткой, передав руководство ее диссертацией Кэтрин Пиктон. Она же оценивала результаты семинарской работы мисс Митчелл, — пояснил Мартину профессор Мванги. — Что вам известно об этом и с какого времени?

Лицо Джереми помрачнело.

— Уважаемые члены комитета, над кем вы ведете процесс: надо мной или над Габриелем? По телефону мне было сказано, что вы хотите задать мне ряд вопросов по поводу отношений между Габриелем и мисс Митчелл. Референт декана Араса ни словом не обмолвилась, что я тоже нахожусь у вас под подозрением. Тогда я информировал бы наш профсоюз и пришел бы сюда со своим профсоюзным представителем.

Профессор Мванги быстро закрыл рот.

— Джереми, вам незачем защищаться. Нас всего лишь интересует, можете ли вы пролить свет на признания профессора Эмерсона. Только и всего, — сказал декан, вяло махнув в сторону Роберта. — К вопросу о времени мы можем вернуться позже. Меня интересует электронное письмо, отправленное мисс Митчелл профессору Эмерсону. В этом письме она требует перестать ее преследовать, обвиняет профессора в домогательстве и сообщает о намерении вернуть грант, выделенный ей фондом М. П. Эмерсона. Что вы можете рассказать нам об этом?

Джереми посмотрел на Габриеля.

Мартин не понимал, зачем Габриель сделал столь бессмысленное признание. Если бы он хранил молчание, вероятность избежать дисциплинарных мер была бы довольно высока. Признавшись, Габриель отдал судьбу своей карьеры в руки декана Араса. Научное харакири — вот как это называется. Более того, признание Габриеля бросало тень и на Джереми, что Джереми совсем не понравилось.

— Мне о подобном домогательстве ничего не известно. Будучи заведующим кафедрой итальянского языка и литературы, я всегда поддерживал все правила и регламенты, принятые в университете. — Джереми посмотрел на Меган. — И я хочу, чтобы моя административная лояльность была отражена в протоколе слушаний.

Декан махнул референту, согласившись удовлетворить требование завкафедрой.

Профессор Мартин повернулся к членам комитета:

— Подавала ли мисс Митчелл жалобу о домогательстве? — (Члены комитета дружно покачали головами.) — Могу я взглянуть на текст электронного письма?

Декан кивнул, и Меган быстро подала Джереми распечатку.

Он сделал вид, что углубился в чтение. Это позволяло Джереми выиграть немного времени для своих перекрученных мозгов и по жестам Габриеля попытаться понять, что у того на уме. Однако Габриель продолжал сидеть с каменным лицом и стиснутыми кулаками. На своего непосредственного начальника он ни разу не взглянул.

— Поскольку мисс Митчелл не подавала жалоб о домогательстве, могу лишь предположить, что она передумала. Возможно, свое электронное письмо она написала в спешке и затем раскаялась. Похоже, она просто была рассержена поведением Габриеля. — Джереми вернул лист Меган.

— А что вам известно о гранте? — спросила профессор Чакравартти.

— Я отправил декану Арасу электронное письмо и сообщил, что некая филантропическая организация в Соединенных Штатах… названия ее я не помню… желала бы выделить грант. Эти неизвестные мне благотворители предлагали финансово поддержать лучшего аспиранта магистратуры нашей кафедры. Это все, что я знаю.

— Есть ли связь между профессором Эмерсоном и грантом? — спросил декан.

— Никакой, — пожимая плечами, ответил Джереми.

— Мне трудно в это поверить, — признался профессор Мванги, сцепляя пальцы. — Сразу бросается в глаза совпадение фамилии профессора Эмерсона и учредителя фонда. Далее, грант почему-то предлагается вашей кафедре и конкретной аспирантке. Сдается мне, мисс Митчелл связывала этот грант с профессором Эмерсоном. Иначе зачем бы она стала угрожать, что вернет грант?

Джереми криво улыбнулся:

— А вы помните, какой была ваша аспирантская жизнь? Основная еда — кофе и лапша быстрого приготовления. Добавьте к этому вечное недосыпание из-за учебных нагрузок. Не все выдерживают такой прессинг. Кто-то допускает ошибки в поведении. Мы сталкивались и с более удручающими историями. Уверяю вас, — Джереми кивнул в сторону Габриеля, — профессор Эмерсон не имел никакого отношения к гранту. Решение об этом принимал я, и в тот момент мисс Митчелл действительно являлась лучшей аспиранткой магистратуры. Можете поговорить с Трейси из отдела стипендий и грантов и выяснить, откуда взялся этот фонд.

Габриель изо всех сил старался не показать своего удивления. Надо же, начальник взялся его защищать. Он ерзал на стуле, теребил волосы и ждал ответа декана.

— В этом нет необходимости, — ответил декан. Он снял очки и принялся задумчиво покусывать дужку. — Как вы слышали, профессор Эмерсон признался и взял на себя полную ответственность за свои отношения с мисс Митчелл. По его же признанию, он сыграл на эмоциональной уязвимости мисс Митчелл, пообещав ей «облегчить ее положение». Это же подтверждает его выбор профессора Пиктон научным руководителем для мисс Митчелл, а также нервозное поведение самой мисс Митчелл во время слушаний. Поскольку профессор Эмерсон обладал властью над мисс Митчелл и поскольку ряд свидетелей подтвердили, что поначалу он очень грубо вел себя с нею, мы не верим в обоюдное согласие их отношений. — Здесь глаза декана встретились с глазами профессора Чакравартти, и та торжествующе кивнула. — Таким образом, мы склонны простить мисс Митчелл ее лжесвидетельство, ибо нам ясно, что это происходило под давлением. Мы также отметаем все обвинения в ее адрес, если только профессор Мартин не приведет нам какие-либо контрдоводы.

Взгляд Габриеля был настолько резким, что Джереми, посмотревший в его сторону, невольно вздрогнул.

— Я не вижу причин для наказания мисс Митчелл, — сказал Джереми, беспокойно теребя воротник рубашки.

— Мы постараемся убедить мисс Митчелл в целесообразности подачи жалобы на домогательство. Но из моих слов не следует, что разбирательство затянется надолго. Таких намерений у меня нет, тем более что профессор Эмерсон был весьма искренен в своих признаниях. Однако я пока не решил, буду ли обращаться к ректору с просьбой обратить более пристальное внимание на вашу кафедру. Жалоба, послужившая основой нынешнего разбирательства, подана тоже вашей аспиранткой, мисс Петерсон. В свою очередь, мисс Митчелл подала на нее встречную жалобу, обвинив в клевете. Получается, профессор Мартин, за один семестр — несколько неприятных событий. Что же происходит на вашей кафедре? — спросил декан, сурово поглядев на Джереми.

Тот выпрямился:

— Я, как и вы, удивлен и огорчен случившимся. Но вряд ли вы станете меня обвинять в отсутствии нездорового интереса к личной жизни тех, кто преподает и учится на моей кафедре.

— Нет, конечно. Но мы ожидаем что вы будете поддерживать атмосферу безопасности для тех, кто у вас учится. В особенности для студенток и аспиранток, — твердым, осуждающим тоном сказала профессор Чакравартти.

Декан кивнул:

— Вместе с тем я знаю о безупречном послужном списке профессора Мартина и о его репутации заведующего кафедрой. Поэтому я хотел бы просить вас, Джереми, внести вклад в разработку мер по преодолению последствий всех нарушений наших правил и регламентов. Я приглашаю вас присоединиться к нам, когда мы будем это обсуждать. — Жест декана означал, что Джереми может отправляться восвояси.

— Благодарю вас, — откашлявшись, сказал Джереми. — Но вначале я хотел бы переговорить с профессором Эмерсоном.

— Его показания внесены в протокол. Меган снабдит вас копией.

— Поскольку я являюсь непосредственным начальником профессора Эмерсона, мне необходимо задать ему ряд своих вопросов. Вряд ли вы станете возражать против моего права.

— Хорошо, — нахмурился декан. — Даю вам пять минут.

Кивнув, Джемери направился к выходу, ожидая, когда Габриель к нему присоединится.

Габриель пресек попытки Джона пойти вместе с ним и медленно двинулся вслед за своим старым другом. Плечи профессора Эмерсона были понуро опущены.

— Что за дерьмовую комедию вы тут устроили? — шипящим шепотом спросил Джереми, поворачиваясь спиной к комитету.

Габриель тоже повернулся спиной.

— Они собирались приостановить слушания и пойти по новому кругу опроса свидетелей. Это могло растянуться на недели. Джулианна потеряла бы свое место в Гарварде, не говоря уже об опасности наказания за «мошенничество в академической сфере» и лжесвидетельство.

— И чего вы добились своим великодушием? Декан вправе выгнать вас!

— Прежде чем я стал отвечать на их вопросы, мой адвокат узнавал насчет смягчения мер наказания. Декан согласился на это при условии, что я не замешан ни в какой преступной деятельности.

Джереми обеими руками поскреб лицо.

— Итак, вы ринулись вперед и признали все? Вы что, спятили? Вы должны были бы молчать, не раскрывая рта.

— И разрушить жизнь Джулианны? Никогда!

Джереми окинул коллегу долгим холодным взглядом:

— Университетская администрация может аннулировать ваш контракт. Если вас выгонят, ни один университет не возьмет вас к себе. На вашей карьере будет поставлен крест.

— Мне наплевать, — ответил Габриель, и его лицо стало еще жестче.

— Зато мне не наплевать! — взбеленился Джереми. — Я не собираюсь из-за какой-то аспирантки терять своего лучшего профессора. Вы же знаете: нам сокращают фонды. Я не смогу вас заменить. Очень скверно, что у нас только один специалист по Данте. Как я без вас смогу поддерживать кафедру на должном уровне?

— Это не моя проблема.

— Да, черт вас дери, не ваша! — буркнул Джереми, сердито блеснув глазами. — Вы с Джулианной и эта Криста одним махом уничтожаете мою кафедру. Даже если я получу разрешение заменить вас, кто согласится работать у меня, когда история с жалобой Кристы просочится за пределы кафедры? Я уж не говорю о вашей интрижке с Джулианной!

— Это не было интрижкой, — упрямо возразил Габриель. — Декан обещал полную конфиденциальность. Потому я и согласился давать официальные показания.

Джереми недоверчиво покачал головой:

— Неужели вы до сих пор не поняли? Я ваш друг. А по вашей милости я в глазах декана оказался полным дебилом. Весьма вероятно, что теперь они возьмутся и за меня и начнут выяснять, что я узнал и когда. Одному богу известно, сколько таких комитетов я еще должен буду пройти! Возможно, дойдет и до суда!

— Мне неприятно это слышать, — сдавленно произнес Габриель.

— Вам неприятно слышать, а мне это — расхлебывать. Я и так выгляжу идиотом, позволившим профессору-хищнику испортить жизнь двоим аспиранткам. Вам еще повезло, что Тара заседает в этом комитете. Будь она председателем комитета по делам женщин, она подвесила бы вас за яйца посреди кампуса.

Габриель расправил плечи:

— Я скажу им, что вы ничего не знали, и приму все последствия на себя.

Джемери подошел почти вплотную и, глядя в глаза своему молодому коллеге, сказал:

— Только мне еще не хватало ваших дурацких игр в мученика. Защищая ваши отношения с мисс Митчелл, вы уже причинили вред достаточному числу людей. Теперь под угрозой оказалась и моя задница. Как вы думаете, что будет с вашей Джулианной, если вас вышвырнут из университета?

— Если только меня попытаются выгнать, я подам в суд.

Джереми уперся руками в бока:

— Это будет крайне запоздалым выстрелом. Едва только вас вышибут и в Гарварде об этом узнают, на магистратуру Джулианны ляжет большое грязное пятно. Вы порушите и ее, и мою репутацию, а также репутацию всех остальных профессоров, студентов и аспирантов моей кафедры. Ваша кисть замарает каждого из нас. — Джереми покачал головой. — И как только вы могли так с нами поступить.

Габриель молчал, медленно сжимая и разжимая кулаки.

Джереми громко выругался и уже собирался уйти, когда Габриель схватил его за руку:

— Я виноват.

— Слишком поздно извиняться.

— Я даже не предполагал, что это может затронуть вас и всех остальных. Мне такое и в голову не приходило. — Габриель умолк, и лицо его исказилось мучительной гримасой. — Помогите нам. Пожалуйста.

Джереми не верил своим глазам. Профессор Эмерсон, охваченный паникой и отчаянием. Такое он видел впервые.

— Пытаясь защитить Джулианну, вы наделали кучу ошибок. Вам нужно было все отрицать.

— Тогда декан подверг бы наказанию ее или затянул расследование на долгие недели.

— В будущем году она могла бы вновь подать заявление.

— И получить немедленный отказ. Чем дольше тянется расследование, тем больше вероятность утечки информации. Университетский мир тесен, и вы это знаете.

— Да, я это знаю, — качая головой, согласился Джереми. — И вам следовало это знать, прежде чем трахать аспирантку.

Лицо Габриеля побагровело. Он угрожающе шагнул к Джереми.

— Я ее не трахал.

— Разумеется, нет, черт вас дери! Только почему-то нас всех поимели по полной, — огрызнулся Джереми.

У Габриеля раздулись ноздри, но он подавил желание резко ответить и промолчал.

Джереми окинул друга долгим, изучающим взглядом:

— На первом месте у меня стоит кафедра. Но я не хочу, чтобы у вас или у Джулианны сломалась жизнь. И так полным-полно молодых женщин, пострадавших от рук своих профессоров. Думаю, с этим вы согласитесь? — (Габриель молчал, плотно сжав губы.) — Я помогу вам, но теперь мы будем играть по моим правилам. Понятно? Я не намерен рисковать всем, дабы у вас не возникло поползновения еще раз нас обгадить.

Габриель задумался, потом кивком выразил согласие.

— А теперь мне лишь остается убедить декана удовлетвориться унцией вашей плоти вместо фунта.

Едва заметно кивнув Габриелю, Джереми вернулся к столу, за которым сидели члены комитета, и присоединился к их дебатам.

Габриель опустил голову, позволив себе сдержанный вздох облегчения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

К тому времени, когда Меган пригласила обеих женщин вернуться в зал, ногти Джулии были обкусаны до мякоти, а уровень адреналина в крови Сорайи достиг высшей отметки.

Войдя, Джулия сразу же взглянула на Габриеля. Вид любимого потряс и огорчил ее. Габриель сидел, подавшись вперед. Сгорбленный, с опущенной головой и плотно зажатыми между колен руками.

Джулия впилась в него взглядом, мысленно умоляя посмотреть на нее.

Но Габриель не поднял головы.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, сидел профессор Мартин. Вид у завкафедрой был весьма понурый.

— Мисс Митчелл, позвольте сразу же перейти к делу, — обратился к ней декан. — На основании признаний, сделанных профессором Эмерсоном, обвинения с вас сняты. Мы уведомим секретариат о том, что оценка, выставленная вам по семинарам профессора Эмерсона, считается действительной. — (Джулия даже рот раскрыла — настолько ее потрясли слова декана.) — Мы сделаем все возможное, чтобы в дальнейшем вы не становились жертвой каких-либо противоправных действий. — Декан сердито поглядел в сторону Габриеля. — Если профессор Эмерсон снова вторгнется в вашу жизнь или если у вас возникнет беспокойство по поводу возможных последствий ваших прежних отношений с ним, прошу незамедлительно сообщить об этом профессору Мартину. У вас остается право подать жалобу на домогательство со стороны профессора Эмерсона, однако вы должны это сделать в течение шестидесяти дней с момента подачи вашей последней работы по программе магистратуры. — Декан кивнул в сторону Сорайи. — Уверен, ваш адвокат объяснит вам все нюансы законодательства, касающегося различных видов домогательства. Я знаю, вы подали жалобу на мисс Петерсон, но мы все надеемся, что результаты нынешнего слушания побудят вас обеих отозвать свои жалобы… Это все, мисс Митчелл. Вы свободны. — Он зашелестел бумагами.

— Благодарю вас, доктор Арас, — сказала Сорайя.

Она широко улыбнулась, после чего кивнула Таре и обменялась с той многозначительным взглядом.

— Я не жертва, — упрямым голосом заявила Джулия.

— Простите, что вы сказали? — спросил декан, глядя на нее поверх очков.

— Я сказала, что я не жертва. Наши отношения основаны на взаимном согласии. — Джулия повернулась к Габриелю. — Что здесь происходит?

Габриель по-прежнему глядел в пол.

— Мисс Митчелл, наш комитет с должным вниманием отнесся к тому, что мы услышали от профессора Эмерсона, — обращаясь к ней, мягко сказал профессор Мванги. — Но в свете его признаний мы считаем его виновным в совершенных им действиях. К ним относится и его «забота» о вашем благополучии.

— Мое благополучие связано с ним. Если вы решили наказать его, тогда накажите и меня, — заявила Джулия, делая шаг к столу, за которым сидели члены комитета.

Габриель вскинул голову и наградил Джулию сердитым взглядом.

— Мисс Митчелл, обязанность нашего университета — защищать студентов и аспирантов от посягательств со стороны их профессоров и преподавателей. Так что позвольте нам делать нашу работу, — твердо, но не без симпатии в голосе произнесла профессор Чакравартти.

— Все, что мы делали, мы делали вместе. Если он виновен, значит я тоже виновна.

— Необязательно.

— Тогда расскажите мне, о чем он говорил. Дайте мне шанс ответить.

Джулия с отчаянием вглядывалась в лица членов комитета, надеясь, что хоть кто-то уступит ее просьбе.

— Профессор Эмерсон признался, что вовлек вас в предосудительные отношения, начавшиеся, когда вы еще были его аспиранткой. Профессор Пиктон подтвердила, что это она оценивала вашу работу на его семинаре, а еще раньше взяла на себя руководство вашей диссертацией. Поэтому мы склонны проявить снисходительность к профессору Эмерсону, если только вы не будете возражать.

— Нет, я буду возражать! Вы должны снять с него все обвинения. — (Члены комитета покачали головой.) — Почему вы верите его словам, а не моим? Ведь это я аспирантка, и потому мои показания должны считаться у вас более весомыми. Он не сделал мне ничего плохого. Вы должны мне верить! — Джулию захлестывало отчаяние. Она была готова расплакаться.

— Мисс Харанди, успокойте вашу клиентку, — с нескрываемым раздражением попросил декан.

— Пожалуйста! — Джулия сделала еще один шаг к столу. — Вы должны мне верить. Снимите с него обвинения!

— Мы попросим вас и всех остальных участников подписать соглашение о конфиденциальности. Это необходимо как для вашей защиты, так и для подтверждения честного и непредвзятого характера наших слушаний. Повторяю: если в дальнейшем у вас возникнут какие-либо трудности, непременно информируйте о них профессора Мартина. — Декан кивнул Сорайе.

— Идемте, Джулия. — Адвокат пыталась увести ее, но безуспешно. — Идемте, пока комитет не поменял своего решения.

— Габриель, что происходит?

Джулия шагнула к нему, но острый носок ее сапога застрял в ковре, и она упала на колени.

Наконец глаза Джулии встретились с глазами Габриеля. Он посмотрел на нее сверху вниз. Его потемневшие синие глаза были холодными и пустыми. Джулия смотрела в них, медленно выдавливая из себя воздух. Потом Габриель опустил голову.

В это мгновение огонь в ее жилах стал льдом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— «Подгнило что-то в датском королевстве»,[19] — произнесла Сорайя, прислонившись спиной к столику в женском туалете.

Джулия сидела на стуле и тихо плакала. Адвокат вынула свой «блэкберри», пролистала сообщения электронной почты и вернула навороченную игрушку обратно в портфель.

— Я знаю Джона. Он намеревался хранить молчание, а потом подать иск. И в исковом заявлении он попытался бы свалить всю вину на вас, и это стало бы у него фундаментом для защиты Габриеля. Джон ни за что бы не согласился с таким исходом слушаний. — Она сурово посмотрела на свою клиентку. — Может, вы что-то знаете? Что-то весьма неприятное для Габриеля, если оно станет достоянием гласности? Что-то крайне разрушительное для его карьеры?

Джулия энергично замотала головой. Габриель оставил в прошлом и зависимость от наркотиков, и свою охоту за женщинами на одну ночь, включая и недолгие отношения с профессором Сингер. Конечно, за ним оставался еще один грешок — покупка на черном рынке копий с иллюстраций Боттичелли, но об их существовании Джулия не собиралась рассказывать кому бы то ни было, и уж тем более Сорайе.

— Вы уверены? — прищурилась адвокат.

— Я рассказала все, — всхлипнула Джулия, вытирая нос бумажной салфеткой.

Сорайя откинула с лица свои длинные темные волосы.

— Должно быть, он что-то утаивал и от вас. Даже не представляю, что могло бы явиться более разрушительным для его репутации, чем признание в предосудительных отношениях с вами. Насколько помню, вы говорили, что до декабря минувшего года с ним не спали.

— Это так.

— Тогда почему он заявил членам комитета, что отношения с вами у него начались, еще когда вы были его аспиранткой?

— Как вы думаете, его выгонят с работы? — спросила Джулия, меняя тему.

— Нет, — шумно выдохнув, ответила Сорайя. — Эмерсон находится в штате университета, и, если я правильно поняла язык телодвижений в зале, он пользуется поддержкой своего заведующего кафедрой. Впрочем, кто знает? Дэвид — это субъект, который себе на уме.

— Но вы же не думаете, что Габриель лгал, желая меня защитить?

Сорайя погасила снисходительную улыбку, поскольку улыбки сейчас были неуместны.

— Человеческим существам присущ эгоизм. Габриель защищал себя. Он делал свои признания в обмен на снисходительность членов комитета, но кое-что наверняка скрыл и от них. Габриель взбрыкнул, выйдя из-под контроля Джона и не дав тому сражаться против обвинений. В противном случае мы с вами до сих пор сидели бы в коридоре и ждали.

Джулия подошла к раковине, вымыла руки, потом умыла лицо, стараясь вернуть себе приличный вид. Сорайя смотрела на нее, качая головой.

— Не сочтите мои слова жестокими, но я искренне считаю, что вам не стоит проливать слезы из-за него. Напрасная трата.

— Как вас понимать?

— Не сомневаюсь, вы разительно отличались от всех остальных женщин Габриеля. Возможно, чтобы уложить вас в постель и заставить держать язык за зубами, он говорил вам лестные слова. Но мужчинам, подобным ему, нельзя доверять. И такие мужчины не подвержены переменам. — Заметив испуг на лице Джулии, Сорайя поспешно добавила: — Не хотела вам рассказывать, но у моей подруги было знакомство с Габриелем. Они встретились около года назад в клубе, и все кончилось торопливым траханьем в туалете. А минувшей осенью он вдруг ни с того ни с сего позвонил ей снова. Новая встреча, новый трах — и больше она его не видела и не слышала. Габриель словно исчез с лица земли. — Говоря это, Сорайя внимательно следила за Джулией. — Зачем вам связывать жизнь с подобным человеком? Не удивлюсь, если за все время, пока длились ваши отношения, он успевал перепихнуться и с другими женщинами.

— Вы не знаете его. Не надо его судить, — спокойно, но с заметной агрессией сказала Джулия.

Сорайя лишь пожала плечами и полезла в портфель за губной помадой.

Джулия закрыла глаза. Она глубоко дышала, пытаясь переварить услышанное от адвоката.

«Мы с Габриелем сблизились осенью, — подумала она. — Неужели, когда он посылал мне цветы и писал нежные письма по электронной почте, он спал с другими женщинами? Не врал ли он мне про свои отношения с Полиной?»

Джулия не знала, чему и кому верить. Сердце убеждало ее верить Габриелю, но она не могла отрицать, что слова Сорайи посеяли в ней семя сомнения.

Они обе вышли в коридор и направились к лестнице, надеясь незаметно покинуть здание.

Джон и Габриель преследовали ту же цель. Вид у обоих был угрюмый.

— Габриель! — позвала Джулия.

Джон метнул в нее сердитый взгляд.

— Идемте, Габриель. Вас не должны видеть с нею.

Джулия посмотрела в знакомые синие глаза. В зале они словно боролись с нею. Сейчас из них исчез ужас и отвращение. Беспокойство осталось. Габриель успел собраться.

— Вам мало дров, которых вы успели наломать за этот день? — выплевывая слова, спросил адвокат, видя, как Джулия робко шагнула к ним.

— Не смейте говорить с ней в таком тоне!

Габриель шагнул навстречу, встав между Джулией и адвокатом и заслоняя ее своим телом. Он по-прежнему не смотрел на нее.

— Послушайте, беспечная парочка. Здесь в любую минуту может появиться Дэвид и его прихвостни. Я предпочла бы убраться заблаговременно. Если уж вам так приспичило говорить, не мешкайте, — сухо бросила Сорайя.

— Только через мой труп! — взвился Джон. — Нам и так хватает бед. Габриель, идемте.

Габриель предостерегающе посмотрел на него, скрипнул зубами и повернулся к Джулии.

— Что происходит? Почему в их присутствии ты назвал наши отношения предосудительными? — допытывалась Джулия, глядя в его потемневшие, измученные глаза.

— Ты не чуяла своей беды,[20] — наклонившись к ней, прошептал Габриель, и тон его был угрожающим.

— Что все это значит?

— Это значит, что он спас вашу задницу. Вот что это значит! — презрительно глядя на Джулию, вмешался Джон. — Чего, собственно говоря, вы добивались всей этой вашей эмоциональной блевотиной, которую исторгали во время слушаний? Я знал о вашей наивности, но неужели вы еще и столь глупы?

— Джон, уберите ваш палец подальше от лица мисс Митчелл, иначе я вам его сломаю. — Уже тише, спокойным ледяным тоном Габриель добавил: — И не смейте говорить с ней подобным образом. Никогда. Я достаточно ясно выразился?

Джон закрыл рот.

Сорайя усмотрела в этом возможность заставить его обороняться.

— Моей клиентке лучше поскорее уйти отсюда, чем наблюдать ваш балаган. При ином ходе слушаний вы обвинили бы ее во всех грехах, только бы спасти вашего клиента. И не пытайтесь изображать оскорбленное благородство. Вы мерзкий трус.

Джон пробормотал какое-то ругательство, но больше ничего не сказал.

Джулия вглядывалась в Габриеля, но на его лице не отразилось никаких чувств, оно было бесстрастным.

— Почему декан сказал, что они постараются защитить меня от тебя?

— Нужно уходить отсюда. Сейчас же, — торопил их Джон.

Судя по звукам, долетающим из-за двери зала, члены комитета собирались покинуть помещение.

— Они тебя выгнали с кафедры? — дрожащим голосом спросила Джулия.

Габриель с болью поглядел на нее и покачал головой.

— Отлично сработано, Джон. Уверена, вы гордитесь собой, — прошипела Сорайя. — Продали Дэвиду душу? Или, может, тело?

— Ударьте меня, Сорайя, — подзадорил ее Джон.

— Значит, ты сохранил свою должность, а со мной и поговорить не хочешь? Габриель, а как же тогда минувшая ночь?

Дрожащий палец Джулии потянулся к его руке. Габриель отстранился, качая головой и бросая косые взгляды на Джона и Сорайю.

— Ты обещал мне, что никогда не будешь просто трахать меня. Но как назвать то, что произошло вчера ночью? Никаких «я тебя люблю», вообще никаких слов. А утром — ни записки, ни эсэмэски. Тогда чем для тебя все это было? Траханьем на прощание? — Шепот Джулии сменился невольным всхлипыванием. — Так кто в этом случае «трахатель ангелов»? — спросила она, повышая голос.

Габриель вздрогнул. Точнее сказать, попятился назад, словно получив удар. Он закрыл глаза, тихо застонал, а пальцы сжались в кулаки.

Все видели, как его лицо мгновенно приобрело призрачную белизну.

— Ты ранишь меня, Джулианна, — прошептал он.

— Ты спас свою работу, но не желаешь даже поговорить со мной? Как ты мог это сделать?! — закричала она.

Он распахнул глаза — два ярких, горящих сапфира.

— Думаешь, я посмел бы явиться, трахнуть тебя и назвать это прощанием? — Самообладание тяжело давалось Габриелю. Джулия видела, как у него трясутся кулаки.

— Так это было прощанием? — спросила она, зацепившись за последнее слово.

Глаза Габриеля, как лазеры, посылали Джулии лучи, словно он пытался что-то передать ей, минуя слова. Он подался вперед. Их лица разделяли считаные дюймы.

— Я тебя не трахал. Я никогда тебя не трахал, — едва слышно прошептал Габриель. Потом он выпрямился, и расстояние между ними стало больше. Неспешно втянул в себя воздух. — Ты была готова угробить свою жизнь ни за что. Столько лет тяжелой работы. Все, о чем ты мечтала, чего хотела достичь… все это было бы отнято от тебя, и ты бы уже никогда не смогла вернуться на прежние позиции. Мне было невыносимо видеть, как ты совершаешь научное самоубийство. Я тебе говорил, что ради твоего спасения готов спуститься в ад. Именно это я и сделал. — Габриель поднял голову. — И сделаю снова.

Джулия подскочила к нему, тыча пальцем ему в грудь.

— Нечего принимать за меня решения! Это моя жизнь, мои мечты. Если я захочу их порушить, кто ты такой, черт возьми, чтобы отнимать у меня право самой решать? Я думала, ты любишь меня, Габриель. Думала, ты поддержишь меня, когда я решусь отстаивать себя. Не об этом ли ты мне говорил? А ты, оказывается, заключил с ними сделку и избавился от меня?

— Когда вы оба соблаговолите заткнуться? — не выдержала Сорайя. — Хотите, чтобы вас увидел вышедший декан? Идемте, Джулия. Немедленно.

Сорайя взяла свою клиентку за локоть. Джон тоже пытался разъединить переругивающихся влюбленных.

— Тебя никак подменили? Они велели прекратить, и ты спешишь подчиниться? Габриель, когда вообще ты следовал правилам? Или теперь вдруг решил стать послушным? — спрашивала все еще взбешенная Джулия.

Лицо Габриеля мгновенно изменилось.

— У меня не было выбора, Элоиза, — прошептал он. — Обстоятельства оказались сильнее…

— А я думала, мое имя — Беатриче. Все понятно: Абеляр бросил Элоизу ради сохранения своего положения. Что ж, тогда имя мне определено правильно, — презрительно бросила Джулия, отходя от него.

В этот момент из зала вышел профессор Мартин. Увидев их, он нахмурился и пошел к ним.

Габриель повернулся к нему спиной и прошептал:

— Прочти мое шестое письмо. Четвертый абзац.

Джулия покачала головой:

— Я не ваша аспирантка, профессор, и не собираюсь выполнять ваши задания по чтению.

Сорайя потащила Джулию к лестнице, и они стали торопливо спускаться вниз. Торопливость была вполне оправданной, поскольку из зала в это время вышли члены комитета.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Едва Джулия ушла, Габриель ретировался в мужской туалет. Позвонить ей он не рискнул — Джереми тоже мог зайти в туалет. Габриелю очень не понравилось, что Джулия разгадала смысл его поведения перед членами комитета. Открыв кран, чтобы шум воды заглушал прочие звуки, он достал свой айфон и написал короткое, но все объясняющее письмо.

Отправив письмо, Габриель закрыл кран, убрал мобильник в карман пиджака и покинул туалет, стараясь выглядеть мрачным и сокрушенным.

Когда он подходил к адвокату и профессору Мартину, у последнего застрекотал мобильный телефон.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Джулия почувствовала, что оцепенение прошло. Сон был для нее желанным отдыхом от реальности, если не считать снившихся ей кошмаров. Все они были связаны с тем далеким утром, когда она проснулась одна в яблоневом саду. Испуганная, потерявшаяся, не знающая, куда исчез Габриель.

Был почти полдень, когда она выбралась из постели, чтобы проверить почту и СМС-сообщения. Джулия ожидала найти хотя бы короткое объяснительное электронное письмо. Хватило бы одной строчки. Но никаких писем от Габриеля не было.

Ей вспомнилось его более чем странное поведение вчера. С одной стороны, он уверял ее, что их поспешное ночное свидание не было траханьем, с другой — вдруг назвал ее Элоизой. Неужели он во всеуслышание и даже с какой-то бравадой объявил о прекращении их отношений? Джулии не хотелось верить, что Габриель способен на подобную жестокость. Тогда зачем он употребил слово «прощание»? Габриель умел выбирать слова.

Джулия чувствовала, что ее предали, и это чувство успело проникнуть вглубь ее существа. А ведь Габриель обещал, что никогда не оставит ее. Но похоже, он торопился взять свое обещание назад, вопреки тому, что университет был не вправе вмешиваться в его личную жизнь, а Джулия уже не являлась его аспиранткой.

И тут в ее мозгу промелькнула мрачная мысль. Возможно, Габриель устал от нее и решил положить конец их союзу, а университет лишь предоставил ему возможность это сделать.

Если бы подобная ссора между нею и Габриелем произошла несколько месяцев назад, Джулия провела бы в постели дня три, очухиваясь и зализывая раны. Но сейчас она взяла телефон и позвонила на мобильный номер Габриеля, намереваясь потребовать объяснений. Номер не отвечал. Тогда она оставила короткое голосовое сообщение, попросив перезвонить ей.

Однако состояние у нее было подавленное. Она встала под душ, надеясь, что струи воды благотворно подействуют на нее и позволят яснее взглянуть на случившееся. Увы, все мысли Джулии крутились вокруг того вечера в Италии, когда Габриель стоял с нею под душем и мыл ей волосы.

Одевшись, она решила найти шестое письмо Габриеля и прочитать четвертый абзац. Возможно, он дал ей ключ к правильному пониманию случившегося. Нужно лишь найти само письмо.

Но что Габриель понимал под словом «письмо»? Электронные письма или, наоборот, бумажные? Если он считал подряд все электронные письма, а также открытки и записки, написанные им с самого начала их отношений, тогда шестым письмом оказывалась утренняя записка, оставленная ей Габриелем, когда она ночевала у него после их жуткой перепалки на семинаре. К счастью, эта записка сохранилась.

Джулия развернула лист и торопливо прочла содержание записки.

Джулианна!

Надеюсь ты легко найдешь все необходимое для душа.

Если чего-то не хватает, прогуляйся в гостевую ванную и открой там шкаф. Рейчел его набила всякой всячиной. Выбирай все, что понравится.

Моя одежда — в твоем полном распоряжении.

Обязательно надень какой-нибудь свитер. За ночь сильно похолодало.

Твой Габриель.

Джулия сейчас находилась не в том состоянии, чтобы заниматься детективными расследованиями или какой-либо тщательной расшифровкой скрытого смысла посланий. Тем не менее она обратила пристальное внимание на четвертый абзац и попыталась понять, какую же мысль Габриель хотел ей передать, упомянув про записку.

Он давал ей свой темно-зеленый английский свитер, но свитер она вернула. Может, Габриель намекал на что-то из одежды, купленной им для нее? Джулия вытащила все, что он покупал ей или она заимствовала у него, и разложила на кровати. Она заставила себя тщательно обследовать каждую вещь. Но одежда оставалась одеждой, и Джулия, сколько ни приглядывалась, не обнаружила ничего необычного.

Может, строчку об одежде нужно понимать в плане экипировки, чтобы она смогла выдержать бурю? Или же Габриель попросту говорил, что его страсть к ней охладела, и тогда это действительно… прощание?

И тут в Джулии ярким пламенем вспыхнула злость. Громко топая, она двинулась в ванную, где вымыла руки и посмотрела на свое отражение в зеркале. Боязливой девчонки с широко раскрытыми глазами, какой она минувшей осенью пришла в Торонтский университет, уже не было. Из зеркала на Джулию смотрела бледная расстроенная молодая женщина с искусанными губами и пылающими глазами. Она уже не была робкой Крольчихой или семнадцатилетней Беатриче. Она была Джулианной Митчелл, почти закончившей магистратуру, и будь она проклята, если проведет остаток жизни, подбирая крохи, которые кто-то соизволит ей бросить.

«Если у него было что мне сказать, он мог бы сказать это сам, — думала Джулия. — Я не собираюсь копаться в отбросах, помогая ему успокоить свою совесть».

Да, она любила его. Глядя на альбом фотографий, подаренных ей ко дню рождения, она знала, что всегда будет любить Габриеля. Но ее любовь не оправдание для его жестокости. Она не игрушка, не какая-нибудь Элоиза, которую можно выбросить, словно пару грязных носков. Если он решил порвать с нею, она заставит его сказать об этом ей в лицо. Джулия решила, что даст ему еще несколько часов времени, а к вечеру отправится за объяснениями сама.

Ранним вечером она пошла пешком в сторону Мэньюлайф-билдинга. В кармане у нее лежал ключ от квартиры Габриеля. По пути Джулия представляла будущий разговор. Она пообещала себе не плакать. Она будет сильной и потребует ответов.

Завернув за угол, уже на подходе к дому, Джулия увидела высокую, безупречно одетую блондинку, выходящую из дверей. Женщина взглянула на часы и нетерпеливо топнула ногой. Швейцар в это время махнул водителю ожидавшего такси.

Джулия спряталась за деревом, потом осторожно выглянула из-за ствола, чтобы рассмотреть женщину.

Поначалу ей показалось, будто это Полина, однако, присмотревшись, Джулия поняла, что ошиблась. Облегченно вздохнув, она пошла к дому. Увидеть Габриеля с Полиной, особенно сегодня… это был бы удар ниже пояса.

Нет, такой подлости он ни за что не сделает. Габриель — ее Данте. Он настолько ее любит, что ради ее защиты готов пройти сквозь Ад. Он не посмеет позвать Полину в тот момент, когда их отношения оказались под угрозой.

Испытывая некоторый трепет, Джулия вошла в вестибюль и махнула узнавшему ее охраннику. Она решила не предупреждать Габриеля о своем появлении и потому молча прошла к лифту. В кабине она пыталась унять дрожь, представляя, с чем может столкнуться в квартире Габриеля.

Джулия не стала ни стучать, ни звонить, а открыла дверь своим ключом. Она боялась застать Габриеля не в том состоянии.

Картина, увиденная внутри, была более чем странной. Квартира утопала в темноте. Включив свет в прихожей, Джулия увидела раскрытые дверцы полупустого гардероба. На полу беспорядочно валялись вешалки и обувь. Такой беспорядок был несвойствен Габриелю.

Джулия включила свет еще в нескольких местах. Свой ключ она положила на столик, где всегда лежали ключи Габриеля. Сейчас их не было.

— Габриель! Ты дома?

Ответа не последовало. Джулия прошла в кухню и была шокирована новой картиной. На разделочном столе лежала пустая бутылка из-под шотландского виски, чуть поодаль — разбитый бокал. В раковине громоздились грязные тарелки, ножи, вилки и ложки.

Приготовившись к дальнейшим шокирующим открытиям, Джулия прошла в гостиную, где увидела отметину на стене и усеянный осколками пол. Она еще могла представить, как Габриель запустил бокалом в стену. Но чтобы он оставил после себя россыпь осколков, на которые мог наступить кто-то другой?

Тревога Джулии нарастала. Она вернулась в полутемный коридор и прошла в спальню. Кровать была завалена одеждой Габриеля. Комод ощетинился наполовину выдвинутыми ящиками. Такой же хаос Джулия застала и в гардеробной. Многие знакомые ей предметы одежды исчезли. Не было и большого чемодана.

Однако сильнее всего ее поразили стены. Джулия резко вдохнула. Все обрамленные фотографии, запечатлевшие ее и Габриеля, были сняты и сложены на кровати стеклами вниз. На стенах не осталось ничего, кроме крючков, где когда-то висели снимки.

Джулия едва не вскрикнула от ужаса, увидев, что репродукция с картины Холидэя, изображавшая Данте и Беатриче, тоже была снята и прислонена к буфету изображением внутрь.

Потрясенная, Джулия опустилась на стул. «Он уехал», — подумала она.

Она разрыдалась, удивляясь, с какой легкостью Габриель мог нарушить свои обещания. Потом внимательно осмотрела всю квартиру, надеясь найти записку или что-то, что могло бы подсказать ей, куда он уехал. Взглянув на телефонный аппарат, Джулия решила было позвонить Рейчел. Но тогда ей придется рассказать подруге, что между нею и Габриелем все кончено, а на это ей не хватало сил.

Еще раз оглядевшись по сторонам, Джулия выключила весь свет и собралась покинуть квартиру, но что-то ее не пускало. Где-то на задворках подсознания мелькнула мысль, заставившая ее закрыть входную дверь и вновь пройти в спальню. В темноте она шарила по поверхности комода, но, не найдя того, что искала, включила свет.

Фотография, сделанная Рейчел несколько месяцев назад, когда они втроем ходили в «Лобби», тоже исчезла. У Габриеля она всегда стояла на комоде. Рейчел засняла их танцующими, когда Габриель с нескрываемой страстью глядел на Джулию.

Джулия обвела глазами пустой верх комода. Возможно, Габриель разорвал снимок и сломал рамку. Но быстрый осмотр мусорных корзин в спальне и ванной не выявил следов уничтожения.

Почему Габриель уехал? И почему уехал, ничего ей не объяснив? Похоже, все было совсем не так, как ей казалось.

Глядя на пустые вешалки в гардеробной, Джулия подумала, не взять ли ей отсюда свои вещи. Мысль шевельнулась и погасла. Как ни странно, она больше не ощущала эти вещи своими.

Через несколько минут она уже стояла на площадке, ожидая лифт и вытирая слезы. Совсем некстати у нее потек нос. Джулия порылась в кармане, ища бумажные носовые платки, но не нашла ничего, кроме ватных катышков. От этого слезы полились еще сильнее.

— Возьмите, — произнес чей-то голос, и ей подали мужской носовой платок.

Джулия с благодарностью приняла платок, заметив буквы вышитой на нем монограммы: S.I.R. Она вытерла глаза и попыталась вернуть платок владельцу, но тот замахал обеими руками:

— Моя матушка постоянно дарит мне носовые платки. У меня их целые залежи.

Джулия подняла голову и увидела добрые карие глаза, скрытые очками без оправы. Она узнала одного из соседей Габриеля. На нем было массивное шерстяное пальто и темно-синий берет.

Учитывая возраст и нормальную сексуальную ориентацию этого человека, такой выбор одежды имел лишь одно объяснение: он был франкоканадцем.

Когда подъехал лифт, сосед Габриеля вежливо попридержал дверь, пропуская Джулию в кабину.

— У вас что-то стряслось? Могу ли я вам помочь? — с легким акцентом спросил он.

Вопросы проникли в затуманенное сознание Джулии.

— Габриель уехал.

— Да. Я видел, как он покидал свою квартиру.

Увидев, что из глаз Джулии по-прежнему льются слезы, сосед спросил:

— А разве он вам не сказал? Я думал, что вы его… — Он не договорил и выжидающе посмотрел на Джулию.

— Уже нет, — качая головой, ответила Джулия.

— Мне грустно это слышать.

Лифт продолжал идти вниз. Оба молчали. На первом этаже пожилой франкоканадец вновь придержал дверь, пропуская Джулию.

— Вы знаете, куда он уехал?

Сосед шел вместе с нею к выходу.

— Нет. Я как-то не решился спросить. Он, знаете ли, был… не в том состоянии. — Старик наклонился к ней и, понизив голос, добавил: — Простите, но от него просто разило виски. Он был весьма сердит и не настроен беседовать.

Джулия слабо улыбнулась:

— Благодарю вас. Простите, что побеспокоила вас.

— Пустяки. Полагаю, он даже не известил вас о своем отъезде.

— Да, — ответила Джулия и снова вытерла платком лицо.

Сосед пробормотал несколько фраз по-французски. Они касались Габриеля. Джулии показалось, что она услышала слово cochon.[21]

— Что-нибудь передать ему, когда он вернется? — спросил сосед. — Он нередко заглядывает ко мне, когда у него кончается молоко.

Джулия на мгновение замерла, потом проглотила тяжелый ком в горле.

— Скажите ему, что он разбил мне сердце.

Сосед кивнул, страдальчески поглядев на Джулию, затем вернулся к лифту.

Джулия вышла на пронзительно холодный ветер и одиноко побрела к себе домой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Спустя несколько часов после слушаний Габриель сидел у себя. В квартире было темно. Единственный свет исходил от перемигивания голубых и оранжевых огоньков газового камина. Габриель был окружен ею. Вплотную: воспоминаниями о ней и ее призрачным присутствием.

Стоило закрыть глаза, и он мог поклясться, что обоняет ее запах и слышит ее смех, доносящийся из коридора. Спальня превратилась для него в святилище, потому он и сидел сейчас не там, а возле камина.

Габриелю было невыносимо смотреть на большие черно-белые фотографии, запечатлевшие их обоих. Особенно на ту, что висела над кроватью… Прекрасная Джулианна, лежащая на животе. Нижняя часть ее обнаженной спины прикрыта простыней. Восхищенные глаза подняты и устремлены к нему. Волосы взлохмачены недавним занятием любовью, а на губах — нежная улыбка удовлетворенной женщины…

В каждой комнате он натыкался на воспоминания о ней: одни были радостными, другие — сладостными, но с горчинкой, словно очень темный шоколад. Габриель встал, побрел в столовую, где налил себе двойную порцию самого лучшего шотландского виски и залпом проглотил, наслаждаясь огнем, обжегшим горло. Он изо всех сил старался не думать о Джулии, что стояла перед ним, сердито тыча пальцем в его сторону.

«Я думала, ты любишь меня, Габриель. Думала, ты поддержишь меня, когда я решусь отстаивать себя. Не об этом ли ты мне говорил? А ты, оказывается, заключил с ними сделку и избавился от меня?»

Потом ему вспомнился ее взгляд — взгляд женщины, которую предали. И тогда Габриель размахнулся и с силой швырнул в стену пустой бокал. Тот разбился. На паркет просыпался дождь хрустальных осколков, сверкающих в отсветах камина.

Габриель знал, что ему нужно делать. Требовалось лишь набраться мужества, чтобы это сделать. Схватив бутылку, он нехотя двинулся в спальню. Еще два глотка — и он смог вытащить и бросить на кровать свой чемодан. Он запихивал туда одежду, совершенно не обращая внимания, что она мнется. О своем багаже он почти не думал.

Зато он думал о том, каково бывает человеку, выброшенному из привычного мира. О слезах, проливаемых Одиссеем, оказавшимся вдали от дома, разлученным с женой и оторванным от своего народа. Теперь Габриель понимал, что такое изгнание.

Собрав чемодан, он взял с комода обрамленную фотографию и опустил в портфель. Нежно провел пальцем по лицу своей любимой, снова глотнул виски, затем поплелся в кабинет.

Габриель намеренно старался не смотреть на красное бархатное кресло, ибо стоило лишь повернуться в ту сторону, и он увидел бы в кресле ее, свернувшуюся по-кошачьи, с книгой в руках. Она бы привычно покусывала нижнюю губу и морщила лоб, задумавшись над прочитанным. Существовал ли в мире мужчина, который превосходил бы его любовью к женщине, восхищением перед нею и поклонением ей?

«Никто, кроме Данте», — подумал Габриель, и тут его озарило.

Он открыл один из ящиков письменного стола. Это был «ящик памяти». Там лежал УЗИ-снимок Майи и то немногое, что напоминало ему о собственном детстве: дедовские карманные часы, горстка украшений, принадлежавших его родной матери, ее дневник и несколько старых фотографий. Он взял одну фотографию и одну картинку и засунул их в карман. Задержался еще ненадолго, чтобы открыть коробочку, отделанную черным бархатом, и достать оттуда кольцо. После этого Габриель покинул квартиру.

Холодный торонтский воздух подействовал на него отрезвляюще. Габриель решительно зашагал в сторону университета, надеясь отыскать у себя в кабинете то, что ему требовалось.

Здание, в котором помещалась кафедра итальянского языка и литературы, было погружено во тьму. Едва Габриель вошел в свой кабинет и включил свет, на него накинулись воспоминания. Ему вспомнилась первая встреча с Джулией в этом кабинете. Тогда он был несказанно груб с нею. Потом он вспомнил, как после того чудовищного семинара Джулия снова оказалась у него в кабинете. Она стояла, прислонившись к двери, и говорила, что не чувствует себя счастливой и не хочет сближаться с Полом. Габриель ладонями потер глаза, будто это могло остановить поток мысленных картин.

В свой изысканный кожаный портфель он положил лишь то, что ему действительно было нужно: несколько папок и несколько книг. Затем он стал рыться на полках и очень быстро нашел скромного вида учебник. Габриель облегченно вздохнул. Он написал пару слов, добавил свои закладки, после чего погасил свет и запер дверь кабинета.

У всех преподавателей и сотрудников кафедры были ключи от помещения, где находился стол миссис Дженкинс и ряды стоек с почтовыми ящиками. Освещая дисплеем айфона, Габриель нашел нужный ему ящик. Он опустил туда учебник и ласково погладил табличку с именем. В других ящиках тоже лежали учебники, так что его книга не привлечет чужого внимания. Здание Габриель покидал с тяжелым сердцем.

* * *

Пол Норрис был рассержен. Причиной его гнева являлся самый злой человек на планете — Габриель Эмерсон, который просто использовал его, Пола, подругу, соблазнил ее, а потом отшвырнул от себя.

Будь Пол поклонником творчества Джейн Остин, он бы уподобил профессора Эмерсона мистеру Уикхему. А может, и мистеру Уиллоуби. Но Джейн Остин не входила в число его любимых авторов.

Тем не менее гнев — это все, что Пол мог себе позволить, хотя он с большой охотой хорошенько поколотил бы Эмерсона, а сильное желание отхлестать плетью профессорскую задницу не покидало его целый год. Вдобавок Пол чувствовал, что его самого предали. Невесть сколько времени Джулия встречалась с человеком, которого она называла Оуэном.

Габриель Оуэн Эмерсон.

Возможно, она хотела, чтобы Пол сам догадался. Но ему и в голову не приходило, что Оуэн и есть профессор Эмерсон. А Пол в ее присутствии ругал по-всякому этого человека и рассказывал Джулии свои секреты, в том числе и про профессора Сингер. Получается, Джулия принимала его рыцарское отношение, а сама все это время спала с Оуэном! Теперь понятно, почему она клялась и божилась, что шею ей покусал не Оуэн, а неизвестный злодей.

Пол продолжал со злостью думать о профессоре Эмерсоне, сделавшем Джулию предметом своих развратных устремлений. Джулию с ее маленькими нежными руками, такую добрую и приветливую, чьи щеки краснели от любого грубого слова. Джулию, которая, встретив бездомного бродягу, обязательно протягивала ему хоть немного денег. Возможно, самым болезненным в этом предательстве было осознание того, что милая и прекрасная мисс Митчелл делила постель с монстром, который наслаждался чужой болью и сам являлся игрушкой профессора Сингер. Возможно, Джулии нравился такой образ жизни. Возможно, они с Габриелем позвали Энн Сингер присоединиться к их любовным утехам. Ведь Джулия выбрала себе в адвокаты не кого-нибудь, а Сорайю Харанди, защищавшую в свое время интересы этой специалистки по средневековым пыткам. Может, Джулия успела познакомиться с профессором Пираньей?

Очевидно, Джулия совсем не такая, какой он ее себе представлял… Но в понедельник, через два дня после слушаний, подозрения Пола приобрели иную форму. Это случилось, когда он наткнулся на Кристу Петерсон, выходившую из кабинета профессора Мартина.

— Привет, Пол. — Криста самодовольно ему кивнула и поправила браслет дорогих ручных часов.

— У тебя проблемы? — спросил Пол, кивком указав на дверь кабинета профессора Мартина.

— Никаких, — ответила Криста и вдруг слишком уж широко улыбнулась. — Думаю, единственный человек, на кого свалились проблемы, — это профессор Эмерсон. Ты бы лучше поискал себе другого научного руководителя.

— О чем ты говоришь? — сощурился Пол.

— Скоро узнаешь.

— Если Эмерсон откажется от руководства моей диссертацией, то же ждет и тебя. Возможно, он уже это сделал.

— Нет, это я отказываюсь от его руководства, — сказала Криста, откидывая волосы на плечо. — Осенью я перевожусь в Колумбийский университет.

— Не оттуда ли явился к нам Мартин?

— Тебя не затруднит передать Джулии мои наилучшие пожелания? — Засмеявшись, Криста прошла мимо него.

Пол догнал ее и схватил за локоть:

— Как понимать твои слова? Опять интриги против Джулии?

Криста вырвала руку и, сощурившись, бросила ему:

— Скажи ей, что она не на ту напала.

Криста ушла, а ошеломленный Пол остался стоять, пытаясь понять, что означали ее самоуверенные слова.

* * *

Джулия не отвечала ни на встревоженные электронные письма Пола, ни на такие же встревоженные его эсэмэски. В среду, на пятый день после слушаний, он подошел к ее дому и принялся звонить в домофон.

Джулия не ответила.

Ее молчание не обескуражило Пола. Он остался ждать на крыльце и, когда кто-то из жильцов вышел из дома, тут же вошел, поднялся по лестнице и стал стучать в дверь ее квартиры. Он стучал несколько раз, пока робкий голос за дверью не спросил:

— Кто там?

— Это Пол. — Он услышал странный звук, словно Джулия стукнулась лбом о дверь. — Ты не отвечаешь ни на звонки, ни на эсэмэски. Вот я и зашел тебя проведать. — Он помолчал. — Я прихватил почту из твоего ящика.

— Пол… я не знаю, что тебе сказать.

— А тебе не надо ничего говорить. Позволь мне убедиться, что с тобой все в порядке, и я уйду.

Дверь заскрипела и слегка открылась.

Джулия была похожа на девочку: бледное лицо, черные волосы, кое-как стянутые в конский хвост. Темные круги под воспаленными, утратившими живость глазами. Казалось, после слушаний ее одолела бессонница.

— Можно мне войти?

Джулия открыла дверь пошире, и Пол вошел. Его сразу же поразил жуткий беспорядок. Куда ни глянь — повсюду тарелки, кровать не застелена, а столик доверху загружен бумагами и книгами. Ноутбук был включен. Похоже, его визит прервал ее работу.

— Если ты пришел сказать, какая же я дура, вряд ли я готова сейчас это выслушивать. — Джулия пыталась говорить дерзко, вызывающе.

— Ты лгала мне, и, когда я это понял, мне стало очень грустно. — Пол переложил почту в другую руку и почесал свои короткие бакенбарды. — Но я пришел не затем, чтобы добавить тебе неприятностей. — Его лицо смягчилось. — Мне не нравится видеть тебя страдающей.

Джулия опустила глаза, поглядела на свои сиреневые шерстяные носки и пошевелила пальцами ног.

— Прости меня за эту ложь.

Пол откашлялся:

— Я тут принес твою почту. Вынул из твоего ящика, и еще есть кое-что из кафедрального.

Джулия с беспокойством посмотрела на него. Пол протянул руку, желая ее успокоить.

— Всего лишь пара рекламных листовок и какой-то учебник.

— Кому это понадобилось посылать мне учебник? Я же не преподаю.

— У компаний, выпускающих учебники, есть обыкновение снабжать ими профессоров. Для рекламы. Но иногда они осчастливливают и аспирантов. Я вот тоже получил книжицу о политике в эпоху Возрождения. Куда мне все это положить?

— На стол. Спасибо.

Пол послушно выложил принесенное на столик. Тем временем Джулия собрала тарелки и чашки и аккуратно составила их на микроволновку.

— А что за учебник? — спросила она, оборачиваясь через плечо. — Надеюсь, не по Данте?

— Нет. Называется так: «Брак в Средние века. Любовь, секс и святыни», — вслух прочитал Пол.

Джулия пожала плечами. Название учебника не вызывало у нее интереса.

— У тебя усталый вид, — сказал Пол, глядя на нее с прежней симпатией.

— Профессор Пиктон просила очень многое изменить в моей диссертации. Вот и работаю почти круглые сутки.

— Тебе надо подышать свежим воздухом. Позволишь пригласить тебя на ланч? Я угощаю.

— У меня очень много работы.

Пол провел по губам тыльной стороной ладони:

— Тебе нужно хотя бы на время выбираться отсюда. Это место действует угнетающе. Оно похоже на дом мисс Хэвишем.

— И это заставляет тебя чувствовать себя Пипом?

— Нет, — покачал головой Пол, — это делает меня назойливым малым, вмешивающимся в чужую жизнь.

— Такие рассуждения очень похожи на Пипа.

— Тебе что, завтра сдавать?

— Нет. Профессор Пиктон дала мне еще неделю. Она знала, что я не сумею представить диссертацию к первому апреля из-за… из-за всего. — Джулию передернуло.

— Это всего лишь ланч. Мы на метро съездим в район Квин-стрит и вернемся. Ты даже не заметишь.

Темные встревоженные глаза Джулии смотрели на него.

— Почему ты так добр ко мне?

— Потому что я из Вермонта. У нас привычка к дружелюбию, — улыбнулся Пол. — А еще потому, что тебе сейчас нужна дружеская поддержка. — (Джулия благодарно улыбнулась.) — Я не переставал заботиться о тебе, — признался Пол, и его взгляд неожиданно стал мягким.

Джулия сделала вид, что не услышала его признания.

— Я быстро переоденусь.

Они оба посмотрели на ее фланелевую пижаму.

— Какие симпатичные утята, — усмехнулся Пол.

Смущенная своим видом, Джулия торопливо открыла шкаф в поисках чистой одежды. Последний раз она стирала неделю назад, так что выбор у нее был невелик, но она все же нашла более или менее подходящую одежду для неформального ланча.

Пока Джулия находилась в ванной, Пол решил хотя бы немного прибраться в ее квартире. Естественно, он ни в коем случае не притронулся к материалам ее диссертации. Он застелил кровать и собрал вещи, разбросанные по полу. Закончив это, он поставил принесенный учебник на полку, уселся на складной стул и стал просматривать ее почту. Он быстро собрал все рекламные листовки и буклеты, отправив их в мусорную корзину, после чего сложил аккуратной стопкой квитанции счетов. Никаких писем личного характера Пол не обнаружил.

— Слава богу, — пробормотал он.

Одевшись, Джулия с помощью косметики убрала круги под глазами и слегка нарумянила бледные щеки. Довольная тем, что видом своим она теперь не напоминает молодую мисс Хэвишем, Джулия подошла к столику.

— Ты готова? — улыбаясь, спросил Пол.

— Да, — ответила Джулия, обнимая себя за плечи. — Думаю, ты хотел мне что-то сказать. Говори сейчас.

Пол нахмурился, махнув в сторону двери:

— Поговорить можно и за ланчем.

— Он оставил меня! — вдруг вырвалось у Джулии, и ее лицо сразу приобрело прежнее болезненное выражение.

— Так это же хорошо. Или ты так не считаешь?

— Не считаю.

— Черт побери, Джулия, этот парень соблазнил тебя, поигрался с тобой, а потом бросил! Тебе что, мало горестей?

— Это было совсем не так! — возразила Джулия, вскидывая голову.

Пола впечатлил этот внезапный всплеск ее гнева. Но уж пусть лучше гневается, чем сидит в печали.

— Надень шапку, — посоветовал он. — На улице холодно.

Через несколько минут они уже шли в направлении станции метро «Спадина».

— Ты видел его? — спросила Джулия.

— Кого?

— Ты знаешь кого. Не заставляй меня произносить его имя.

Пол шумно выдохнул:

— А не проще ли тебе забыть о нем?

— Прошу тебя, ответь мне на вопрос.

Полу невыносимо было видеть страдальческую гримасу, исказившую миловидное лицо Джулии. Он мягко остановил ее:

— Я столкнулся с ним через несколько часов после слушаний. Он как раз выходил из кабинета профессора Мартина. С тех пор я пребываю в растерянности. Если Эмерсон откажется быть моим руководителем, мне крышка.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— Надеюсь, что в аду, — с энтузиазмом ответил Пол. — Мартин разослал по всей кафедре циркулярное электронное письмо с сообщением, что Эмерсон до конца семестра будет находиться в отпуске. Наверное, ты тоже получила сообщение Мартина.

Джулия покачала головой.

Пол пристально посмотрел на нее:

— Я так понимаю, он уехал, не простившись с тобой.

— Я отправила ему несколько сообщений. Вчера он наконец ответил мне по электронной почте.

— И что же он написал?

— Потребовал прекратить всякие контакты с ним и заявил, что все кончено. Он даже не назвал меня по имени. В письме всего две строчки. Он посылал со своего университетского адреса и подписался так: «С наилучшими пожеланиями, профессор Габриель О. Эмерсон».

— Придурок.

Джулия вздрогнула, но возражать не стала.

— А после слушаний он сказал мне, что я не чуяла своей беды.

— Каков? Надменный трахатель!

— Что?

— Сначала он топчет твое сердце, а потом у него еще хватает наглости цитировать строки из «Гамлета»? Невероятно. Да еще и с ошибкой процитировал, мерзавец.

Джулия удивленно заморгала:

— Я не узнала шекспировскую строчку. Подумала, это его собственные слова.

— Шекспир был таким же надменным трахателем. Наверное, потому ты и не уловила разницы. Эти слова произносит Гертруда, рассказывая о смерти Офелии. Слушай:

И травы и она сама упали
В рыдающий поток. Ее одежды,
Раскинувшись, несли ее, как нимфу;
Она меж тем обрывки песен пела,
Как если бы не чуяла беды
Или была созданием, рожденным
В стихии вод; так длиться не могло,
И одеянья, тяжело упившись,
Несчастную от звуков увлекли
В трясину смерти.[22]

Лицо Джулии побледнело.

— Зачем ему понадобилось говорить мне это?

— Ты ничуть не похожа на Офелию, — заверил ее Пол и повторил свои любимые ругательства, адресовав их профессору Эмерсону. — Может, Эмерсон опасался, что ты что-нибудь сделаешь с собой?

В его мозг хлынули шекспировские строчки, добросовестно заученные в университете, и вызвали волнение в душе этого спокойного, уравновешенного парня.

Таково благодатное свойство гуманитарного образования.

— Даже и не знаю, о чем он думал, — сказала Джулия, симулируя удивление. — Он что-то промямлил насчет того, будто бы я пыталась совершить научное самоубийство.

Похоже, это успокоило Пола. Правда, косвенно.

— Должен сообщить тебе еще кое-что. Я говорил с Кристой.

Джулия закусила внутреннюю поверхность щеки и лишь потом кивнула, показывая, что Пол может продолжать.

— Криста просто обрадовалась исчезновению Эмерсона. Она кое-что сказала и о тебе.

— Она всегда меня ненавидела, — заметила Джулия.

— Не знаю, что еще она может затевать, но буду приглядывать за тобой.

Джулия вперилась в пространство.

— Криста не сможет мне повредить. Я уже и так потеряла самое дорогое.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Пол и Джулия сидели напротив друг друга за столиком модного кафе, оформленного в стиле ретро. Прежде чем сделать заказ, они немного поговорили о разных пустяках, потом Джулия задумалась о своем положении. Разговор сам собой смолк, и наступило тягостное молчание.

— Как ты все это время? — спросил Пол, выводя ее из раздумий.

Она не могла ответить на его вопрос вслух, поскольку ей не хотелось быть настолько откровенной с Полом. Одной из причин ее подавленного состояния, не считая разрыва с Габриелем, была потеря всего, что символизировал Габриель: страстную любовь ее юности, столь счастливо обретенную годы спустя, потерю ею девственности и познание того, что ей казалось глубокой и взаимной любовью…

Когда Джулия думала об их первом занятии любовью, ей хотелось плакать. Никто и никогда не был так нежен и заботлив с нею. А как он боялся причинить ей хотя бы малейшую боль, как стремился снять с нее малейшее напряжение. Двигаясь к своему оргазму, он не уставал повторять, что любит ее. Первый его оргазм, подаренный ему ею…

«Габриель, заглядывающий мне в душу, двигающийся внутри меня, говорящий мне о своей любви и движениями тела подтверждающий, что так оно и есть. Должно быть, он действительно меня любил. Вот только мне никак не понять, когда он перестал меня любить. Точнее, когда любовь к работе заняла у него главное место, отодвинув любовь ко мне».

Пол добродушно кашлянул. Джулия улыбнулась, извиняясь за свое затянувшееся молчание.

— Как я? — повторила она вопрос. — Подавлена, сердита, но стараюсь не думать о случившемся. Работаю над диссертацией, но трудно писать о любви и дружбе, когда лишилась того и другого. — Она порывисто выдохнула. — Должно быть, теперь все в университете решат, что я шлюха.

Пол перегнулся через стол:

— Никакая ты не шлюха. А если кто-то посмеет вслух сказать о тебе нечто подобное, я из того дух вышибу. — (Джулия молчала, теребя на коленях вышитый носовой платок.) — Ты полюбила не того человека, только и всего. Он воспользовался своим преимуществом. — Невзирая на возражения Джулии, Пол продолжил: — Деканат попросил меня подписать соглашение о конфиденциальности. Они стремятся сохранить в тайне все, что касается тебя и Эмерсона. Так что пусть тебя не волнует людская молва. Никто ничего не узнает.

— Криста знает, — пробормотала Джулия.

— Уверен, что ей пришлось подписать аналогичное соглашение. Если только она начнет сплетничать о тебе, сразу же обращайся к декану.

— А что это даст? Слухи достигнут Гарварда.

— Профессора не должны злоупотреблять своей властью над аспирантами. Если бы ты сказала ему «нет», он задробил бы твою карьеру. Он настоящий злыдень. — Пол подавил вспыхнувший гнев на Эмерсона. — Но зачем думать о плохом? Впереди тебя ждет немало хорошего. Окончание магистратуры, поступление в Гарвард. А когда-нибудь, когда все твои душевные раны затянутся, ты найдешь себе мужчину, который будет относиться к тебе так, как ты этого заслуживаешь. Найдешь человека, достойного тебя. — Он сжал ей пальцы. — Ты нежная и добрая. У тебя прекрасное чувство юмора. А когда ты разозлишься, то бываешь просто адски сексапильна.

Джулия ответила полуулыбкой.

— Я помню, как на том семинаре ты посмела перечить Эмерсону. Конечно, эта была настоящая катастрофа, но я бы не пожалел денег, чтобы посмотреть еще раз. Ты единственная, кто не побоялся схлестнуться с Эмерсоном. Криста не в счет — ей мозгов не хватает, да и интересы у нее другие. Остается профессор Пиранья, но та извращенка. Я очень боялся, что он начнет тебе мстить, но твоя храбрость была впечатляющей.

— Я не совладала с собой. Тот день был для меня не лучшим.

— Тебе виднее. Но мне твое поведение кое-что показало. И Эмерсону тоже. В тебе сидит настоящий чертенок, и его нужно время от времени выпускать. Не беспричинно, конечно. — Теперь Пол улыбался и слегка поддразнивал Джулию.

— Я стараюсь не поддаваться гневу, но ты сам видел, я тоже умею злиться, — спокойно, с металлом в голосе сказала Джулия.

Они съели все, что заказывали, и теперь потягивали кофе. Джулия изложила Полу тщательно отредактированную версию своих отношений с Габриелем, начав с предложения вместе поехать в Италию. Она рассказала, как Габриель спас ее от вторгнувшегося Саймона, когда она ездила домой на День благодарения. Рассказала она и о том, что Габриель оплатил все процедуры по удалению шрама с ее шеи. Пол был удивлен.

Джулии всегда было комфортно разговаривать с Полом. Конечно, он не был столь эмоционален, как Габриель, и не отличался живостью речи. Но он был хорошим слушателем и хорошим другом, даже когда отчитывал ее за выбор Сорайи Харанди в качестве адвоката.

Естественно, когда Джулия сообщила, что Сорайю выбирала не она, а Габриель, раздражение Пола поменяло вектор.

— Задам тебе вопрос личного характера. Не захочешь отвечать, просто скажи «нет». — Пол огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто.

— Что ты хочешь узнать?

— Габриель по-прежнему связан с профессором Сингер? Пока вы с ним были вместе, ты с нею где-нибудь встречалась?

— Разумеется, нет! Даже когда мы были в ресторане «Сеговия», он старался не подпускать ее ко мне.

— Поверить не могу. Я и не догадывался, что вы уже тогда были вместе, — признался Пол, качая головой.

— Знаю, ты о нем невысокого мнения. Но причина в том, что ты недостаточно его знаешь. А он мне рассказал, что его отношения с Сингер были краткими и закончились давным-давно. И должна тебе сказать, Пол, я ему поверила.

Несколько последних слов были произнесены с особой интонацией.

Пол поскреб подбородок.

— Я тебе уже рассказывал, как в прошлом году подал жалобу на профессора Пиранью. Ее адвокатом была Сорайя Харанди. Я записался на семинар Сингер, посвященный средневековым пыткам, думая собрать материл, который пригодится мне для диссертации. Через какое-то время она вдруг подгребла ко мне. Поначалу я просто отмахнулся. Потом она прислала мне странное электронное письмо. Письмо было составлено так, что содержание допускало разные толкования, но все, кто посещал ее семинар, сразу поняли бы, что дамочка делает мне довольно грязное предложение. Тогда я подал на нее жалобу.

Увы, Сорайя Харанди крутилась как уж на сковородке, убеждая университетскую администрацию, что я неправильно понял содержание электронного письма и приукрашиваю то, о чем Сингер говорила мне на семинаре. Был и намек, будто я пытаюсь оклеветать ее клиентку. Единственной, кто во время слушания встал на мою сторону, была доктор Чакравартти. Она представила распечатки электронных писем, посланных Сингер другим людям, и заявила, что в каждом из них просматривается предложение вроде сделанного мне. Но после ее заявления доктор Арас тут же выпроводил меня из зала. Дескать, мистер Норрис, у нас больше нет к вам вопросов и вы можете идти. Поэтому я не знаю, кто получал такие же письма и что в них было. Профессора Пиранью предупредили и велели держаться от меня подальше. С тех пор я больше о ней не слышал. Но я долго раздумывал над тем, кто же еще мог быть ее жертвами. Я надеялся, что Эмерсон защитит тебя от нее.

— Он и защитил. Больше у меня с ней не было стычек, и у него тоже. Я искренне сочувствую, что тебе пришлось с ней столкнуться.

Пол пожал плечами:

— Меня до сих пор берет зло оттого, что ей это сошло и продолжает сходить с рук… Теперь ты понимаешь, каким бы странным ни казался регламент отношений, он нужен, чтобы защитить и аспирантов, и их научную карьеру.

Некоторое время оба молча прихлебывали кофе.

— Прости, что лгала тебе, — сказала Джулия, глаза которой были влажными.

Пол выдержал ее взгляд, затем опустил глаза и вздохнул:

— Наверное, я сделал бы то же самое. — Потом он наклонился и снова взял Джулию за руку.

* * *

После ланча с Полом настроение Джулии заметно улучшилось. Разумеется, это не означало, что она прекрасно себя чувствует. Да и могла ли она чувствовать себя цельной, если вторая половина ее отвергла?

Продуктивно поработав в выходные, Джулия осталась довольна результатами своего труда. Это ее воодушевило, и она решила ответить на телефонный звонок доктора Николь. Та звонила уже несколько раз, но Джулия игнорировала ее звонки. Психотерапевт сразу же спросила, почему Джулия перестала ходить к ней на еженедельные сеансы. Испытывая неловкость, Джулия рассказала, что они расстались с Габриелем и что за сеансы платил он, а у нее на это нет денег. Ответ доктора Николь ее удивил. Оказалось, Габриель продолжал исправно оплачивать сеансы, не ставя каких-либо временных рамок.

К счастью, обе женщины быстро решили эту проблему. И Джулия, и доктор Николь считали недопустимым пользоваться деньгами Габриеля, особенно теперь, когда он создал новую и весьма серьезную причину, заставляющую Джулию продолжать работу с психотерапевтом. Доктор Николь, не церемонясь, вернула Габриелю его деньги, а для Джулии установила новые, гибкие расценки, вполне посильные для ее доходов.

Иными словами, Николь установила смехотворно низкую плату за сеансы, объяснив свое решение тем, что аспирантская стипендия относится к числу фиксированных доходов и она будет рада продолжать работу с Джулией за эти скромные деньги. В среду — с момента исчезновения Габриеля не прошло и двух недель — Джулия пришла на сеанс, и они с доктором Николь обсуждали постигшее Джулию несчастье и желательные для нее способы выхода. Психотерапевт убеждала ее сосредоточиться на позитивных сторонах жизни и, конечно же, обязательно закончить диссертацию. Оба совета были вполне созвучны Джулии.

Вечером, хорошо поработав над диссертацией, Джулия легла спать и быстро уснула. Через какое-то время она проснулась от скрипа кровати и еще оттого, что чье-то теплое тело окружило ее наподобие кокона, крепко обняв. Такой знакомый нос ткнулся ей в шею, и по плечу растеклось теплое дыхание и едва слышный шепот.

— Габриель?

Он что-то мычал, не произнося ни слова.

— Я так по тебе скучала, — прошептала Джулия, и из ее глаз хлынули слезы.

Габриель молча вытер ей слезы, затем стал целовать щеки.

— Я знаю, ты любил меня. — Оказавшись в знакомой позе, Джулия расслабилась и закрыла глаза. — Я только не понимаю, почему ты любил меня не настолько, чтобы остаться со мной.

Руки, крепко обнимавшие ее, разжались, а потом и вовсе исчезли, оставив Джулию одну на ее холодной постели.

* * *

Часть утра Джулия провела, глядя в окно и раздумывая о более чем странном сне, который видела минувшей ночью. Габриель вернулся к ней, но он по-прежнему молчал. Он ничего не объяснил и не попросил прощения. Он просто лег рядом с нею.

Джулия вспоминала, как свернулась калачиком, прижавшись к знакомому телу, от которого исходило спокойствие. Вернись он, она бы лишь облегченно вздохнула, обрадовавшись его возвращению. Ее подсознание не могло и не желало его отвергать.

«Это был вовсе не сон, а разновидность кошмара», — подумала она.

После весьма скромного завтрака Джулия проверила электронную почту и СМС-сообщения. Пока она этим занималась, на ее айфон пришло сообщение от Рейчел.

Привет, Джулия! С чего это вдруг Габриель перестал отвечать на мои звонки? Пробовала звонить ему домой — та же история. Полагаю, у него горячие и тяжелые денечки, иначе он соизволил бы ответить хотя бы на один звонок.

Я выбрала несколько фасонов платья для подруги невесты — все темно-красного цвета. На тебе это будет выглядеть потрясающе. Отправлю тебе по электронной почте ссылку на сайт. Посмотришь и скажешь, что думаешь на этот счет. Не забудь прислать мне свои мерки, чтобы я заказала выбранное тобой платье.

Кстати, наконец-то я познакомилась с подругой Скотта! Ее сынишка Куинн — просто чудо.

Любящая тебя Рейчел

Первым побуждением Джулии было закрыть сообщение и забыть о нем. Однажды она уже обошлась так с Рейчел, просто исчезнув, после того как Саймон и Натали унизили ее. Джулия вспомнила слова доктора Николь, убеждавшей ее не соскальзывать к старым моделям поведения. Теперь она сильнее и смелее и должна реагировать по-другому.

Джулия сделала глубокий вдох и отстучала ответ:

Привет, Рейчел! Платье для подруги невесты — звучит здорово. Обязательно пришлю тебе свои мерки. Рада твоей встрече с подругой Скотта. С нетерпением жду возможности самой увидеть ее и ее малыша.

С Габриелем я давно не говорила. Где он — не знаю. Он исчез. Все кончено.

Дж.

Прошло ровно одна минута и сорок пять секунд. Айфон Джулии зазвонил. Рейчел. Увы, смелость Джулии дала слабину, и на звонок подруги она не ответила. Вскоре пришло СМС-сообщение:

Я его убью. — Р.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Габриель шел в туманной мгле по лесу, начинавшемуся за бывшим домом Кларков. Он захватил фонарик, но почти не нуждался в освещении. Лес Габриель знал настолько хорошо, что мог бы проделать путь до старого сада и обратно, даже будучи сильно пьяным или нанюхавшимся кокаина. Он хорошо ориентировался в темноте.

Достигнув границы сада, Габриель остановился и закрыл глаза. С неба сыпал холодный дождь. Открой он сейчас глаза и прищурься, то увидел бы очертания ее фигуры — фигуры девчонки-подростка, устроившейся на груди мужчины, с которым она лежала на старом шерстяном одеяле. Ее волосы разметались по плечам, а руки обнимали его за талию. Лицо мужчины он едва видел, но понимал, что тот ослеплен любовью к кареглазому ангелу, которого держал в объятиях.

Габриель замер, вслушиваясь в отзвуки воспоминаний, казавшихся полуснами…

«Вам обязательно нужно уезжать?»

«Да, но не прямо сейчас».

«Вы вернетесь?»

«Завтра, Беатриче, я буду изгнан из Рая. Остается лишь надеяться, что потом ты разыщешь меня. Ищи меня в Аду».

Он не собирался возвращаться в старый сад без нее. Он не собирался покидать ее. Он знал, что разбил ей сердце. И хотя его захлестывало чувство вины и сожаления, он знал, что и сейчас принял бы точно такое же решение.

Джулианна и так пожертвовала слишком многим, чтобы быть рядом с ним. Если бы она пожертвовала еще и своим будущим, ему бы не было оправдания.

* * *

Габриель, раздетый до пояса, стоял в своей старой спальне. Одной рукой он вытирал полотенцем мокрые волосы, а другой настраивал музыкальный центр. Ему требовалась музыка, вызывающая боль. А потому в данный момент он слушал «Blood of Eden» Питера Гэбриэла. Где-то во время припева зазвонил телефон. Купив этот дом, Габриель забыл предупредить Ричарда, чтобы тот, перебираясь жить в Филадельфию, отключил здешний телефонный номер.

Трубку Габриель не взял, а стал ходить по комнате, словно неугомонный призрак. Потом прилег на кровать, глядя в потолок. Конечно же, ему просто почудилось, но он мог поклясться, что ощущает на подушке запах Джулии и слышит нежный звук ее дыхания. Он поиграл с кольцом на своем пальце, без конца вращая платиновый обруч. На ум пришли строки из «Новой жизни» Данте, где описывался отказ Беатриче:

Из-за невоздержанных толков,
казалось порочивших меня,
Благороднейшая, будучи разрушительницей
всех пороков
и королевой добродетели, проходя,
отказала мне в своем пресладостном привете,
в котором заключалось все мое блаженство.[23]

Габриель не имел права уподоблять свое состояние тому, в каком оказался Данте, поскольку его горе было результатом его же выбора. И тем не менее, когда темнота сомкнулась вокруг него, его пронзила мысль о возможной потере своего блаженства. Навсегда.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Ну и сукин же сын! — громко выругался Том Митчелл.

Джулии пришлось держать телефон на вытянутой руке, иначе гневный отцовский голос мог повредить ей барабанную перепонку.

— Когда это случилось?

— В конце марта, — шмыгнула носом Джулия. — Он подтвердил это электронным письмом.

— Сукин сын, — повторил Том. — А причина-то какая?

— Причину он мне не назвал.

Джулии не хватило духу рассказать отцу о событиях, приведших к разрыву с Габриелем, и о том, как ее пытались обвинить в научной недобросовестности. Такие подробности лишь сильнее разозлили бы Тома.

— Я его застрелю, — пообещал Том.

— Папа, прошу тебя.

Их разговор и так был трудным, чтобы еще тревожить свой ум картинами заряжаемых дробовиков и охотой на Габриеля, начавшейся в лесах Селинсгроува.

— Где он сейчас? — спросил Том, тяжело дыша в трубку.

— Сама не знаю.

— Прости меня, Джули, за такие слова. Я же знаю, ты пылинки с него сдувала. Но Габриель — наркоман. Бывших наркоманов не бывает. Поди, опять сел на дозу. Не удивлюсь, если он вляпался в историю с кем-нибудь из сбытчиков этого зелья. Наркотики — поганое дело. Я рад, что он исчез. Чем дальше он от тебя, тем лучше.

Отцовские слова не заставили Джулию заплакать, но невидимые клещи сжали ей сердце.

— Папа, прошу тебя, не говори таких вещей. Насколько всем нам известно, он сейчас в Италии. Работает над своей новой книгой.

— В тамошнем желтом доме.

— Отец, ну пожалуйста!

— Мне жаль, что так получилось. Я серьезно. Я хочу, чтобы моя маленькая девочка нашла хорошего человека и была бы счастлива.

— Я хочу того же для тебя, — сказала Джулия.

— Тогда мы с тобой в одинаковом положении. — Том откашлялся и решил сменить тему: — Расскажи-ка мне лучше о своем выпуске. У меня остались деньжата от продажи дома, и я не прочь приехать на твое торжество. Заодно поговорили бы о том, как ты намерена провести лето. Твоя комната в новом доме ждет тебя. Можешь покрасить стены в любой цвет, в какой захочешь. Даже в розовый, черт побери!

Джулия невольно улыбнулась:

— Папа, я давно уже перехотела комнату с розовыми стенами, но все равно спасибо за предложение.

И пусть Селинсгроув был последним местом, где она желала бы оказаться, Джулию грела мысль, что у нее есть отец и дом. Дом, который никак не связан ни с Саймоном, ни с Шарон. И с ним тоже.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Девятого апреля Джулия шла по талому снегу, направляясь к дому профессора Пиктон. В одной руке она сжимала папку с отпечатанной диссертацией, а в другой — бутылку кьянти.

Джулия нервничала. Ее отношения с профессором Пиктон хотя и отличались сердечностью, но их никак нельзя было назвать теплыми. Кэтрин была не из тех, кто сюсюкал со своими аспирантами или пытался их задобрить. Держалась она официально, была требовательна и решительно не признавала сентиментальности. Поэтому Джулию весьма взволновало приглашение этой престарелой ученой дамы принести диссертацию ей на дом и остаться на обед. Разумеется, ни о каком отказе не могло быть и речи.

Джулия поднялась на крыльцо трехэтажного кирпичного дома, где жила Кэтрин, и нажала кнопку звонка. Ее ладони были липкими от пота, и она торопливо вытерла их о подол куртки.

— Добро пожаловать, Джулианна, — произнесла Кэтрин, открыв дверь и введя свою гостью внутрь.

Если квартирка Джулии могла сойти за «хоббитову нору», то дом профессора Пиктон напоминал обиталище лесного эльфа, причем лесного эльфа с пристрастием к хорошей старой мебели. Все в этом доме было старинным, но элегантным: стены, облицованные панелями из темного дерева, дорогие ковры на полу. Убранство дома отличалось аристократичностью, однако не давило избытком вещей. Везде царил безупречный порядок.

Повесив пальто Джулии, Кэтрин изящным движением взяла у нее папку и кьянти и провела в небольшую гостиную. Джулия, не задумываясь, уселась в мягкое кожаное кресло перед камином и взяла предложенную хозяйкой небольшую рюмку хереса.

— Обед почти готов, — объявила Кэтрин и исчезла, словно греческая богиня.

Джулия разглядывала фолианты, посвященные английской архитектуре и садово-парковому искусству. Книги лежали на низком кофейном столике. Стены гостиной украшали пасторальные сцены, на фоне которых резко выделялись черно-белые фотографии предков Кэтрин. Джулия медленными глотками пила херес, наслаждаясь теплом, растекавшимся по ее телу. Прежде чем она успела допить рюмку, Кэтрин повела ее в столовую.

— Как у вас красиво, — улыбнулась Джулия, пытаясь за улыбкой спрятать вернувшееся беспокойство.

У нее вызывали робость посуда из тонкого костяного фарфора, хрустальные бокалы и рюмки и серебряные подсвечники, которые Кэтрин поставила на белоснежную скатерть дамасского полотна. Казалось, эту скатерть только-только тщательно прогладили.

В этом доме даже складки на скатерти не появлялись без разрешения профессора Пиктон.

— Я люблю принимать гостей, — сказала Кэтрин. — Но, по правде говоря, могу по пальцам пересчитать тех, чье общество в состоянии выдерживать весь вечер.

Слова Кэтрин лишь усилили робость Джулии. Стараясь как можно меньше шуметь, она села рядом с хозяйкой, расположившейся во главе длинного дубового стола.

— Пахнет вкусно, — заметила Джулия, еле сдерживаясь, чтобы шумно не втянуть в себя запахи тушеного мяса и овощей, поднимавшиеся от ее тарелки. В предшествующие дни она ела мало, но от блюд, выставленных профессором Пиктон, у нее разыгрался аппетит.

— Я склонна к вегетарианству, но в вашем возрасте мясо еще необходимо. Как я неоднократно убеждалась, аспиранты едят недостаточно мяса. Поэтому я приготовила мясное блюдо по старинному рецепту моей матери. Она называла его «тушеным мясом по-нормандски». Надеюсь, вы не возражаете против свинины.

— Ничуть, — улыбнулась Джулия, но, когда она увидела лимонную цедру, украшавшую тарелку дымящейся брокколи, улыбка заметно погасла.

«Габриель любил изысканно сервированные гарниры».

— Не возражаете, если я скажу тост?

Кэтрин наполнила рюмки вином, принесенным Джулией, и подняла свою.

Джулия тоже подняла свою рюмку.

— За ваш успех в Гарварде.

— Благодарю вас, — ответила Джулия, испытывая смешанные чувства.

Когда прошло время вежливого разговора о разных пустяках, Кэтрин сказала:

— Я пригласила вас, чтобы обсудить ряд вопросов. Во-первых, вашу диссертацию. Вы удовлетворены ею?

— Нет, — призналась Джулия, торопливо проглатывая листик пастернака. — (Кэтрин нахмурилась.) — Я имела в виду… диссертацию можно было бы улучшить. Будь у меня еще год на работу, результат оказался бы гораздо лучше. Я… — Джулия умолкла, желая, чтобы под ней разверзлась пропасть и поглотила ее.

Однако Кэтрин вдруг улыбнулась и откинулась на спинку стула:

— Это правильный ответ. Рада за вас.

— Что вы сказали?

— Современные аспиранты почему-то считают себя талантливее, чем они есть на самом деле. Я рада, что при всей вашей успешной работе вы сохраняете научную скромность. Согласна, еще один год работы улучшил бы вашу диссертацию. Если вы продолжите столь же усердно работать, через год станете более крепкой аспиранткой. Ваше научное чутье тоже возрастет. Мне приятно слышать, что вы не считаете свою диссертацию законченным шедевром, где уже нечего улучшать. А теперь поговорим о другом.

Джулия отвела взгляд от Кэтрин и склонилась над тарелкой, не представляя, о чем теперь собралась говорить хозяйка.

Кэтрин нетерпеливо забарабанила пальцем по столу.

— Я не люблю, когда люди пытаются совать нос в мою личную жизнь, поэтому сама стараюсь не лезть в жизнь других. В вашем случае я была втянута Дэвидом Арасом, — поморщилась Кэтрин. — Я не посвящена во все подробности этого слушания, достойного времен маккартизма, и не стремлюсь их знать. — Кэтрин многозначительно посмотрела на Джулию. — Грег Мэтьюс в Гарварде подыскивает подходящую кандидатуру на пост заведующего кафедрой, которая будет целиком заниматься творчеством Данте. Я надеялась, это место предложат Габриелю. — Краешком глаза Кэтрин увидела, как Джулия заерзала на стуле, и потому торопливо продолжила: — К сожалению, ему этого места не предложили. Гарвардские глупцы пытались выманить меня из моей уютной скорлупы, но я отказалась. Уж не знаю, каким образом в список кандидатов затесался этот жуткий Паччиани. Но ему отказали. Теперь уже известно, кто возглавит кафедру. Сесилия Маринелли. Они выкрали ее из Оксфорда. Хорошо, если вы с нею сработаетесь. Если с вашей диссертацией все будет в порядке, я охотно позвоню Сесилии и сообщу о вашем приезде.

— Спасибо, профессор. Вы очень добры.

— Не стоит благодарности, — отмахнулась Кэтрин.

Обед они доедали молча. Затем Кэтрин встала и принялась убирать со стола, наотрез отказавшись от помощи своей аспирантки. Джулия осталась допивать вино.

Ее огорчало, что Габриель не получил работу, о которой мечтал, и в то же время она облегченно вздыхала, зная, что не столкнется с ним в Гарварде. Его присутствие на кафедре породило бы всевозможные проблемы. Она бы уже не смогла работать бок о бок с ним. Было бы крайне мучительно поддерживать с ним официальные, отстраненные отношения. Пока она в Бостоне, будет намного лучше, если он останется в Торонто. И приглашение на должность завкафедрой профессора Маринелли виделось Джулии милосердием, хотя и суровым.

После кофе и десерта Кэтрин предложила вернуться в маленькую гостиную. Джулия вновь уселась в уютное кресло у камина и с благодарностью приняла от хозяйки рюмочку портвейна. Хотя интерьер дома Кэтрин весьма отличался от квартиры Габриеля, Джулии подумалось, что все специалисты по творчеству Данте обожают выпивать, сидя у камина.

— В Гарварде ваша жизнь начнется с чистого листа. Никто не узнает и малой толики того, что произошло здесь. А до этого времени постарайтесь проявить мудрость и больше не привлекать к себе внимания, — сказала Кэтрин, устремляя на нее пронизывающий, если не сказать суровый взгляд. — Репутация аспирантов, а в особенности аспиранток — материя хрупкая. В университетских кругах и сейчас предостаточно тех, кто склонен считать плоды таланта и упорной работы результатами чьих-то личных предпочтений и продвижения через постель. Хорошо, если вы не подадите ни малейшего повода усомниться в том, что все ваши достижения заработаны честно, посредством усердного труда.

— Профессор Пиктон, клянусь вам, на семинарах по Данте мне не делалось никаких послаблений. Я выкладывалась по полной. Потому он и попросил вас оценить результаты моей работы.

— Уверена, что это так. Но вы обманули меня. Должна вам признаться, это меня немного огорчило. — (Джулия с нескрываемым ужасом смотрела на свою руководительницу.) — Тем не менее я понимаю, почему не удостоилась вашего доверия. Полагаю, Габриель запретил рассказывать мне о ваших отношениях. На него я тоже сердита, однако я перед ним в долгу. Подробностей вам рассказывать не стану. — Профессор Пиктон задумчиво потягивала портвейн, глядя в пространство. — Когда я училась в Оксфорде, у тамошних преподавателей было постыдное обыкновение заводить романтические отношения со студентками. Иногда эти отношения соответствовали современным понятиям о домогательстве. Но бывали и случаи искренней любви. Я видела и то и другое. — Кэтрин уставилась на Джулию немигающим взглядом. — Мне известна разница между мистером Уиллоуби и полковником Брэндоном. Надеюсь, вам тоже.

* * *

На следующий день вечером Джулия пришла к Полу домой. Он пригласил ее на кофе, надеясь выслушать отчет о вчерашнем обеде у профессора Пиктон.

— Семестр закончился. Когда собираешься уезжать?

Джулия отхлебнула кофе:

— Я снимала квартиру до конца июля. Хочу поговорить с домовладельцем, чтобы позволил мне съехать в середине июня.

— После окончания магистратуры?

— Да. Отец обещал помочь с переездом.

Пол поставил кружку на столик:

— В июне я собираюсь в Вермонт. Ты могла бы поехать со мной. Я помог бы тебе перебраться на новое место.

— Отец хочет приехать на выпускную церемонию.

— Тогда поехали все вместе. Вы с отцом погостили бы у нас на ферме пару деньков, а потом мы отправились бы в Бостон устраивать тебя на новом месте. Ты собираешься поселиться в аспирантском общежитии?

— Пока не знаю. Судя по той информации, что мне прислали из Гарварда, поселиться можно будет не раньше августа. Значит, на полтора месяца нужно будет подыскивать жилье.

— У моего приятеля младший брат учится в Бостонском колледже. Давай я поговорю с ним. Спрошу, не знает ли он, где там можно снять жилье в поднаем. Половина населения Бостона моложе двадцати пяти лет. Студентов там — пруд пруди.

— Ты готов мне помочь с переездом и поиском жилья?

— Надеюсь, мне за это заплатят. Пивом. Кстати, я люблю «Кромбахер».

— Думаю, это мне по карману. — Джулия улыбнулась, и они чокнулись кофейными кружками. — Кто там на снимке? — спросила Джулия, указав на фотографию, запечатлевшую двоих мужчин и двух женщин. Фотография стояла на телевизоре, частично заслоненная игрушечным пингвином.

— Девушка слева — это моя младшая сестра Хизер. Рядом — ее муж Крис.

— А кто вторая девушка? — поинтересовалась Джулия, глядя на лицо симпатичной смеющейся молодой женщины, крепко обнимавшей Пола за талию.

— Хм, это Эллисон. — (Джулия тактично ждала пояснений.) — Моя бывшая подруга.

— Понятно, — сказала Джулия.

— Мы с ней остались друзьями. Но она работает в Вермонте, и общение на расстоянии — не по ней. Потому наши отношения и прекратились.

— Хороший ты человек. — Джулия смущенно передвинулась. — Наверное, мне не стоило этого говорить.

Пол поднес ее руку к губам и осторожно поцеловал костяшки пальцев.

— А я думаю, тебе стоит говорить обо всем, что у тебя на уме. Заявляю вполне официально: я тоже всегда считал тебя хорошим человеком.

Джулия улыбнулась и деликатно высвободила руку, чтобы своим жестом не обидеть Пола.

Около полуночи Джулия уснула у него на плече. Оба сидели на футоне почти впритык друг к другу. Пол мысленно представлял себе ощущения, которые он испытал бы, целуя и обнимая Джулию. Он уткнулся лицом в ее волосы и покрепче обнял за талию. Джулия шевельнулась, сонно пробормотала имя Эмерсона и спрятала голову на груди Пола.

Пол понял: нужно принимать решение. Если он намерен и дальше оставаться всего лишь ее другом, в дружбе нет места романтическим чувствам и их надо подавить. Он не может сейчас поцеловать ее или попытаться приласкать. Весьма вероятно, что Джулия и не захочет сближения с ним, даже когда ее разбитое сердце исцелится. Но Джулия нуждалась в друге, нуждалась в нем. Он не бросит ее в столь тяжелое для нее время, хотя ради этого и придется терпеть душевную боль, скрывая свои истинные чувства.

И потому вместо того, чтобы уснуть, держа Джулию в объятиях, Пол осторожно перенес ее в спальню и уложил на кровать. Он накрыл ее простыней и одеялом, убедившись, что ей тепло и уютно. Затем он взял подушку, дополнительное одеяло и отправился в гостиную.

Джулия крепко спала в кровати Пола, а сам он ворочался на футоне, глядя в потолок, и настроение у него было довольно паршивое.

* * *

В то время как Джулия спала в квартире Пола, Габриель сидел в гостиничном номере, глядя на дисплей ноутбука. Джереми Мартин, заведующий кафедрой и его непосредственный начальник, прислал ему очередное лаконичное электронное письмо. Джереми напоминал, сколько личного и политического капитала он вложил в «спасение задницы» Габриеля. Можно подумать, будто Габриель нуждался в постоянных напоминаниях.

Габриель оторвался от компьютера и посмотрел на кольцо, что носил постоянно. Он поборол желание снять кольцо и прочесть слова, выгравированные за внутренней стороне. Вместо этого, он принялся крутить кольцо, проклиная самую последнюю из своих неудач.

Из Гарварда ему прислали вежливое письмо, сообщив, что его кандидатура им не подошла и что на должность заведующего кафедрой они пригласили профессора Маринелли. Его провал был еще одним направлением, где он подвел Джулианну. Однако сейчас этот несостоявшийся взлет карьеры мало что значил для него. Что толку было бы появиться в Гарварде, если она его не простит?

Габриель досадливо выругался. Какой смысл куда-то ехать, к чему-то стремиться, если она его не простит? Даже в отеле Джулия была с ним. На компьютере, в мобильном телефоне, в плеере и в его голове.

Да, в его голове. Он был прав, говоря, что никогда не забудет ощущений, появившихся у него, когда он впервые смотрел на ее нагое тело; не забудет ее глаз, стыдливо опущенных вниз, и ее щек, покрасневших от его возбужденного прикосновения.

Габриель вспоминал, как склонялся над нею, глядя в ее глубокие темные глаза, как она трепетала под ним, как тяжело дышала, раскрыв рубиновые губы, и как распахнулись ее глаза, когда он в нее вошел.

Она вздрогнула. Габриель почему-то помнил все моменты, когда он заставлял ее вздрагивать. А их было много: когда он стыдил ее за бедность, когда впервые нес на кровать, когда прятал свои пальцы у нее в волосах, а она умоляла только не пригибать ей голову. И еще — когда он признался, что согласился пойти на разрыв с нею…

Сколько же раз за ее короткую жизнь он успел причинить ей боль?

Габриель терзал себя, слушая голосовые сообщения, оставленные ею. Он не ответил ни на одно из них. Сообщения становились все более настойчивыми и отчаянными… пока вообще не прекратились. Он был не вправе ее винить. Он понимал: его сообщения ничего ей не объяснят. Объяснение он уместил в одну строчку единственного электронного письма, отправленного ей. Габриель снова открыл это письмо, представляя ее реакцию.

Не пытайтесь контактировать со мной. Все кончено.

С наилучшими пожеланиями,

профессор Габриель О. Эмерсон,
адъюнкт-профессор
кафедры итальянского языка и литературы
Центра медиевистики Торонтского университета

Послышался горький смех, и эхо послушно его повторило. Габриель вдруг понял, что смеется он сам. Такому сообщению она поверит, а другим вряд ли поверила бы. Он ее потерял. Какая надежда ему остается теперь, без нее?

Габриель вспомнил их разговор о романе «Суровое милосердие» — любимой книге Грейс. Из содержания явствовало, что главные герои превратили свою любовь в идола, которому поклонялись и тем самым разрушали себя. Габриель знал: то же сделал и он в отношении Джулианны. Он поклонялся ей, ее существу, уверенный, что обрел в ней свет, способный сиять в потемках его души.

Но он достаточно любил ее, чтобы покинуть и тем самым спасти ее будущее. Покинув же, с отчаянием понял, какой опасный шаг совершил. Больше ему уже никогда не обрести ее любви. Это был горчайший зигзаг судьбы, поскольку любовь к его Беатриче как раз и стала причиной его разрыва с нею.

А как в этой ситуации поведет себя Пол? Наверняка воспользуется возможностью утешить Джулию. И куда заведет подобное утешение…

Габриелю была невыносима мысль о возможной неверности Джулии. Однако по ее посланиям он понимал: она думает, что между ними все кончено. Полу достаточно подставить плечо, на которое она сможет склонить голову, и этот увалень снова вернется в ее жизнь, жилище и мысли.

«Трахатель ангелов».

Единственное утешение, если это можно назвать утешением, Габриель находил, терзая себя музыкой и поэзией. Он нажал кнопку, и номер наполнился голосом Стинга, вновь рассказывающего историю Давида и Батшебы. Музыка кружилась в пространстве комнаты. Габриель глядел на строчки Данте — поэтическое размышление о смерти Беатриче, — и его сердце находило созвучие со словами из «Новой жизни».

Не может сердце, чуждое святыне,
Хоть что-либо о ней вообразить,
Умильным даром слез не обладает.
Но тот изнемогает
В рыданьях, утончая жизни нить,
И утешенья в горести не знает,
Кто видел, как земным она явилась
И как на небесах пресуществилась.
Я изнемог от тяжких воздыханий,
И в отягченной памяти встает
Та, что глубоко сердце поразила
Мое. Я думаю о смерти ранней,
Она одна надежду мне дает,
Она мой бледный лик преобразила.
Когда фантазии жестокой сила
Меня охватывает, мук кольцо
Сжимается, невольно я рыдаю,
Мне близких покидаю,
Стремясь сокрыть смущенное лицо.
И к Беатриче, весь в слезах, взываю:
«Ты умерла? Ты позабыла землю!»
И благостному утешенью внемлю.[24]

Габриель закрыл компьютерный файл и слегка провел пальцем по фотографии прекрасной женщины, служащей фоном его рабочего стола. Через несколько дней он уведомит кафедру о своем уходе, но сделает это один, и рядом не будет Беатриче, способной его утешить. А без нее он, возможно, не устоит перед искушением вернуться к прежним способам, помогавшим ему притуплять боль.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В середине апреля — это была пятница — Джулия переступила порог филадельфийской квартиры Рейчел и Эрона. Поначалу Рейчел собиралась сама прилететь в Торонто и привезти Джулии платье подруги невесты, но загрузка на работе не позволила ей приехать. У нее имелись неиспользованные выходные дни, однако Рейчел хотела их присоединить к будущему медовому месяцу. И тогда Джулия согласилась покинуть свою уединенную «хоббитову нору» и сама полетела в Филадельфию.

Крепко обняв подругу, Рейчел тут же повела ее в гостиную, где кофейный столик был доверху завален образцами и отрезами тканей.

— Стадию планирования свадьбы можно считать оконченной? — спросила Джулия.

— Не совсем, — покачала головой Рейчел. — Но сейчас я хочу поговорить не о свадьбе, а о тебе. — Она окинула Джулию тревожным взглядом. — Знаешь, новость про тебя и Габриеля была для нас как гром среди ясного неба.

— Для меня тоже, — призналась Джулия и вздрогнула.

— Он не желает отвечать ни на звонки, ни на электронные письма. Честно тебе скажу, мы уже устали. Скотт ему тоже написал письмо. Переслал мне. Язвительное до крайности… Кстати, а ты знаешь, что пару недель назад Габриель приезжал в Селинсгроув?

— В Селинсгроув? — оторопело повторила Джулия. — Я думала, он в Италии.

— Зачем ему туда ехать?

— Чтобы закончить свою книгу. Чт